Рассказывая об упражнении «проход по забору», я вскользь упомянул о бамбуковом заборе, который окружает сад моего хозяина. Но если вы решите, будто сразу за ним находится дом соседа Дзиро-тян, вы будете не правы. Да, арендная плата здесь невысокая, но ведь здесь живет сам Кусями-сенсей. И пусть от соседей – Ё-тян и Дзиро-тян – их отделяет один только тонкий забор, это совсем не делает их друзьями. За забором на десять метров тянется пустырь, на окраине которого тесно растут кипарисы. С веранды они кажутся густым лесом, и создается ощущение, что хозяин – отшельник, обитающий среди полей и коротающий дни в обществе безымянного кота. Однако ветви кипарисов не настолько густы, как может показаться, и сквозь них отчетливо видна крыша дешевого пансионата с грандиозным названием «Ракуункан», то есть «Павильон журавлиного роя». Поэтому нелегко представить себе господина в расписанном мной идиллическом одиночестве. Но если то место зовется «Ракуункан», то есть «Павильоном журавлиного роя», то жилище господина вполне заслуживает имени «Гарёкуцу», то есть «Пещера отдыхающего дракона». Имена налогом не облагаются, так что можно выбрать любое звучное название.

Пустырь, шириной около десяти метров, тянется вдоль бамбукового забора с востока на запад, а потом резко сворачивает и огибает северную сторону «Гарёкуцу». А она – источник всех бед. Можно было бы гордо сказать, что дом с двух сторон отгорожен от мира пустырями, но на деле и хозяин, и даже я, его верный слуга кот, немало повозились с этим участком земли. Так же, как и на юге, на самой окраине растут кипарисы, на севере стройным рядом тянутся несколько деревьев павловнии. Диаметр их стволов уже около 30 сантиметров, хозяин мог бы продать их сапожнику и выручил бы неплохие деньги. Но у аренды дома, увы, свои минусы: можно планировать сколько угодно, но сделать ничего нельзя. Да и хозяину жалко. Недавно пришел школьный служитель, срезал ветку, а когда объявился снова – щеголял новенькими деревянными гэта. И, не дожидаясь вопроса, сам похвастался, что из нашей веточки сделал, – хитрый парень. Павловнии у нас есть, да только толку никакого. Говорят, драгоценность, скрытая от глаз, не имеет ценности. То же самое можно сказать о павловнии, которую нельзя срубить. Настоящее «сокровище, сгнившее без пользы». И виноват тут не хозяин, и не я, а домовладелец Дэмбэй. Деревья будто сами шепчут: «Нет ли где сапожника, нет ли где мастера по гэта?» – но тот делает вид, будто ничего не слышит, и приходит только за арендной платой. Я, впрочем, не злюсь на него, так что оставим этот разговор. Лучше вернемся к пустырю – ведь именно он стал источником бед. Только, умоляю, не рассказывайте об этом хозяину. Между нами говоря, первое неудобство пустыря в том, что у него нет ни забора, ни ограды. Все открыто, гуляй, кто хочет, ветер свищет, настоящий проходной двор под ясным небом. Сказать, что забора нет вовсе, будет несправедливо, ведь когда-то он все же стоял. Но чтобы понять, как все вышло, надо вернуться немного назад. Ведь если не знать причины, даже врач не сможет назначить верное лекарство. Поэтому начну свой рассказ с того момента, как мы переехали в этот дом. Летом гуляющий по пустырю сквозняк даже кажется мне приятным, а беспокоиться о ворах нечего, ведь там, где нет денег, не бывает и краж. Поэтому дому моего хозяина вовсе не нужны никакие заборы, изгороди, колья или частоколы. Однако, думаю, все зависит от того, кто живет по ту сторону пустыря – люди или животные. Следовательно, чтобы разобраться в этом, нужно узнать, что представляют собой эти «господа», расположившиеся напротив. Конечно, называть их господами, не зная, люди это или звери, несколько поспешно, но, как правило, в большинстве случаев такое обращение подходит. Ведь нынче и воров называют «господами». Однако речь сейчас идет не о тех, кто доставляет хлопоты полиции. Но, пусть они не доставляют хлопоты полиции, их все равно слишком много. По соседству находится частная средняя школа под названием «Ракуункан» – учреждение, которое ежемесячно берет по две иены, чтобы воспитать восемьсот господ и сделать из них джентльменов. Услышав утонченное название «Ракуункан», можно решить, что там учатся только утонченные господа, но это было бы глубочайшим заблуждением. Доверять этому имени все равно что ждать журавлей в «Ракуункане» или думать, что в «Пещере отдыхающего дракона» обитает кот. Те, кто знает, что среди ученых и преподавателей встречаются такие чудаки, как мой хозяин Кусями, должны понимать, что господам из «Ракуункана» не обязательно отличаться утонченностью. А кто сомневается, пусть поживет у моего хозяина хотя бы три дня и сам убедится.

Как я уже говорил, когда мы только переехали сюда, пустырь не был огорожен. И господа из школы «Ракуункан», словно кот рикши Куро, лениво пробирались в заросли павловнии, разговаривали, ели бэнто, валялись на бамбуковых листьях, занимаясь кто чем. После них оставались останки бэнто, то есть бамбуковые обертки, старые газеты, а то и старые сандалии или гэта, – словом, все, что носит метку «старое». Мой беззаботный хозяин, как ни странно, относился к этому совершенно спокойно и не подал ни одной жалобы. Не знаю, не замечал ли он этого или же просто не хотел упрекать. Тем временем, чем более образованными становились эти господа, тем больше они, видимо, становились господами и постепенно начали продвигаться с северной стороны к южной, словно шелкопряды, жрущие листья. Может, слово «жрущие» не подходит для описания господ, но извините, другого тут не подберешь. Они, словно кочевники пустыни, переселяющиеся вслед за водой и травой, покинули павловнии и добрались до кипарисов, что растут прямо напротив комнаты хозяина. Такое могли позволить себе лишь самые смелые господа. Но спустя всего день-другой их смелость стала дерзостью. Вот они, последствия образования! Они не только показывались в окнах комнаты хозяина, но начали петь прямо под ними. Не помню, что это была за песня, но уж точно не изящное стихотворение в тридцать один слог, скорее какие-то вульгарные куплеты. Удивился не только хозяин, даже я невольно заслушался – талантливы. Однако, вероятно, читатель сам знает, что восхищение и раздражение вполне могут уживаться.

Теперь мне даже жаль вспоминать, что в какой-то момент эти два чувства соединились воедино. Думаю, хозяину тоже было горько, но он, не выдержав, выскочил из кабинета и закричал: «Это не место, куда вам следует соваться! Убирайтесь!» Кажется, он повторил это дважды или трижды. Однако было бесполезно ждать послушания от образованных господ. Прогонишь – снова залезут. Залезут – начинают петь во все горло. Попели – принимаются громко разговаривать. Их разговор, как и подобает господам, состоит из таких изящных слов, как «эй ты» или «че». Говорят, до Реставрации Мэйдзи такими выражениями пользовались разве что носильщики, извозчики и слуги в банях, а теперь, в двадцатом веке, – это единственный язык, который знают образованные господа. Кто-то предполагал, что тут так же, как со спортом: то, что прежде презирали, теперь стало предметом всеобщего восхищения. Хозяин снова выскочил из кабинета, схватил одного из этих господ, особенно ловко владевшего речью, и строго спросил, зачем он сюда влез. А тот, забыв свои изысканные выражения вроде «эй ты» и «че», ответил самым вульгарным образом: «Я думал, что это ботанический сад нашей школы». Хозяин строго наставил его на будущее и выпустил из рук.

Из-за слов «выпустил из рук» можно подумать, что я говорю о черепашонке. Но так оно и выглядело: хозяин действительно схватил того господина за рукав и отчитал. Он полагал, что после такого строгого внушения дело можно считать законченным. Однако еще с давних времен, когда мир населяли боги и богини, ожидания имели привычку не оправдываться, так случилось и сейчас. Теперь господа стали приходить с северной стороны и выходить через главные ворота. Когда слышишь грохот открывающихся ворот, думаешь, что пришли гости, а потом со стороны павловниевых зарослей доносится смех. Обстановка становилась все тревожнее, а плоды образования все нагляднее. Бедный хозяин понял, что справиться с ними невозможно. Тогда он заперся в своем кабинете и с почтением написал письмо директору школы, умоляя его хоть немного обуздать учеников. Директор вежливо ответил, что скоро поставят забор, и попросил подождать. Вскоре пришли несколько рабочих и за полдня возвели между домом и территорией школы решетчатый забор высотой около метра. Хозяин был рад и подумал, что теперь наконец можно вздохнуть спокойно. Но хозяин – человек наивный, ведь от такой мелочи поведение господ, конечно же, не изменилось.

