Мой хозяин – человек с рябым лицом. Говорят, до Реставрации Мэйдзи оспа была в моде, но с точки зрения нынешнего англо-японского союза эта мода несколько устарела. Количество людей с рябым лицом обратно пропорционально росту населения, и в ближайшем будущем они полностью исчезнут – к такому выводу пришла медицинская статистика, и даже коту ясно, что с ее утверждением не поспоришь. Интересно, сколько сейчас на свете людей с рябыми физиономиями? В кругу моего общения среди котов таких нет, а среди людей – всего один, мой хозяин. Жаль его несказанно. Всякий раз, видя лицо хозяина, я размышляю: и за какие же такие грехи судьба наградила его этой рожей и как с такой наружностью он, ни капли не смущаясь, вдыхает воздух двадцатого века? В старину, пожалуй, он еще кое-как мог сойти за своего, но в наши дни, когда всем оспинам велено перебраться на плечи[79], эти, усеявшие его нос и щеки, упорно не желают сдавать позиций, что не только не делает хозяину чести, но и, я бы сказал, бросает тень на саму репутацию оспы. Казалось бы, от них давно пора бы и избавиться. Им-то самим, наверное, тоже несладко живется. А может, они, как гибнущая политическая партия, поклялись не уходить с насиженных мест, пока не вернут былой славы, и с наглой самоуверенностью оккупировали все его лицо? Если так, то его оспины заслуживают не презрения, а уважения – это же сборище вечных, нетленных кратеров, что противостоят бурному потоку пошлой моды! Их неровная поверхность вполне достойна нашего почтения. Плохо только, что вид у них неприглядный.

Когда хозяин был еще ребенком, в районе Кагэраги, в квартале Ямабуситё, жил знаменитый врач китайской медицины по имени Асада Сохаку. Говорят, этот старец, навещая больных, всегда неспешно разъезжал в паланкине. Но, когда старый Сохаку умер, его приемный сын, унаследовавший практику, сменил паланкин на рикшу. Может, когда умрет и он, следующий наследник сменит традиционный отвар кудзу на антипирин? Паланкин считался устаревшим транспортом даже во времена Сохаку. Подобной экстравагантностью могли похвастаться лишь старомодные призраки, свиньи, которых доставляли к поезду, да сам старик Сохаку. Оспины моего хозяина устарели, как тот паланкин. Со стороны жалко смотреть на хозяина, но он, не уступая в упрямстве тому врачу, по-прежнему каждый день является в школу преподавать английский язык, беззастенчиво выставляя на всеобщее обозрение свои оспины, похожие на одинокую крепость на закате. Стоя на кафедре с этим памятником минувшему веку на лице, он, без сомнения, преподает своим ученикам куда более важный урок, чем сам того желает. Без лишних слов он разъясняет им великую проблему влияния оспы на человеческое лицо, давая им готовый ответ, в то время как они вновь и вновь твердят что-то про обезьяньи лапы. Когда из преподавателей исчезнут такие люди, как мой хозяин, бедным ученикам придется изучать этот вопрос в библиотеках или музеях, тратя столько же времени и усилий, сколько тратим мы, чтобы по мумиям представить себе древних египтян. Так что с этой точки зрения оспины моего хозяина творят великое благо без всяких слов.

Впрочем, хозяин не планировал усеивать свое лицо оспой. Напротив, он пытался привиться от ее, но, по несчастью, зараза каким-то образом перекинулась на лицо. Будучи ребенком и не зная о стыде, он, по его словам, только и твердил – чешется, чешется! – и раздирал себе физиономию. Теперь на лице, дарованном ему родителями, красовалась застывшая лава. Хозяин частенько твердит жене, что до оспы он был мальчиком хоть куда, иной раз даже хвастает, что даже иностранцы у храма в Асакусе оборачивались ему вслед. Вполне возможно, жаль только, что свидетелей тому нет.