Дразнить людей – занятие забавное. Даже такой кот, как я, иной раз ради развлечения подшучиваю над дочерью хозяина. Поэтому нет ничего странного в том, что господа из школы «Ракуункан» дразнят недогадливого Кусями-сенсея. Пожалуй, только сам объект насмешек остается недоволен. Если разобрать психологию шутки, в ней можно найти два основных фактора. Во-первых, тот, кого дразнят, не должен оставаться равнодушным. Во-вторых, дразнящий должен превосходить силой или числом. Недавно хозяин вернулся из зоопарка и с воодушевлением рассказывал, как видел ссору верблюда и маленькой собачонки. Она, как вихрь, носилась вокруг верблюда и яростно лаяла, но могучий горб оставался неподвижным, не обращая ни малейшего внимания. Сколько бы собачонка ни лаяла, ни бесилась, верблюд не замечал ее, и та в конце концов бросила это занятие. Хозяин, смеясь, говорил, что не зря верблюда называют бесчувственным. Но это как раз удачный пример. Как бы искусно ты ни дразнил противника, если он ведет себя как верблюд, ничего не выйдет. Ничего не выйдет и если противник слишком силен, как лев или тигр: попробуешь подшутить, и тебя тут же разорвут. Настоящее удовольствие возникает, только когда дразнишь кого-то, а он злится, скалит зубы, но ничего не может поделать. Чувствуешь особое удовлетворение. Но почему так? Причин много. Прежде всего, это отличное средство от скуки. Когда становится совсем тоскливо, человек готов даже пересчитать каждый волосок собственных усов. Говорят, что какой-то заключенный, измученный бездельем, проводил дни, рисуя на стене своей камеры один треугольник за другим.

В мире нет ничего труднее скуки. Без волнующих душу событий жизнь становится тягостной. А дразнить – это, по сути, один из способов взволновать душу ради забавы. Но для этого нужна чужая реакция: злоба, раздражение, расстройство, если ее нет, то и удовольствия не получишь. Поэтому с давних времен к подобным развлечениям тянутся либо люди, склонные к скуке, вроде глупых даймё, не понимающих чувств других, либо мальчишки с детским, неразвитым умом, которые не знают, куда деть свою энергию. Кроме того, это самый простой способ доказать свое превосходство. Конечно, можно показать силу, убив, ранив или погубив человека, но такие поступки уместны лишь тогда, когда сама цель – убить, ранить или погубить. Превосходство в таких случаях – всего лишь побочный результат. А если хочется показать свою силу, но не причинять особого вреда, то дразнить лучше всего. Но все равно нужно нанести некоторый вред – иначе не получится. Быть уверенным в своем превосходстве втихую – не так интересно и не удовлетворяет. Человек склонен полагаться на самого себя. Даже в тяжелые времена он все равно хочет верить в свои силы. Поэтому ему не терпится доказать другим, что он надежен, что на него можно положиться. А простые неразумные люди, те, кто не уверен в себе и склонен к тревоге, хватаются за любую возможность, чтобы хоть как-то подтвердить свое превосходство и самоутвердиться.

Та же психология свойственна мастеру джиу-джитсу, который время от времени бросает кого-нибудь на землю. Мастера этого боевого искусства – люди подозрительные, мечтают хоть раз встретить кого-то слабее себя, простого дилетанта, и бросить его на землю. И такие люди гуляют по миру.

Есть, конечно, и другие причины, по которым дразнить человека так весело, но я их опущу, чтобы не растягивать рассказ. Если вас заинтересовала моя точка зрения, приходите с коробочкой кацуобуси[72] – я с радостью все объясню.

В общем, делая вывод из всего сказанного, я считаю, что лучше всего дразнить горных обезьян и школьных учителей. Конечно, сравнивать учителя с обезьяной не слишком-то почтительно. Нет-нет, это унижает не обезьяну, а учителя. Однако ничего не поделаешь, сходство уж слишком заметное. Как известно, горных обезьян в зоопарке держат на цепи. Они не могут тебя поцарапать, сколько бы ни скалили зубы и ни грозили визгами. А учителей держат не на цепи, а на зарплате. Их можно дразнить сколько угодно, ведь они не уволятся или не начнут бить учеников. Если бы у них хватало мужества, они бы и не стали учителями, не взялись бы нянчиться с учениками. Мой хозяин – учитель. Не из школы «Ракуункан», но все же учитель, а значит, человек, которого с легкостью можно дразнить: удобно, безопасно и без последствий. Ученики его школы – мальчишки. Для них дразнить – способ поднять свой авторитет, право, приобретенное в процессе образования. Более того, ввиду отсутствия прочих дел, они не знают, куда деть избыток энергии, особенно во время каникул. Так что все весьма естественно: хозяин сам собой становится объектом насмешек, ученики – насмешниками. И в этом нет ничего нелогичного. А сердиться на них крайне глупо. И теперь я подробно расскажу, как господа из «Ракуункана» дразнили хозяина и насколько глупо он повел себя в ответ.

Вам, вероятно, известно, что такое бамбуковый забор. Его легко изготовить, он аккуратно выглядит и пропускает ветер. Да и я могу свободно проходить туда и обратно между прутьями, так что мне все равно, есть он или нет. Однако директор школы построил изгородь вовсе не для кошек. Он нанял мастеров, чтобы обнести территорию и не позволить своим воспитанникам, благородным юношам, пролезать туда, куда им не положено. И правда, человеку сквозь него не пройти. Сквозь отверстия шириной в двенадцать сантиметров не смог бы пролезть даже знаменитый китайский фокусник Цян Шицзунь. Так что забор оправдывает свое назначение.

Неудивительно, что мой хозяин, увидев его, обрадовался: «Вот теперь-то все будет в порядке». Но в его рассуждениях была огромная брешь – больше, чем дыры в заборе, через нее могла бы проплыть гигантская рыба, способная проглотить лодку. Он предположил, что никто и не подумает перелезть через него. Господа из гимназии, воспитанные люди, не станут нарушать его покой, когда он прочертил границу – пусть и очень примитивную. Позже, на мгновение усомнившись в своей логике, он решил, что ничего страшного не случится, если кто-то один все-таки проникнет внутрь. Но в конце концов он полностью отверг опасность вторжения, подумав, что ни один мальчишка не пролезет сквозь дыры. Конечно, только кошки могут пролезть в маленькие дыры, но вот перелезть или перепрыгнуть – дело пустяковое. И для тела разминка, и для духа развлечение.

На следующий день после установки забора они снова пришли на пустырь. Правда, не заходили сильно вглубь: при возможной погоне нужно успеть убежать, поэтому, рассчитав время, они слонялись там, где хозяин не мог их поймать. Тот сидел в своей комнате и, разумеется, не замечал их. Теперь их можно было увидеть только из окна гостиной или из окошка уборной. В уборной хорошая точка обзора, но поймать их не получится, остается только ругаться через оконные решетки. Если хочешь выскочить из гостиной, то они услышат шаги и сбегут прежде, чем их поймаешь. Так браконьерская лодка подплывает к тюленю, греющемуся на солнышке. Хозяин, понятно, не дежурит в гостиной и не готов выскакивать при малейшем шуме. Ради такой деятельности ему пришлось бы уволиться с работы и освоить новую профессию. Его невыгодное положение очевидно: из кабинета слышны только голоса врагов, но их не видно, из окна уборной их видно, но до них не дотянуться. Враги, почуяв его слабость, применили простую военную хитрость: как только хозяин запирался в кабинете, они начинали галдеть и шуметь. Были такие, которые специально говорили громко, чтобы подразнить хозяина. И говорили так, что было непонятно, откуда доносится голос – с той стороны забора или этой. Когда хозяин выбегал из гостиной, они либо перепрыгивали обратно, либо делали вид, что ни при чем. А когда хозяин направлялся в уборную… (Я, признаться, не считаю частое употребление этого неприличного слова чем-то достойным. Напротив, это мне весьма неприятно, но, описывая эту «войну», иначе не обойтись.) Так вот, стоит им заметить, что хозяин зашел туда, как они начинали бродить возле павловнии – нарочно, чтобы попасться ему на глаза. Если хозяин, не выдержав, кричал из уборной так громко, что его голос разносился по всей округе, враги без капли смятения, спокойно и величаво отступали на свою базу. Такая тактика заводила хозяина в тупик. Вот он, уверенный, что они здесь, выбегал с тростью наперевес – а там никого. Вот разуверялся в их присутствии, выглядывал в окно – а они тут как тут. Хозяин то выходил на улицу, то выглядывал из уборной, то выходил на улицу, то выглядывал из уборной и так без конца. Вот уж правда, устал от бесполезных хлопот. Он так разгорячился, что уже трудно понять, кто он – учитель или воин. И именно в тот момент, когда его раздражение достигло пика, произошло следующее событие.

Большинство происшествий, как известно, случается из-за умопомрачения. Иероглифы, которыми пишется это слово, буквально означают «подниматься против течения». В этом никто не сомневается – ни Гален, ни Парацельс, ни даже старомодный китайский врач Бянь Цюэ. Вопрос лишь в том, куда именно и что именно поднимается вверх. По древнему европейскому преданию, внутри человека циркулируют четыре жидкости. Первая – гнев: когда она поднимается вверх, человек сердится. Вторая – тупость: поднявшись, она блокирует нервы, не позволяя им передавать сообщения в мозг. Третья – печаль, порождающая уныние. И, наконец, кровь, наполняющая силой руки и ноги. Но со временем, в ходе развития человеческой культуры три первые жидкости как-то незаметно исчезли, и теперь, говорят, по телу циркулирует только кровь. Стало быть, ум помрачается, когда именно она поднимается вверх.

Количество крови у всех одинаковое. Некоторые отклонения обусловливаются особенностями характера, но в среднем на человека приходится примерно десять литров. Когда вся эта кровь поднимается вверх, верхняя часть тела начинает энергично функционировать, а все остальные части, обделенные кровоснабжением, остывают. Также во время беспорядков полицейские сбегаются в участок, и на улицах не остается ни одного. С медицинской точки зрения это можно назвать полицейское умопомрачение. Чтобы исцелить умопомрачение, кровь нужно снова равномерно распределить по всему телу. Ее нужно спустить обратно. Для этого существует много способов. Говорят, некий покойный господин прикладывал к голове мокрое полотенце и грелся у котацу. То же пишут в трактате «Шан-хань-лунь»[73]: «Холодная голова и теплые ноги – залог здоровья и долголетия, поэтому мокрое полотенце нужно прикладывать каждый день». Если это не помогает, можно попробовать метод, которым пользуются монахи. Странствующие монахи, не имеющие постоянного пристанища, всегда ночуют под деревьями или на камнях. И делают они это не ради суровой аскезы, а чтобы остудить жар, сбить подъем крови – тайный прием, который, по преданию, шестой патриарх изобрел, толча рис. Если сесть на камень, зад, естественно, замерзает. Зад охлаждается, жар спадает. Таков естественный порядок, в котором нет повода сомневаться. Таким образом, способов сбить подъем крови немало, но жаль, что пока не найдено хорошего способа его вызвать. В большинстве случаев умопомрачение – вещь вредная и бесполезная, но иногда нельзя судить сгоряча. В некоторых профессиях без него никак. Больше всех его ценят поэты. Для них оно как пароходу уголь: вылечившись от умопомрачения хотя бы на день, поэт превращается в обыкновенного человека, способного только сидеть сложа руки и есть рис. Правда, умопомрачение – это, по сути, иное имя безумия, и потому, чтобы не показаться безумцами, поэты между собой называют это состояние вдохновением. Они, будто по сговору, торжественно повторяют: «вдохновение», «вдохновение», словно это нечто священное. Но это лишь слово, придуманный ими обман, а по сути самое настоящее умопомрачение. Платон согласился с ними, назвав это состояние «священным безумием», но, каким бы священным оно ни было, никто не воспримет безумца всерьез. Поэтому пусть они лучше используют новомодное название «вдохновение», словно чудодейственное лекарство. Однако, как камабоко делается из ямса, как статуя Каннон вырезана из дерева, как Камонамбан[74] готовится из птицы, а «говяжье рагу» в дешевой гостинице – из конины, так и вдохновение на деле не что иное, как простое умопомрачение. А умопомрачение – значит временное безумие. То, что таких людей не отправляют в лечебницу в Сугамо, объясняется лишь тем, что их помешательство временно. Но вот создать его – дело нелегкое. Сделать человека сумасшедшим на всю жизнь гораздо проще, чем превратить его в безумца лишь на то время, пока он держит перо и пишет. Даже для самого искусного Бога это слишком тяжело, и боги отказываются помогать. А когда боги отказываются, приходится справляться самому.

Так, с древних времен и до сих пор «искусство умопомрачения», как и «искусство избавления от умопомрачения», мучает умы ученых. Один ради вдохновения ел по двенадцать вяжущих фруктов в день. Он верил, что вяжущие фрукты вызывают запор, а запор непременно приводит к умопомрачению. А другой, схватив флягу с саке, прыгал в горячую ванну. Он считал, что потребление саке в горячей воде обязательно приведет к умопомрачению. Если и это не поможет, стоит принять ванну из вина, и эффект налицо. К сожалению, денег на такой эксперимент у него не было, и он умер, так и не проверив свою гипотезу. Позже появился третий, которому пришло в голову, что если подражать древним, то, может быть, вдохновение проявится само собой. По его теории, копируя чьи-то позы и движения, можно приблизиться и к душевному состоянию этого человека. Если болтать вздор, как пьяница, незаметно сам становишься похожим на пьяного, а если сидеть в дзадзэн, терпеливо ожидая, пока догорит палочка благовоний, почувствуешь себя монахом. Следовательно, если подражать великим мастерам прошлого, вдохновляться так же, как они, – ум обязательно помрачится.

Говорят, Виктор Гюго обдумывал замыслы романов, лежа на палубе яхты. Значит, стоит подняться на корабль и посмотреть в голубое небо, чтобы наступило умопомрачение. А Стивенсон, как рассказывают, писал, лежа на животе. Стало быть, если лечь и взять в руки перо, кровь непременно хлынет к голове.

Люди придумывали самые разные способы, но никто еще не добился успеха. Пока что искусственно вызвать умопомрачение невозможно. Это досадно, но ничего не поделаешь. Однако несомненно, что рано или поздно наступит время, когда вдохновение можно будет вызывать по своей воле, и я всем сердцем желаю, чтобы этот день пришел как можно скорее во благо человечества.

Полагаю, что объяснений об умопомрачении уже достаточно, и теперь наконец можно перейти к самим событиям. Однако перед каждым великим происшествием непременно случается малое. Излагать лишь крупные события и упускать мелкие – давний недостаток историков.

С каждым мелким случаем мой хозяин все сильнее впадал в умопомрачение, и в конце концов это привело к большому событию. Поэтому, если не проследить логику, трудно будет понять, до какой степени он сошел с ума. А если этого не понять, то его безумие останется пустым звуком, и люди, пожалуй, решат, что ничего особенного и не было. Если уж он впал в умопомрачение, то по меньшей мере хочется, чтобы люди признали его умопомрачение великолепным. События, о которых я теперь расскажу, велики они или малы, вовсе не приносят ему чести, но если сами они позорны, то пусть хотя бы его умопомрачение будет настоящим, подлинным, не уступающим ничьему. Мой хозяин не обладает особыми достоинствами, которыми мог бы похвастаться. Так что если ему и стоит чем-то гордиться, то разве что своим умопомрачением, ведь больше о нем писать нечего.

Войска противника, сидящие в школе «Ракуункан», недавно изобрели новые «дум-дум» снаряды и во время десятиминутного перерыва или после уроков ожесточенно открывали артиллерийский огонь по пустырю на северной стороне. Эти снаряды в просторечии зовутся просто мячами, а запускают их во «вражеский лагерь» с помощью большой палки, вроде песта. Конечно, как бы они ни стреляли, с площадки «Ракуункана» до моего хозяина, запершегося в своем кабинете, мяч не долетит. Враги, разумеется, сами понимают, что расстояние слишком велико, но именно в этом и состоит их военная хитрость. Ведь говорят, что при осаде Порт-Артура флот вел непрямую стрельбу и добился великих успехов. Стало быть, даже мяч, скатившийся на пустырь, способен принести определенный результат. А уж когда при каждом выстреле все войско, собравшись, оглушительно устрашающе ревет, эффект становится несомненным. От ужаса у моего хозяина сжимаются сосуды в руках и ногах, а кровь, мечущаяся от волнения, приливает к голове. Что и говорить, расчет врага весьма искусен.

Говорят, в Древней Греции жил писатель по имени Эсхил. У него, как и у всех ученых писателей, была «ученая голова», то есть лысая. Почему же их головы лысеют? Очевидно, из-за недостатка питания: волосам просто не хватает жизненных сил, чтобы расти. Ученые писатели ведь больше всех напрягают голову и почти всегда бедны. Потому-то у них выпадают волосы. Так что писатель Эсхил, естественно, тоже не мог не облысеть. У него была совершенно гладкая, блестящая, словно плод кумквата, голова. Однажды Эсхил шел по улице вместе со своей единственной головой – ведь головы не сменишь, как костюмы, они не бывают будничными и парадными. Он ничего не надел, чтобы убрать лысину. В этом-то и заключалась его ошибка. Как известно, лысая голова отражает солнечные лучи. И раз уже на высокие деревья налетает ветер, то и на блестящую голову должно что-нибудь налететь. В это время над Эсхилом кружил орел, сжимая в когтях живую черепаху. Черепахи, конечно, вкусные, но с древнегреческих времен обладают твердым, как камень, панцирем. Как бы ни хотелось добраться до лакомого мяса, а панцирь не снимешь. Конечно, креветок так и жарят целиком, но до сих пор никто не говорил о целиком зажаренных черепахах. И вот орел, почти отчаявшись, не зная, что делать со своей добычей, вдруг заметил, как внизу что-то блеснуло. «Вот удача! – подумал он. – Если бросить черепаху на этот блестящий объект, панцирь непременно расколется. Тогда останется только спуститься и съесть содержимое». Так он и сделал, прицелился и сбросил черепаху с высоты прямо на голову Эсхила. К несчастью, голова писателя оказалась мягче черепашьего панциря. Лысина разбилась вдребезги, и знаменитый Эсхил погиб ужасной смертью.