Какую бы пользу его оспины ни приносили и какие бы уроки ни преподавали, некрасивое – оно и есть некрасивое. Достигнув сознательного возраста, хозяин стал переживать из-за своей внешности и пускался на всевозможные уловки, пытаясь скрыть это безобразие. Если паланкин старого Сохаку надоест, от него можно с легкостью избавиться, но не от них. Они до сих пор красуются на его лице. Кажется, это обстоятельство его изрядно беспокоит, потому что говорят, что, гуляя по улицам, он подсчитывает все рябые лица, встречающиеся ему на пути. Он заносит все данные в дневник: сколько он увидел рябых, сколько мужчин и сколько женщин, где это случилось: в ремесленных рядах Огава-тё или в парке Уэно. Он уверен, что знает об оспе все. На днях к нему зашел один знакомый, бывавший за границей, и он спросил его:

– А у европейцев бывает рябая кожа?

Тот наклонил голову, немного подумал и ответил:

– Да почти нет.

Хозяин недоуменно переспросил:

– Как это – почти нет? Хоть изредка встречается?

– Разве что у нищих да бродяг. У образованных людей, кажется, не бывает.

– Неужели? Совсем не как в Японии.

Послушавшись совета философа и прекратив ссору со школой «Ракуункан», хозяин заперся в кабинете и с тех пор о чем-то усиленно размышляет. Может, он решил последовать совету во всем и в безмолвном сидении взращивать в себе пассивность? Но по натуре он человек малодушный, и, если будет сидеть сложа руки с унылым видом, вряд ли из этого выйдет что-нибудь путное. Лучше бы продал свои книжки на английском и на вырученные деньги взял у гейш пару уроков по пению. Но такой упрямец, как он, разумеется, и слушать не станет совета кота, так что я решил оставить его в покое и несколько дней к нему не приближался.

Прошла уже неделя. Знаю, что некоторые дзэн-буддисты достигают просветления как раз на седьмой день, вот я и подумал: что с моим хозяином? Не умер ли он, не покончил с собой? И, крадучись по веранде, подобрался к двери его кабинета, чтобы разузнать, что там творится.

Его кабинет – комната в шесть татами окнами на юг, в самом светлом месте стоит большой письменный стол. Сказать «большой» – это ничего не сказать. Он длиной в два метра, шириной в метр и соответствующей высоты. Разумеется, это не готовая вещь, купленная в магазине. Хозяин заказал его у местного столяра, попросил, чтобы тот годился одновременно и в качестве стола, и в качестве кровати – любопытнейший экземпляр. Зачем ему такой большой стол и как ему в голову взбрело на нем спать – не знаю, не спрашивал. Может, он заказал его из мимолетного желания, а может, как это часто бывает с людьми помешанными, в его голове возник образ, объединивший два совершенно несвязанных друг с другом понятия – стол и кровать, – и он его воплотил. Во всяком случае, выдумка оригинальная. Беда только, что оригинальность эта никому не нужна. Я как-то видел, как хозяин, вздремнув на этом столе, повернулся во сне и скатился с него на веранду. С тех пор стол, кажется, перестал служить ему кроватью.

Перед столом лежала стеганая синяя подушечка, тонкая-претонкая, дырявая, трижды прожженная табаком. Торчащая из дырок вата почернела. На этой подушечке, задом ко мне, сидел мой хозяин. Засаленный пояс его домашнего кимоно был завязан витиеватым узлом, концы болтались почти до пят. Не так давно я поиграл с этим поясом, и меня здорово треснули по голове. Пояс, с которым шутки плохи.