Но если подумать, мне непонятна психология орла. Знал ли орел, что это голова писателя, или перепутал ее с голой скалой? В зависимости от ответа на мой вопрос, нужно решить, можно ли сравнить его с врагами из «Ракуункана». Голова моего хозяина не сияет так, как голова Эсхила или именитых ученых, но если его комната всего в шесть татами носит гордое название «кабинет», а дремля, он все же склоняется над тяжелой книгой, его следует причислить к роду ученых писателей. А отсутствие лысины у хозяина означает лишь то, что время еще не пришло. Я уверен, ему судьбой предписано облысеть, а значит, на его голову непременно что-нибудь упадет. Выходит, что обстрел его головы учениками «Ракуункана» – весьма своевременный и продуманный план. Если враг продолжит обстрел две недели, то от страха и мучительного волнения в голову хозяина перестанут поступать все необходимые витамины, и она станет похожей на кумкват, чайник или медный кувшин. Если это продолжится еще две недели, то кумкват расплющится, чайник потечет, а медный кувшин даст трещину. И только Кусями может продолжать борьбу с врагом, не думая о таких очевидных последствиях.

Однажды днем я, как всегда, вздремнул на веранде. Мне снилось, что я стал тигром. Я велел хозяину принести курятину, и он, дрожа от страха, пришел, держа ее на подносе. Потом пришел Мэйтэй. Я заявил ему, что хочу гусятины, но он, как обычно, рассмеялся, сказав, что соленые печенья с маринованной редькой на вкус как гусь. Я широко раскрыл пасть и зарычал, чтобы его напугать. Мэйтэй побледнел и испуганно пробормотал: «Как мне быть? Ресторан Ямасита, где подают блюда из гуся, уже закрыт». – «Ну что уж тут, – проговорил я, – неси говядину. Беги в Нисикаву, да чтобы без полкило филе не возвращался! Да поскорее, иначе я тебя съем». И он убежал. Внезапно мое тело выросло, я растянулся по всей веранде и стал караулить его возвращение, когда кто-то громко завопил, и сон оборвался прежде, чем мне довелось отведать желанную говядину. И хозяин, которого я только что видел во сне пресмыкающимся передо мной, вдруг выскочил из уборной, пнул меня в бок, наспех натянул деревянные гэта и со всех ног кинулся в сторону «Ракуункана». Я сжался из тигра обратно в кота, от этого стало неловко и смешно, но из-за ярости хозяина и боли от пинка я тут же позабыл о тигре. Тогда мне пришло в голову, что будет забавно посмотреть, как хозяин наконец выйдет на бой с врагом, и, превозмогая боль, я последовал за ним. Тут хозяин закричал: «Вор!» – и я увидел юнца лет восемнадцати в фуражке, который перелезал через забор. «Успеет?» – гадал я, но фуражка юнца уже мелькала вдали, и он мчался к своей базе, словно быстроногий бог Идатэн. Хозяин, видя, что вор выбежал на свою территорию, снова громко выкрикнул: «Вор!» и бросился за ним. Однако чтобы догнать врага, хозяину самому нужно было перелезть через забор. Если бы, преследуя вора, он повторил все, что делал вор, то он сам стал бы вором. Как я уже говорил, хозяин – большой мастер в умопомрачении: поддавшись порыву, он был готов гнаться за вором, даже если сам превратится в одного из них, и, не думая возвращаться, подбежал вплотную к забору. И вот, когда оставалось только перепрыгнуть, из рядов противника неторопливо выступил офицер с бородкой. Оба остановились по разные стороны забора и начали о чем-то переговариваться. Прислушавшись, я понял, что их диалог был совершенно бессмысленным.

– Это ученик нашей школы.

– Как может ученик школы позволять себе вламываться во двор чужого дома?

– Туда случайно залетел мяч.

– Почему же не попросил разрешения, прежде чем пойти за ним?

– Я поговорю с ним.

– Ну если так, то ладно.

Я ждал от переговоров зрелища, настоящего поединка дракона с тигром, а они закончились так. Прозаично и спокойно. Героизм хозяина выражался только в его пыле, но когда дело доходит до решающего момента, финал одинаков. Я вспомнил, как недавно сам превратился из тигра в кота. Вот это было то самое «малое происшествие». А по логике, после малого надо непременно рассказать и о великом.

Хозяин раздвинул сёдзи в гостиной, лег на живот и, кажется, погрузился в раздумья, должно быть, разрабатывает план обороны против врага. В «Ракуункане», видно, шел урок; на школьном дворе тихо, как никогда. Только из одного класса доносилась лекция по этике, так громко, будто ее вели у меня под носом. Голос звучал уверенно, прислушавшись, я понял, что это тот самый офицер с редкой бородкой.

– …Итак, общественный порядок – вещь важная. В любой стране, будь то Франция, Германия или Англия, он должен соблюдаться. Более того, даже самый подлый и низкий человек уважает его. Грустно признать, но в этом отношении мы, японцы, пока не можем тягаться с иностранцами. Кто-то может подумать, будто «общественный порядок» – что-то привезенное из-за границы, однако это большое заблуждение. Один мудрец древности сказал, что благородный муж обязательно добьется своей цели. Именно это и есть, по сути, источник общественного порядка. Я сам человек, и порой мне хочется громко пропеть что-нибудь. Но если во время учебы я услышу, как в соседней комнате кто-то распевается, то не смогу читать книгу. Поэтому, даже тогда, когда мне кажется, что громкое чтение вслух – скажем, отрывка из «Антологии Танской поэзии» – подняло бы мне настроение, я все равно воздерживаюсь; если рядом живет кто-то, кому это помешает, я не хочу случайно помешать ему. В такие моменты я всегда сдерживаюсь. Именно поэтому вы, господа, тоже прикладывайте усилия, чтобы соблюдать общественный порядок и ни в коем случае не делайте того, что, по вашему мнению, может мешать другим…

Хозяин внимательно слушал лекцию, но вдруг он ухмыльнулся. Я должен объяснить смысл этой улыбки. Это была вовсе не скептическая ухмылка. Хозяин вовсе не такой злой человек, а просто не слишком умный. Почему он улыбнулся? Он улыбнулся от радости. Учитель этики давал серьезное наставление, и хозяин был уверен, что теперь снаряды «дум-дум» больше не будут лететь через забор. Он полагал, что на его голове еще долго будут расти волосы, и, хотя умопомрачение не утихнет сразу, со временем все вернется в норму. Ему не придется брать мокрое полотенце, греться у котацу, ночевать под деревом или на камне – все вернется в норму. Потому он улыбнулся. Естественно, хозяин отнесся к этой лекции со всей серьезностью, ведь это он даже в двадцатом веке считал, что любой долг нужно вернуть. Вскоре лекция закончилась, а вместе с ней и занятия в других классах. Тогда восемьсот учеников, до этого запертых в душных кабинетах, заорали боевой клич и вырвались из здания. Они походили на пчел, покидающих разоренный улей. С гулом и визгом они хлынули из окон, дверей и щелей – из малейшей дыры, каждый стремился вырваться первым. Так началось «великое происшествие».

Сначала объясним, как устроено построение. Ошибочно думать, будто в такой войне не бывает ни порядка, ни расстановки. Обычные люди, услышав слово «война», сразу вспоминают сражения на реке Шахэ под Мукдэном или Порт-Артур, словно других войн не существует. А поэтичные варвары воображают Ахиллеса, волочащего тело Гектора вокруг стен Трои, или Чжан Фэя[75], секирой преградившего путь милионному войску Цао Цао. Воображать можно что угодно, но неправильно считать, будто других войн не было. Подобные глупые сражения, может быть, и происходили в древние невежественные времена, но в современном мирном Токио, в центре имперской столицы, такое дикое зрелище может только присниться. Даже самые крупные беспорядки заканчиваются поджогом полицейских будок. Поэтому войну между хозяином пещеры Гарёкуцу, Кусями, и восьмьюстами доблестными бойцами школы «Ракуункан» следует считать одним из величайших сражений со времени основания Токио. Даже в «Цзо-чжуане»[76], описывая битву при Яньлине, сначала говорилось о построении противника – все искусные повествователи говорили о нем. Так что нет ничего странного, что и я начну с него.

Отряд выстроился линией перпендикулярно забору – те, кто должен был выманить хозяина на линию боя. «Сдается!» – «Нет, нет, не сдается!» – «Так никуда не годится!» – «А ну выходи!» – «Сдался, может?» – «Должен не сдаться!» – «Полай!» – «Гав-гав!» – «Гав-гав!» – «Гав-гав-гав-гав!»

И вся колонна испустила боевой клич. Немного правее, со стороны школьного двора, артиллерийский отряд занял выгодную позицию и развернул свои орудия. Перед пещерой Гарёкуцу стоял офицер и целился. За ним на расстоянии десяти метров стояли другие. Так, выстроенные в одну линию и обращенные друг к другу, они напоминали артиллеристов, готовых к бою. Кто-то скажет, это вовсе не подготовка к сражению, а всего лишь тренировка по бейсболу. Я, признаться, безграмотный и не понимаю, что такое бейсбол. Однако, по слухам, это игра, завезенная из Америки и ставшая теперь самым модным развлечением. Америка – страна, где постоянно изобретают что-то причудливое, так что неудивительно, что эту игру можно принять за артиллерийские учения. Возможно, они даже из добрых побуждений научили японцев игре, которая досаждает всем соседям. Вероятно, американцы искренне считают это всего лишь спортом. Но если даже в виде игры бейсбол так тревожит окружающих, что будет, если использовать его в военных целях? Я своими глазами видел, как игроки вели себя так, будто начинают артиллерийский обстрел. В конце концов, все зависит от названия. Если существуют люди, прикрывающие обман благотворительностью или называющие умопомрачение вдохновением, то и под видом бейсбола вполне может скрываться война.

Наверное, человек, говоривший о простой тренировке, имел в виду другой бейсбол. Тот бейсбол, который я сейчас опишу, – бейсбол, использованный только в нашем случае, то есть осадная артиллерия. Теперь я расскажу, как запускают «дум-дум» снаряды. Один из выстроенных в прямую артиллеристов берет снаряд в правую руку и бросает его в сторону прицеливающегося человека. Стороннему наблюдателю непонятно, из чего сделаны эти снаряды: это похоже на твердый круглый каменный шарик, аккуратно завернутый в кожу и сшитый. Как уже говорилось, когда снаряд покидает руку и свистит по воздуху, стоящий напротив наконец поднимает свой деревянный пест и отбивает его. Иногда он промахивается и снаряд сбегает, но чаще он отскакивает с громким звуком. Сила удара огромна, он легко мог бы раздавить голову хозяина с его слабым желудком. Артиллеристов не так много, но вокруг всегда толпятся зеваки и запасные игроки. Как только пест попадает в шар, сразу же раздаются крики: «Видите, попал!», «Достаточно или хотите еще?», «Впечатляет, да?», «Сдаетесь?» Люди хлопают в ладоши и шумят.

Ладно бы все ограничивалось лишь громкими ударами, но отбитый снаряд в одном случае из трех непременно откатывается прямо на территорию Гарёкуцу. Если он не окажется внутри, замысел нападения не выполняется. «Дум-дум» снаряды ныне производят во многих местах, но они довольно дорогие, и во время войны нельзя рассчитывать, что поставки будут неограниченными. Обычно на один отряд приходится один-два снаряда, и нельзя расходовать эти ценные боеприпасы так легко.

Поэтому у них есть отряд «сборщиков пуль», задача которого подбирать упавшие снаряды. Если место падения удобное, подобрать их – пустяк. Но если шар укатился по лугу или в чей-то двор, вернуть его уже не так просто. Но если в нормальном бейсболе стреляют в сторону удобных мест, то в военном все наоборот. Цель тут – не игра, а война, и потому чем больше «дум-дум» снарядов упадет во двор хозяина, тем лучше. Когда они падают туда, приходится подбирать снаряды, а самый простой способ попасть внутрь – перелезть через бамбуковый забор. Но если при этом устроить шум у забора, хозяин разозлится. Придется снимать шлем и капитулировать, а хозяин от волнения и нервов начнет лысеть.

Только что выпущенный снаряд, не промахнувшись, пересек забор, сшиб нижние листья павловнии и плюхнулся на вторую линию нашей обороны – веранду. Раздался очень громкий звук. Первый закон Ньютона гласит: «Всякое тело сохраняет равномерное прямолинейное движение, пока воздействие со стороны других тел не заставит его изменить это состояние». Если бы все происходило по этому закону, голова хозяина разделила бы участь головы Эсхила. К счастью, однако, вместе с первым законом Ньютон сформулировал и второй: «Изменение движения тела пропорционально приложенной силе и происходит в том направлении, в котором была приложена сила». Трудно вникнуть во все тонкости, но тот факт, что «дум-дум» снаряд, перелетев через забор и разорвав сёдзи, не разбил голову хозяина, – несомненно заслуга законов механики. Вскоре, как и ожидалось, раздались звуки вторжения: противники раздвигали траву палками и переговаривались: «Здесь?» – «Нет, левее».

Когда враги забираются во двор хозяина, чтобы подобрать «дум-дум» снаряды, они непременно начинают громко кричать. Ведь если войти тайком и осторожно забрать снаряд, главная цель – подразнить хозяина – не будет достигнута. Забрать «дум-дум» снаряды, конечно, важно, но позлить хозяина – куда важнее. Обычно они сразу видят, куда именно упал снаряд: они слышали звук удара, знают участок земли и почти точное место попадания. Так что при желании могли бы спокойно подойти и забрать. По определению Лейбница, пространство – это порядок сосуществования событий. Буквы в алфавите всегда идут в определенном порядке, под ивой непременно живет вьюн, а летучие мыши показываются вечером – все в мире имеет свой привычный порядок. Мяч, может, и не должен перелетать через забор, но для тех, кто день за днем бросает его в чужие дворы, это уже стало естественной частью окружающего пространства. Стоит лишь бросить взгляд – и все ясно. А весь этот шум и крики – не что иное, как продуманная уловка, чтобы вызвать хозяина на бой. В таком положении, каким бы пассивным ни был хозяин, ему пришлось отреагировать. Тот самый хозяин, который еще недавно улыбался, слушая в комнате лекцию по этике, вдруг поднялся и с решительным видом яростно бросился вперед. В мгновение ока он схватил одного из нападавших. Для него это было большим достижением, несомненным успехом, но, приглядевшись, он увидел, что поймал ребенка лет четырнадцати. Он не годился в противники для бородатого хозяина. Хозяину и этого оказалось достаточно, он, заставив извиняться, потащил мальчишку на веранду.

Здесь уместно сказать пару слов о хитрости противника. Враг, помня о вчерашней сцене, думал, что раз так, хозяин непременно снова выйдет на бой. И дело могло бы обернуться серьезными неприятностями, если бы он поймал какое-нибудь вышестоящее лицо. Лучше уж послать за мячом младшеклассника. Пусть хозяин возьмет ребенка в плен, за что ему придется оправдываться. Это не повредит чести школы, а только опозорит хозяина.

Так рассуждал враг, и, смею заметить, рассуждал вполне здраво. Лишь одно они упустили – не приняли в расчет, что их противник не обычный человек. Будь хозяин человеком рассудительным, он бы и вчера не бросился наружу. Ведь умопомрачение заставляет человека забыть о правилах и потерять рассудок. Нельзя назвать помрачением состояние, когда еще видишь разницу между женщиной и ребенком, рикшей и конюхом. Нет, настоящее умопомрачение – это когда можешь взять в плен младшеклассника и держать его как военного заложника. Жалко, конечно, пленника: он всего лишь забирал мяч по приказу старших, но не повезло – попался на глаза необычному врагу, гению умопомрачения. Он не успел сбежать, был схвачен за руку и поставлен на веранде на виду у всех. В таком случае вражеской армии не пристало спокойно взирать на этот позор. Один за другим они перелезли через забор и, пройдя через ворота, ворвались во двор. Их было около дюжины, они шеренгой выстроились перед хозяином. Большинство было без курток, кто-то закатывал рукава белой рубашки и складывал руки на груди, кто-то в застиранных бумазеевых блузах, а кто-то щеголял в полотняных рубашках с черной окантовкой и с черными иероглифами. Во всех них виднелась сила, смуглая кожа, крепкие мускулы, словно они только что прибыли из Сасаяма[77] в провинции Тамба. И такие люди коротают свои дни за учебой. Они были бы куда полезнее в качестве рыбаков или лодочников. Все, как один, стояли босые, в штанах, закатанных до колен, и выглядели так, будто собирались тушить пожар. Они выстроились перед хозяином, никто не произнес ни звука. В течение некоторого времени стороны молча смотрели друг на друга, в их взглядах скользила едва уловимая угроза.