«Долго он еще будет сидеть?» – подумал я, заглядывая ему через плечо. Есть же поговорка: «Дурная голова ногам покоя не дает». И тут я заметил на столе какой-то странный ярко блестящий предмет. Я невольно несколько раз моргнул, но, решив, что дело неладно, превозмог боль в глазах и уставился на сверкающую штуку. Оказалось, что блеск исходил от зеркала, которое хозяин вертел в руках. Но зачем ему понадобилось размахивать зеркалом в кабинете? Зеркало, как известно, должно висеть в уборной. Даже сегодня утром я видел его там. В доме хозяина нет другого зеркала. Каждое утро, умываясь и причесываясь, он смотрится в него. Вы спросите: неужели такой человек, как он, еще и причесывается? Но, как ни странно, при всей своей неопрятности он очень тщательно ухаживает за головой. С тех пор как я поселился в этом доме, даже в сильную жару хозяин не стрижется коротко. Волосы у него длиной сантиметров десять. Он не только делает пробор с левой стороны, но еще и зачесывает волосы справа наверх. Может, это тоже признак умопомрачения? Мне кажется, щегольская прическа совсем не подходит этому столу, но раз она никому не мешает, никто ничего и не говорит. А он ей очень гордится. Оставим в стороне щегольской пробор, но зачем ему так отращивать волосы? На это есть своя причина. Оспа не только изуродовала его лицо, но и, как он говорит, давно изъела его череп. Поэтому, если постричься, как все – наголо или совсем коротко, – на коже покажутся оспины. От них никак не избавиться. Может, в каком-то смысле красиво – как светлячки среди сухих веток, – но хозяйке не понравится. А с длинными волосами ничего не видно, так зачем же добровольно выставлять напоказ свои недостатки? Хозяин был бы не прочь и на лице волосы вырастить.

К тому же ему не приходится тратить деньги на стрижку и показывать всем желающим, как глубоко проникла оспа. Вот почему хозяин носит длинные волосы. А раз волосы длинные, их нужно причесывать, а чтобы причесывать, нужно зеркало. Вот почему зеркало находится в уборной. И вот почему в доме всего одно зеркало.

Если зеркало, которое должно висеть в уборной и притом единственное во всем доме, очутилось в кабинете, значит, либо оно стало лунатиком, либо его принес хозяин. А если принес, то зачем? Может, оно нужно ему для пассивного самовоспитания? Я слышал, что один ученый древности, решив навестить какого-то мудреца, застал его за полированием черепицы.

– Что вы делаете? – спросил ученый.

– Хочу сделать зеркало, – ответил мудрец.

Ученый удивился:

– Вы можете быть сколько угодно знаменитым, а из черепицы зеркала не сделаете.

Тогда мудрец расхохотался:

– Не сделаю? Ну, тогда брошу. А ты, сколько книг ни читай, все равно ничего не поймешь.

Может, и хозяин слыхал об этом, притащил зеркало из уборной и теперь вертит им перед лицом? Похоже, дело принимает серьезный оборот. Я стал наблюдать за ним украдкой. Хозяин, не подозревая, что за ним следят, с необычайным вниманием уставился в свое драгоценное зеркало. Честно говоря, зеркало – вещь жутковатая. Говорят, нужна немалая отвага, чтобы среди ночи, при свече, смотреть на самого себя в зеркало в большой пустой комнате. Увидев себя в первый раз в зеркале, которое мне поднесла старшая дочка, я так перепугался, что три раза обежал вокруг дома. Если смотреть в зеркало так же упорно, как мой хозяин, то и днем собственной рожи испугаешься. А у хозяина и без того не очень-то привлекательная физиономия. Немного погодя он пробормотал:

– Да, рожа действительно неважная.

Признать свое уродство – похвально. Он, конечно, похож на сумасшедшего, но прав. Следующим шагом он должен осознать, насколько уродлив. Только полностью осознавший свое ничтожество может считаться человеком, испытавшим много горя. А не испытав горя, не достигнешь просветления. Еще немного – и он воскликнет: «О, как это ужасно!» Но он этого не сказал. Вместо этого повторил:

– Да, рожа действительно неважная, – и надул щеки. Потом несколько раз шлепнул ладонью по надутым щекам.

Видимо, какое-то заклинание. И тут я понял, что уже видел похожее лицо. Присмотревшись, я вспомнил, что это – лицо нашей кухарки. Пользуясь случаем, скажу несколько слов о ней. У нее одутловатое лицо. Недавно кто-то подарил ей бумажный фонарь в виде рыбы фугу, так вот, лица у них одинаковые. Щеки такие огромные, что даже не видно глаз. Правда, рыба фугу раздувается равномерно и получается круглая, а у кухарки лицо от природы угловатое, и, раздуваясь, оно становится похожим на шестиугольные часы, разбухшие от сырости. Как бы она рассердилась, прочитав, что я тут написал! Лучше оставим ее и вернемся к хозяину. Итак, он, как я уже сказал, набрал в рот побольше воздуха, раздул щеки и, шлепая себя по ним ладонями, снова пробормотал:

– Если так натянуть, оспин и не видно. – Он повернулся боком к свету и стал рассматривать в зеркале освещенную половину лица. – А так видно. Когда свет падает прямо, гораздо ровнее. Удивительное дело, – сказал он с видом знатока. Потом вытянул правую руку и, отодвинув зеркало как можно дальше, стал внимательно разглядывать отражение. – Если отодвинуть, не так заметно. Слишком близко – нехорошо. И не только лицо – все такое, – произнес он, словно постиг какую-то истину. Затем он вдруг наклонил зеркало и пальцами стянул к переносице брови, лоб и глаза. Мина получилась отвратительная. – Нет, так не годится, – он, видимо, тоже это понял и перестал. – Почему у меня такое злобное лицо? – с некоторым недоумением пробормотал он, приблизив зеркало сантиметров на десять к глазам. Правым указательным пальцем он погладил кончик носа и затем надавил пальцем на промокашку на столе. Там осталось жирное пятно. Ну и фокусник! Потом он повернул очищенный палец и, поддев им нижнее правое веко, ловко вывернул его наизнанку. Я не понимал, что он делает – изучает оспины или просто корчит зеркалу рожицы.

Характер у хозяина неуравновешенный, и, как видно, он способен на самые неожиданные поступки. Если бы я вздумал истолковать его поведение с положительной точки зрения, я бы сказал, что он проделывает все эти штуки, чтобы обрести просветление и познать свою собственную природу. Всякое познание есть познание самого себя. И небо, и земля, и горы, и реки, и солнце, и луна, и звезды – все это лишь другие названия нашего «я». Кроме себя познавать нечего. Если бы человек мог выйти за пределы своего «я», в тот же миг это «я» перестало бы существовать. Более того, познать самого себя можешь только ты сам. Сколько бы ты ни старался, как бы ни хотел, чтобы это сделал кто-то другой, – ничего не выйдет. Вот почему все герои древних времен становились героями только собственными усилиями. Если бы можно было познать себя с чужой помощью, то можно было бы чувствовать вкус бифштекса, который ест кто-то другой. Утренняя проповедь, вечерние поучения, чтение при свете лампы – все это лишь притворство. В проповедях, в поучениях, в строках тысяч и тысяч книг нет нашего «я». Максимум призрак нашего «я». Правда, в некоторых случаях призрак лучше, чем ничего. Гоняясь за тенью, пожалуй, можно наткнуться и на ее обладателя. Ведь тень идет за тем, кто ее отбрасывает. Если хозяин корчит рожи перед зеркалом именно поэтому, значит, он понимает. Я думаю, это куда лучше, чем, проглотив Эпиктета, строить из себя ученого.

Помогая развить самодовольство, зеркало ранит тщеславие. С одной стороны, зеркало поощряет гордыню людей тщеславных и легкомысленных. Две трети всех бед и несчастий, причиной которых была гордыня, происходили, несомненно, перед зеркалом. Почему-то мне кажется, что человек, который первым сделал зеркало, должен был испытывать такие же угрызения совести, как доктор, изобретший гильотину во времена Французской революции. Но с другой стороны, в минуты, когда мы теряем веру в себя, когда наше «я» съеживается, нет ничего полезнее, чем смотреть в зеркало. В нем все видно как на ладони. Только перед зеркалом можно по-настоящему осознать, что это чудо, что с такой рожей ты можешь вести благополучное существование. Осознание этого – главный момент в жизни человека. Никто не заслуживает большего уважения, чем осознающий собственную глупость глупец. Перед ним склонится любой гордец. Сам он презирает и высмеивает себя – но остальные преклоняются перед ним. Мой хозяин, пожалуй, недостаточно умен, чтобы, глядясь в зеркало, осознать собственную глупость. Но он достаточно честен, чтобы прочитать надпись, начертанную оспой на его лице. Признать безобразие собственного лица, пожалуй, первый шаг к осознанию безобразия духовного. Он молодец. А может, и это ему посоветовал философ.