– Вы что, воры? – спросил хозяин. Он был зол. Раздавленный им во рту «шарик злобы»[78] заставлял дым вырываться из ноздрей. Наверное, нос маски дракона был создан по образцу человеческого лица в гневе, иначе он не мог быть таким жутким.

– Нет, мы не воры, – ответили ученики. – Мы ученики школы «Ракуункан».

– Врете! Ученики школы не вламываются в чужие дворы без разрешения.

– Но посмотрите, на нас фуражки с эмблемой школы.

– Подделка, должно быть. Если вы ученики «Ракуункана», зачем ворвались ко мне?

– Мяч залетел сюда.

– Зачем вы его сюда забросили?

– Он сам залетел.

– Вот наглецы!

– Впредь будем осторожны, пожалуйста, простите нас.

– Почему я должен прощать людей, которые перелезли через мой забор и вторглись в мой двор?

– Но мы ведь ученики «Ракуункана», – возразили они.

– Какого класса?

– Третьего.

– Точно?

– Да.

Он оглянулся внутрь и позвал: «Эй, иди сюда». Из-за раздвижной двери выглянула кухарка.

– Иди в «Ракуункан» и приведи кого-нибудь.

– Кого?

– Кого угодно.

– Хорошо.

Но из-за того, что сцена во дворе казалась ей странной, поручение – непонятным, а происходящее с самого утра – нелепым, она стояла на месте и посмеивалась. Хозяин считал, что ведет великую войну. Но его кухарка, которая должна была занимать его сторону, не только отнеслась ко всему неуважительно, но и улыбнулась, услышав распоряжения, что лишь усиливало его возмущение.

– Я сказал, приведи кого угодно! Ты не понимаешь? Директора, секретаря, заместителя…

– Директора… – повторила кухарка, зная только это слово.

– Директора, секретаря или заместителя, ты все равно не понимаешь?

– Если никого нет, можно привести дворника?

– Не неси ерунду. Дворник что сможет понять?

Видимо, смирившись, она вышла. Поручение не стало понятнее. Я уже начал беспокоиться, не приведет ли она дворника, как вдруг через главный вход вошел тот самый учитель этики. Хозяин, спокойно ожидавший, когда он подойдет поближе, сразу приступил к переговорам:

– Эти люди только что вторглись в мой дом… – произнес он на старомодный манер, будто взяв слова из старинного спектакля, но слегка иронично добавил: – Это действительно ученики вашей школы?

Учитель этики без удивления осмотрел «героев», стоявших во дворе, затем снова обратил взгляд к хозяину и спокойно ответил:

– Да, все они – ученики нашей школы. Я постоянно наставляю их, чтобы подобных случаев не происходило… Но они доставили вам неудобства… Почему же вы, ребята, перелезаете через забор?

Ученики, как и подобает ученикам, не могли выдавить ни слова перед учителем этики и стояли смирно, сбившись в угол сада, словно стадо овец под снегом.

– Я понимаю, мяч может залететь сюда. Когда живешь по соседству со школой, время от времени это случается. Но ваши ученики слишком грубы. Если перелезать через забор, то хотя бы тихо, незаметно, просто чтобы подобрать мяч, тогда я бы еще мог простить…

– Совершенно верно, мы постараемся следить внимательнее, но учеников так много… Мы будем наблюдать за этим строже. Если мяч залетит к вам, они должны обойти дом с парадной стороны, попросить разрешения и только тогда забрать его. Вам понятно? Конечно, случаются неприятности. Но спорт важен для воспитания, и мы не можем его запретить. Мы причиняем вам неудобства, и я прошу прощения. Но обещаю, впредь они будут спрашивать разрешения.

– Хорошо, что вы это понимаете. Бросайте мяч сколько угодно. Просто приходите с парадного входа и предупредите. А этого ученика я передаю вам. Извините, что вас побеспокоил, – добавил он, снова начав за здравие, а кончив… вот так.

Учитель этики, взяв с собой «жителей Сасаямы», направился через парадные ворота обратно в «Ракуункан». Так завершилось то, что я называю великим происшествием. Если кто-то посмеется, мол, что тут великого, – смейтесь на здоровье. Для некоторых это, может быть, вовсе не великое событие. Но я описал происшествие, касающееся хозяина, а не чужие подвиги. Если кто-то станет бранить меня за то, что рассказ так нелепо заканчивается, пусть помнит: это особенность самого хозяина. И именно благодаря этой особенности о нем можно слагать комические истории. Если вы скажете, что пленить четырнадцатилетних детей – глупо, я охотно соглашусь. Он глуп. Потому-то Омати Кэйгэцу и сказал, что мой хозяин все еще не избавился от детской наивности.

Я уже рассказал о малом происшествии, а теперь и о великом. Наконец, позвольте завершить рассказ описанием волн, которые вызвал этот брошенный булыжник. Некоторые, возможно, думают, что я пишу как придется, бездумно болтая, но я не настолько легкомыслен. Каждое слово и каждая буква содержат в себе философию мироздания, и, следуя в определенном порядке, они поясняют друг друга. То, что кажется пустыми мелочами, внезапно становится глубокой истиной. Поэтому не смейте проявлять неуважение, не читайте лежа, свесив ноги, и не проглатывайте сразу по пять строк. Говорят, что Лю Цзунъюань, читая сочинения Хань Юя, омывал руки в розовой воде. А я прошу каждого, кто хочет прочесть мою повесть, хотя бы купить книгу за собственные деньги, а не одалживать лишний экземпляр у друга. Дальше я собираюсь рассказать о том, что сам называю «волнами». Если вы решите, что волны будут скучными и о них можно не читать, то сильно пожалеете. Так что читайте внимательно до самого конца.

На следующий день после великого происшествия мне захотелось немного прогуляться, и я вышел на улицу. На углу я увидел Канэду-сана и Судзуки Тодзюро, они стояли и оживленно разговаривали. Канэда-сан как раз возвращался домой на экипаже, а Судзуки-кун, зашедший в его отсутствие, возвращался обратно, и оба случайно столкнулись лицом к лицу. Дом Канэды в последнее время перестал быть для меня чем-то особенным, и я редко ходил в ту сторону. Но, увидев его, я почему-то почувствовал легкую теплоту и знакомое чувство близости. Судзуки-куна я тоже не видел уже давно, поэтому решил хоть издали взглянуть на обоих господ. С этими мыслями я неспешно подошел поближе. Разговор сам собой долетел до моих ушей, и в этом, разумеется, не было моей вины: это они слишком громко говорили. Канэда-сан настолько добродетелен, что заставил множество людей следить за моим хозяином, так что пусть не обижается, если я случайно услышу его слова. А если обидится, значит, просто не понимает, что такое справедливость. Так или иначе, я услышал их разговор не потому, что хотел, а потому что он сам влетел мне в уши.

– Я как раз заходил к вам домой, приятно встретить вас хотя бы здесь, – вежливо поклонился Судзуки-кун.

– Вот как? На самом деле я уже несколько дней хотел тебя увидеть. Хорошо, что встретились.

– Да? Очень удачно. У вас ко мне какое-то дело?

– Да так, ничего важного. В сущности, пустяк, но сделать это можешь только ты.

– Если это в моих силах – я сделаю все что угодно.

– Ну… – задумался Канэда-сан.

– Может быть, мне зайти в другое, более удобное для вас время. Когда вам будет удобно?

– Да нет, дело пустяковое. Но раз уж встретились, пожалуй, попрошу тебя об одном.

– Прошу, не стесняйтесь.

– Помнишь того чудака? Твоего старого приятеля, кажется, Кусями или как его там?

– Да, Кусями. А что с ним?

– Да, собственно, ничего. Но после того случая у меня все внутри клокочет.

– Понимаю. Кусями человек упрямый и гордый… Хорошо бы хоть немного подумал о своем положении в обществе, а то ведь ведет себя так, будто мир принадлежит лишь ему.

– Вот именно. Он не преклоняется ни перед деньгами, ни перед деловыми людьми, только и делает, что дерзит. Вот я и решил показать ему, чего стоит настоящий предприниматель. С тех пор я его изрядно прижал, но он никак не сдается. Удивительно упрямый тип!

– Да, у него совершенно нет понятия о выгоде. Потому он и упрямится. С юности такой – не замечает, что вредит сам себе. Совершенно неисправим.

– Ха-ха-ха! Точно, неисправим! Я уж чего только ни пробовал – и так и эдак, а в конце концов даже школьников в дело пустил.

– Вот это да! Помогло?

– Кажется, подействовало. Похоже, теперь его гордость сдулась. Думаю, крепость скоро падет.

– Прекрасно. Как бы он ни важничал, против многих один не устоит.

– Верно. Один ничего не поделаешь. Он, кажется, уже ослабел. Вот я и хотел попросить тебя сходить и посмотреть, в каком он теперь состоянии.

– А, вот как. Ничего сложного, сейчас схожу и посмотрю. На обратном пути сообщу, как там дела. Забавно ведь – увидеть, как этот упрямец пал духом. Редкое зрелище!

– Хорошо, тогда загляни на обратном пути. Я подожду.

– Тогда позвольте откланяться.

Вот оно как – опять заговор! Как велика сила предпринимателей, они способны довести моего хозяина, легкого, как зола, до умопомрачения. Из-за их происков его голова становится похожа на блестящий булыжник, и по их воле ее может постигнуть участь Эсхила. Не знаю, какая сила вращает земную ось, но миром движет золото. И только предприниматели по-настоящему понимают его мощь и умеют свободно ею пользоваться. Даже движение солнца – заслуга деловых людей. А я, живущий в доме упрямого учителя, до сих пор не осознавал пользу, которую приносят деловые люди. Теперь и мой глупый хозяин должен прозреть. Если же он и теперь станет упрямиться – беда. Его жизнь в опасности. Не знаю, как он встретит Судзуки-куна, но по их разговору будет ясно, какие он сделал выводы. Нельзя медлить. Хоть я и кот, но забочусь о нем. Я обогнал Судзуки-куна и прибежал домой раньше него.

Судзуки-кун был, как всегда, бодр и любезен. О делах Канэды он не обмолвился ни словом, весело болтая о пустяках.

– Что-то ты бледен. Не заболел ли?

– Нет, все в порядке.

– Все же береги себя. Погода сейчас нехорошая. По ночам спишь спокойно?

– Угу, – коротко ответил хозяин.

– Тебя в последнее время ничего не беспокоит? Если я могу чем-то помочь – скажи, не стесняйся.

– О чем ты?

– Да так, хорошо, если все спокойно. Просто спрашиваю на всякий случай. Ведь тревога – самое вредное чувство. Лучше жить весело, смеясь. А ты, кажется, какой-то мрачный.

– Смех тоже вреден. Смеяться без меры – можно и умереть.

– Ну что ты, не шути так! В дом, где смеются, приходит счастье.

– Давно, в Греции, жил философ по имени Хрисипп. Вряд ли ты о нем слышал.

– Не слышал. И что с того?

– Он умер от того, что слишком много смеялся.

– Вот как? Но ведь это было давно…

– Какая разница, давно или сейчас. Он увидел, как осел ест инжир из серебряной чаши, и ему стало так смешно, что он не мог остановиться. Смеялся, смеялся и в конце концов умер от смеха.

– Ха-ха, но ведь не обязательно смеяться без конца. Если немного, в меру, тогда это приятно.

В то время как Судзуки-кун внимательно наблюдал за поведением хозяина, снаружи вдруг с шумом открылись ворота. Он подумал, что пришел гость, но ошибся.

– Простите, мяч залетел, можно я его возьму? – послышался голос.

Из кухни кухарка ответила: «Да». Ученик обошел дом сзади. Судзуки с недоумением спросил:

– Что случилось?

– Соседи-ученики закинули мяч во двор.

– Соседи-ученики? За домом ученики?

– Из школы под названием «Ракуункан».

– А, школа. Ну, там, наверное, страшный шум?

– Еще бы! Учиться совсем невозможно. Будь я министром просвещения, приказал бы ее закрыть.

– Ха-ха-ха, ты прямо кипишь от злости. Что, так уж раздражает?

– Да с утра до вечера все раздражает!

– Если так невыносимо, почему бы не переехать?

– С какой стати я должен переезжать! Еще чего!

– Ну зачем на меня злиться. Да брось ты, дети ведь, оставь их в покое.

– Тебе, может, все равно, а мне нет. Вчера я даже позвал их учителя и поговорил с ним.

– Как интересно! Он, наверное, перепугался?

– Ага.

В этот момент у ворот снова послышался скрип и голос:

– Извините, мяч залетел, можно я его возьму?

– Смотри, снова пришли за мячом!

– Да, я договорился, чтобы теперь они заходили с парадного входа.

– Вот оно что! Значит, поэтому они все время приходят. Теперь ясно.

– Что тебе ясно-то?

– Почему они все время бегают за мячом.

– Сегодня это уже шестнадцатый раз.

– Тебе не надоело? Почему не сделать так, чтобы они не приходили?

– Хотел бы, да куда там, все равно придут, ничего не поделаешь.

– Конечно, можно сказать «ничего не поделаешь», но все же не стоит быть таким упрямым. С острыми углами катиться по жизни трудно, да и вредно оно. Круглое катится без труда, а квадратное – с усилием, к тому же стирает углы и испытывает боль при каждом обороте. Ведь этот мир не принадлежит лишь тебе, люди не станут вести себя так, как тебе хочется. Знаешь, идти наперекор тем, у кого есть деньги, – себе во вред. Только нервы испортишь, здоровье подорвешь, а благодарности не дождешься. Они-то спокойны, сидят да распоряжаются другими. Когда силы неравны, не победить. Упрямство – вещь неплохая, но если гнуть свою линию до конца, оно начнет мешать и учебе, и работе. В итоге пустая трата сил и одни усталость да раздражение.

В этот момент у ворот опять послышался голос:

– Извините, мяч снова залетел. Можно подобрать его?

– Вот опять пришли! – засмеялся Судзуки-кун.

– Нахальство! – хозяин вспыхнул, весь покраснел.

Полагая, что цель визита уже достигнута, Судзуки-кун поднялся и сказал:

– Ну, я пойду. Загляну как-нибудь еще, – и ушел.

На смену прежнему врачу пришел доктор Амаки-сан. С давних времен редко кто признает свое умопомрачение. Когда человек вдруг осознает, что с ним что-то не так, значит, буря уже утихла. Но ум хозяина во время вчерашнего инцидента помрачился до предела. Хотя переговоры окончились ничем, все же дело как-то уладилось. Но вечером, сидя в кабинете, он задумался и почувствовал, что в этой истории есть что-то странное. Конечно, еще можно было сомневаться, в чем проблема: в «Ракуункан» или в нем самом? Но он понял – что-то здесь неладно. Сколько ни живи рядом со школой, нельзя сердиться без конца. Это ненормально. Значит, надо что-то делать. Но что тут поделаешь? Разве что обратиться к врачу и попробовать лекарством «умиротворить» источник раздражения. Так он решил пригласить своего доктора, Амаки-сана. Мудр ли мой хозяин, глуп ли – другое дело. Но он заметил собственное умопомрачение, что похвально. Амаки-сан, как обычно, улыбаясь, спросил:

– Ну, как вы себя чувствуете?

Врачи всегда начинают именно так. А я вот не доверяю врачам, которые не спрашивают: «Как вы себя чувствуете?»

– Доктор, совсем плохо.

– Что вы, не может быть!

– А ваши лекарства-то вообще помогают?

Доктор удивился, но, будучи человеком мягким и доброжелательным, ответил спокойно:

– Конечно помогают.

– А что же мой желудок? Сколько ни пью лекарств, все одно!

– Нет, нет, такого не может быть.

– Значит, вы думаете, мне стало лучше?

– Так сразу не пройдет. Лекарства постепенно помогают. Впрочем, уже и сейчас заметно лучше.

– Думаете?

– Все еще раздражаетесь?

– Еще бы! Даже во сне раздражаюсь!

– Вам бы немного подвигаться, заняться спортом.

– Как только начинаю двигаться – злюсь еще сильнее.

Амаки-сан, похоже, слегка удивился его логике, но сохранял спокойствие.

– Ну, давайте посмотрим, – и приступил к осмотру.

Хозяин, не дождавшись конца, вдруг громко произнес:

– Доктор, я недавно читал книгу о гипнозе. Там говорилось, что гипнозом можно вылечить воровство и разные болезни. Это правда?

– Да, существует и такое лечение.

– И сегодня тоже применяют?

– Да.

– А это трудно – внушить гипноз?

– Нисколько. Я сам часто его практикую.

– И вы умеете?

– Да. Хотите, попробуем? Это ведь такая штука. Любой человек поддается, стоит только захотеть. Если вы согласны, проведем сеанс.

– Интересно! Попробуйте. Я давно хотел испытать это на себе. Только вот если я засну и не проснусь, будет неловко.

– Ничего, все будет в порядке. Ну, начнем.

Вопрос был решен быстро, хозяину предстояло испытать на себе действие гипноза. Я никогда прежде не видел ничего подобного и, притаившись в углу комнаты, с живейшим интересом наблюдал за происходящим. Доктор начал с глаз хозяина. Он мягко проводил пальцами сверху вниз по его векам и, хотя глаза уже были закрыты, все продолжал двигаться в том же направлении, словно желая закрепить эффект. Через некоторое время доктор спросил:

– Когда я глажу веки, глаза становятся тяжелее, правда?