Размышляя таким образом, я продолжал наблюдать за ним, а он, ничего не подозревая, скорчил новую рожу и сказал:

– Глаза сильно воспалились. Похоже, это хронический конъюнктивит, – и принялся тереть воспаленные веки ребром указательного пальца.

Понимаю, чешется, но зачем расчесывать, они и так раскраснелись… Скоро, наверное, начнут гнить, как у морского карася. Немного погодя он открыл глаза и посмотрел в зеркало. Глаза у него были мутные, точно зимнее небо на севере. Впрочем, и в обычное время они не отличаются особой ясностью. Позволю себе небольшое преувеличение и скажу, что они так туманны, что в них с трудом можно различить радужку. Взгляд у него всегда неясный, расплывчатый, вечно блуждает где-то в пустоте, так же, как его сознание никогда не может сосредоточиться на чем-то определенном. Может, это что-то врожденное, а может, последствия оспы; говорят, в детстве его будто бы много лечили разными снадобьями, но, несмотря на все старания матери, глаза у него до сих пор остались такими же мутными, как при рождении. Я думаю, что причина тут вовсе не во врожденном пороке или оспе. Его глаза находятся в таком плачевном состоянии – мутные, тусклые и невыразительные – просто-напросто потому, что его мозг, непроницаемый и бестолковый по самой своей структуре, функционирует на уровне чистейшего хаоса, и это естественным образом отражается на его внешности, заставляя бедную мать тревожиться понапрасну. Дым указывает на наличие огня, мутные глаза свидетельствуют о глупости ума. Таким образом, его глаза – символ его ума, а ум его, подобно монете эпохи Тэмпо, дырявый. Стало быть, и глаза его, как и монета Тэмпо, по большей части никуда не годятся.

Теперь он принялся теребить усы. Усы у него от природы непослушные, каждый волосок растет, как ему вздумается. В наше время в моде индивидуальность, но, если каждый волосок проявляет собственную, хозяину, надо думать, приходится несладко. Хозяин, видимо, понял это и в последнее время стал усиленно заниматься своими усами, стараясь их выдрессировать. Энтузиазм подпитывался успехом – в последнее время усы стали послушнее. Раньше он носил усы потому, что они у него росли, а теперь он может гордо сказать, что отращивает их. Усердие его растет с каждым днем, хозяин пророчит своим усам блестящее будущее и в любую свободную минуту принимается их дрессировать. Его честолюбивая мечта – отрастить такие же пышные, воинственные, как у германского императора. Поэтому он, не обращая внимания на индивидуальность волосков, хватает их все разом и дергает вверх. И усам, наверное, несладко, да и самому хозяину иногда бывает больно. Но такова дрессировка. Волей-неволей он заставляет их расти вверх. Со стороны это может показаться бессмысленной забавой, но сам он считает это делом естественным. Все равно что педагог, который насильно ломает характер учеников и потом гордится своими успехами. Ничего предосудительного в этом нет.

Пока хозяин с величайшим рвением занимался дрессировкой усов, из кухни пришла наша кухарка с одутловатым лицом, просунула свою вечно красную руку в кабинет и сказала: «Почта пришла». Хозяин, держа в правой руке усы, а в левой – зеркало, повернулся к двери. Увидев такое зрелище, одутловатая кухарка, фыркнув, побежала обратно в кухню и, прислонившись к крышке котла, залилась смехом. Хозяин же остался совершенно спокоен. Медленно опустив зеркало на стол, он взял письма. Первое было напечатано, и на нем красовались какие-то внушительные иероглифы. Он прочитал:

«Уважаемый господин, поздравляю Вас с последними счастливыми событиями. Русско-японская война была отмечена чередой побед, возвестивших о возвращении мира. Более половины наших верных, храбрых и праведных солдат вернулись домой и сейчас кричат “ура!” и поют победные песни, а народ ликует. Когда был обнародован высочайший рескрипт об объявлении войны, наши воины, движимые чувством долга, отправились в далекие края и, перенося тяготы и стужу, всецело отдались ратному делу. Их преданность родине никогда не будет забыта. В этом месяце возвращение армии почти заканчивается. В связи с чем наше общество, представляющее жителей района, двадцать пятого числа устраивает празднество по случаю возвращения армии, чтобы приветствовать более тысячи ушедших на фронт офицеров и солдат, проживающих в нашем районе, и вместе с тем утешить семьи павших воинов, выразив им свою сердечную благодарность. Поэтому мы почтительнейше просим Вас оказать нам содействие и пожертвовать посильную сумму в качестве помощи в проведении. Всепокорнейше просим Вашего согласия. С совершенным почтением…»

Под письмом стояла подпись какого-то аристократа. Хозяин молча прочел письмо и тут же сунул его обратно в конверт. Вряд ли он пожертвует деньги. Не так давно он пожертвовал две-три иены в фонд помощи голодающим северо-восточных провинций и с тех пор всем и каждому твердит, что у него вымогают деньги. Но пожертвование означает, что ты даешь деньги добровольно, а не то, что у тебя их вымогают. Это же не ограбление, чтобы говорить – вымогают. И тем не менее хозяин ведет себя так, словно он стал жертвой грабежа. Такой человек, как он, вряд ли даст денег, даже ради армии или по просьбе аристократа. Хозяин, наверное, считает, что прежде чем приветствовать армию, нужно приветствовать его самого. Пожалуй, он приветствовал бы кого угодно, если бы его самого приветствовали, но, пока ему самому едва хватает средств на жизнь, он, видимо, предоставляет право приветствовать армию аристократам. Хозяин взял второе письмо. «И это отпечатано в типографии», – сказал он.

«Поздравляю Вас с процветанием в это холодное осеннее время. Как Вам известно, наша школа с позапрошлого года вследствие происков нескольких карьеристов пришла в упадок. Мы полагаем, что это произошло исключительно по нашей вине, и, глубоко раскаиваясь в этом, дали себе зарок исправиться. Благодаря неустанным усилиям нам наконец удалось найти способ собственными силами добыть средства на постройку нового школьного здания, соответствующего нашим идеалам. Они будут добыты благодаря изданию книги под заглавием “Тайное искусство кройки и шитья”. В этой книге собраны принципы и правила ремесла, разработанные нами в результате многолетних упорных трудов, она является плодом непомерных усилий. Поэтому, желая распространить эту книгу во всех семьях, мы продаем ее по невысокой цене с тем, чтобы получить небольшую прибыль, которая, с одной стороны, поспособствует развитию нашего искусства, а с другой – поможет накопить небольшую сумму для постройки школьного здания. В связи с этим, как бы стыдно нам ни было, мы осмеливаемся почтительнейше просить Вас пожертвовать деньги на постройку нашего здания. Посылая Вам один экземпляр “Тайного искусства кройки и шитья”, всепокорнейше просим Вас приобрести его и подарить Вашей кухарке или кому-либо другому, чтобы выразить этим Ваше сочувствие нашему делу. С почтительнейшей просьбой… С совершенным почтением…

Высшая женская школа кройки и шитья Великой Японии.

Хозяин холодно скомкал это почтительное послание и швырнул его в корзину. Жаль, что девять поклонов господина Синсаку и его неустанные труды пропали даром. Перехожу к третьему письму. Третье письмо было весьма необычного вида. Конверт был красно-белый, в полоску, точно вывеска лавки, где продают леденцы, а посредине его было выведено толстыми иероглифами в стиле хахпо: «Господину Тинно Кусями. Лично». Неизвестно, что было внутри, но снаружи письмо выглядело весьма нарядно.