– Да, действительно, тяжелеют.

Доктор продолжал гладить, повторяя:

– Все тяжелее и тяжелее… Хочется спать ведь?

Хозяин, кажется, уже вошел в нужное состояние и молча сидел, не отвечая. Так прошло три-четыре минуты. Наконец доктор сказал:

– Ну вот, теперь вы уже не сможете открыть глаза.

И вправду, бедный мой хозяин больше не открывал их.

– Неужели совсем не открыть?

– Да, уже не откроете, – подтвердил доктор.

Хозяин сидел неподвижно с закрытыми глазами. Я же, наблюдая из своего угла, решил, что он ослеп.

Через некоторое время доктор сказал:

– Попробуйте открыть, если сможете. Все равно не получится.

– Да? – сказал хозяин и тут же открыл глаза как ни в чем не бывало.

Он усмехнулся:

– Не получилось, да?

– Да, не получилось, – с улыбкой ответил доктор.

Так попытка гипноза закончилась полной неудачей, и Амаки-сан вскоре ушел.

Следом пришел еще один человек. Никогда прежде у хозяина не бывало столько гостей подряд. Его замкнутый, нелюдимый дом не привык к посетителям, но факт оставался фактом: пришел еще один, да притом редко захаживающий сюда человек. Я рассказываю о нем не потому, что он необычный. Как уже говорил, я описываю волны, разошедшиеся от брошенного в воду булыжника, то есть великого происшествия, и этот странный гость – важная часть этой истории. Имени его я не знаю. Скажу только, что это был мужчина лет сорока, с длинным лицом и козлиной бородкой. Если прежний посетитель, Мэйтэй, был искусствоведом, то этого я назову философом. Не потому, что он сам кичился этим званием, как Мэйтэй, а потому, что в его манере разговаривать с хозяином чувствовалось что-то по-философски рассудительное. Видимо, он был давним школьным товарищем хозяина, ведь они вели беседу свободно и без всякой церемонности.

– А, Мэйтэй? Плавает по жизни, как кусочек хлебца для золотых рыбок. Беззаботный тип. Недавно, говорят, шел с приятелем мимо ворот какого-то аристократа, с которым и не был знаком, да и заявил: «Зайдем-ка, чаю попьем!» – и потащил того внутрь. Вот уж действительно беспечный!

– И что же дальше было?

– Что было дальше, я и не спрашивал. Он прирожденный чудак. Зато и впрямь как хлеб для золотых рыбок – пустой, без содержания. Судзуки? Он бывает у тебя? Хм, человек, может, не рассудительный, но в житейском смысле сметливый. Из тех, кто с золотыми часами на цепочке. Только глубины в нем нет, потому и беспокойный. Все говорит про «гибкость» и «обходительность», но сам даже не понимает, что это значит. Если уж Мэйтэй – хлеб для рыбок, то Судзуки – конняку, перевязанный соломой: скользкий, дрожащий и бесполезный.

Хозяин, услышав это странное, но меткое сравнение, рассмеялся впервые за долгое время.

– А ты сам кто тогда? – спросил он.

– Я? Ну, пожалуй, что-то вроде дикого ямса. Длинный и весь зарыт в грязь.

– Ты всегда кажешься таким спокойным, невозмутимым. Завидую тебе.

– Нечему тут завидовать, – ответил философ. – Живу, как все, ничего особенного. Разве что у меня нет привычки завидовать другим – вот, пожалуй, единственное благо.

– А как у тебя с деньгами?

– Как всегда: то хватает, то не хватает. Но раз есть что поесть, значит, все в порядке.

– А я все время раздражен. Куда ни глянь, всем недоволен, все мне не по душе.

– Недовольство само по себе не зло. Если чувствуешь раздражение, выплесни его, и станет легче. Люди ведь разные: нельзя заставить других быть похожими на тебя. Палочки для еды нужно держать как все, иначе неудобно, но хлеб каждый ест по-своему, и это правильно. Вот и жизнь такая: если повезет с портным, одежда с самого начала сидит как влитая. А если не повезет, первое время придется потерпеть. Но чудо в том, что со временем костюм сам принимает форму твоего тела. Так и с человеком, счастье, если он родится в гармонии с веком. А если нет, остается лишь терпеть или медленно подгонять себя под окружающий мир.

– А я, пожалуй, никогда не приспособлюсь. Безнадежно все это.

– Если надеть слишком тесный костюм, он обязательно лопнет. Так и рождаются ссоры, самоубийства и прочие беды. Но ты ведь просто недоволен, не более. Ни на кого кулаки не поднимешь и с собой не покончишь. Все не так плохо, как тебе кажется.

– Да что ты! Я ведь каждый день воюю. Пусть противник невидим, но, если я злюсь, разве это не та же самая ссора?

– А, вот как, сам с собой ссоришься. Забавно. Ну, продолжай, сколько душе угодно.

– Мне это надоело.

– Тогда брось.

– Говорю тебе, но ведь своим сердцем нельзя распоряжаться как вздумается.

– А что тебя вообще так раздражает?

Тут хозяин пустился в длинные объяснения: он рассказал философу обо всех своих проблемах, начиная со школы «Ракуункан» и заканчивая «Барсуком из Имадо», Пинскэ, Кисяго и всеми остальными.

Философ молча слушал, а затем, наконец заговорив, стал наставлять хозяина.

– Пускай всякие Пинскэ и Кисягo говорят что хотят. Просто делай вид, что не слышишь. Все это пустяки. Стоит ли обращать внимание на учеников средней школы? Они не представляют никакой угрозы. Это тот вид помех, которые не устранят переговоры. В таких делах, думаю, древние японцы мудрее европейцев. Модный европейский метод – все «активно». Но есть один огромный недостаток: нет предела активности. Сколько бы ни старались, полного удовлетворения достичь невозможно. Вот криптомерия мешает – рубим. Потом начинает мешать лавка по соседству – сносим ее. А за ней дом. И так до бесконечности. Так поступают все европейцы. Даже Наполеон или Александр не получали удовлетворения от побед. Недовольства, ссоры, суды, победы в судах – думаешь, что все закончилось? Нет, все равно не достигнешь внутреннего спокойствия. Монархия плоха – да здравствует республика. Республика не устраивает – снова что-то меняют. Река мешает – строят мост, гора – роют тоннель, с транспортом проблемы – прокладывают железную дорогу. И ничего их не удовлетворяет. Однако мы всего лишь люди, так насколько далеко мы можем зайти, активно добиваясь своего? Западная цивилизация активна, предприимчива, но создана людьми, всю жизнь живущими в недовольстве. Японская цивилизация иная. Она не пытается изменить других ради собственного удовлетворения. Главное отличие в том, что она развивается, исходя из предположения, что обстоятельства вокруг изменить невозможно. Если тебе не нравятся отношения между родителями и детьми, это не повод ради спокойствия пытаться их изменить, как сделали бы европейцы. В японском понимании семейные связи остаются такими, какие есть, и именно это приносит нам спокойствие. То же распространяется и на отношения супругов, самураев и горожан, человека и природы. Если гора загораживает путь в соседнюю страну, мы не думаем, как бы ее разрушить, мы думаем, как обойтись без соседней страны. Мы учим себя быть довольным, не преодолевая преграды. И дзэн-буддизм, и конфуцианские учения строятся на этом принципе: как бы ты ни был велик, мир не поменять по твоему желанию, закат не повернешь вспять, воды реки Камогава тоже. Единственное, что можно изменить, – это собственный ум. Если его тренировать, шум учеников «Ракуункана» и дурацкие клички от других людей не будут мешать, а Пинскэ, сказав глупость, покажется простым идиотом. Говорят, во время казней старых монахов те острили: «Так молния режет весенний ветер». Только взгляни, как возвышает дух человека мастерство пассивности! Так что считать западную «активность» единственным путем неправильно. Что бы ты ни делал, ты не сможешь остановить учеников, пришедших дразнить тебя. Можно закрыть школу, если донести на них органам власти или если они донесут на тебя. Но без этого победить невозможно. Любая активность сводится к деньгам, к ситуации «большинство против одного». Придется либо склониться перед богачами, либо просить прощения у детей. Именно это и порождает твое недовольство: беден и один, а хочешь идти против всех. Теперь понял?

Хозяин слушал молча, не отвечая ни «понял», ни «не понял». Когда странный гость ушел, он направился в кабинет и, не притронувшись к книгам, долго сидел, погруженный в раздумья. Судзуки Тодзюро учил его повиноваться деньгам и мнению толпы. Амаки-сан советовал успокаивать нервы с помощью гипноза. А последний необычный посетитель проповедовал, что истинного спокойствия можно достигнуть только благодаря пассивному самосовершенствованию. Какой из этих путей выберет хозяин, зависит от него самого, но ясно одно: в таком положении, как сейчас, он оставаться уже не может.