«Если мерить небо и землю собой, то можно одним глотком осушить Западную реку; если мерить себя небом и землей, то я – лишь пыль на дороге. Спросим же: какая связь между небом, землей и мною?.. Тот, кто впервые съел трепанга, достоин уважения за свою отвагу; тот, кто впервые съел рыбу фугу, достоин почета за свое мужество. Съевший трепанга – второе воплощение Синрана; съевший рыбу фугу – перевоплощение Нитирэна. А такой, как господин Кусями, знает лишь маринованные тыквы. Мы еще не видели, чтобы тот, кто ест маринованные тыквы, стал великим мужем…

И друг может предать. И у отца с матерью могут быть тайны. И возлюбленная может покинуть. На богатство и знатность рассчитывать нечего. Слава и чины забудутся в одно мгновение. Наука, что ты хранишь в своем мозгу, может покрыться плесенью. На что же ты можешь положиться? На что можешь положиться в этом мире? На Бога? Бог – лишь идол, созданный человеком в минуту страданий, лишь вонючий труп, слепленный из человеческих экскрементов. Полагаться на то, на что нельзя положиться, считать это надежным – вздор! Пьяный болтает вздор и, пошатываясь, идет к могиле. Масло кончается – и светильник гаснет. Кончается жизненный путь – и что же останется? Кусями-сан, выпей-ка лучше чаю…

Если не считать людей за людей, нечего и бояться. Но как смеет тот, кто не считает людей за людей, негодовать на мир, который не считает за человека его самого? Знатные и могущественные мужи достигли своего положения только потому, что не считают людей за людей. Но если кто-то перестанет считать их за людей, как они тотчас же приходят в ярость. Ну и дурачье!.. Считая себя человеком и не признавая в других людей, недовольный трясется от ярости. Этот припадок и называется революцией. Революция – не дело рук негодующей души. Ее порождают сами знатные и могущие мужи. В Корее много женьшеня. Почему вы, господин, не принимаете его?

Господин Синсаку кланялся девять раз, а этот – всего два. Раз он не просит денег, он может позволить себе быть на семь поклонов развязнее. Хотя он и не просит денег, письмо его весьма туманно. Казалось бы, хозяин, чей мозг славится своей непроницаемостью, должен был разорвать его в клочки, потому что оно заслуживает быть отвергнутым любым журналом, но, наоборот, он перечитывает его снова и снова. Может, он решил, что в этом письме есть какой-то смысл, и твердо вознамерился найти его? На свете много непонятного, но нет ничего, чему нельзя было бы приписать какой-нибудь смысл. Каким бы трудным текст ни был, его легко истолковать, если захочется. Можно сказать, что люди глупы, можно сказать, что умны, – и все можно легко доказать. Более того, можно сказать, что люди – на самом деле собаки или свиньи, и это тоже не представит особых трудностей для толкования. Можно сказать, что гора низка, что вселенная тесна, что ворона бела, что красавица Комати безобразна, что Кусями – благородный муж, – все будет принято. Поэтому даже в таком бессмысленном письме можно найти любой смысл, нужно только придумать подходящее обоснование. Особенно любит эту игру мой хозяин, привыкший втискивать в прокрустово ложе толкования даже незнакомые английские слова.

Человеку, который неделю ломал голову над вопросом ученика «Почему, даже когда погода плохая, говорят “гуд монин”» и три дня и три ночи придумывал ответ на вопрос, как по-японски назвать Колумба, – конечно, ничего не стоит найти смысл в словах о том, что любитель маринованных тыкв не станет великим мужем, или о том, что благодаря корейскому женьшеню можно совершить революцию. Ну раз уж хозяин смог придумать ответ на вопрос о «гуд монин», то и это трудное письмо оказалось ему по зубам. Он принялся восхвалять его:

– Глубокомысленно! Должно быть, автор изучал философию. Как он умен!

По одной этой фразе можно судить, насколько он глуп. Но, с другой стороны, в его словах есть доля правды. Хозяин имеет обыкновение преклоняться перед всем, чего не понимает. Это, впрочем, относится не только к нему. В непонятном всегда таится нечто, внушающее почтение, а в непостижимом всегда есть что-то возвышенное. Вот почему обыватели и толкуют о непонятном так, словно понимают его, а ученые объясняют понятное непонятным. Известно, что в университетах лекторы, говорящие о непонятном, пользуются популярностью, а те, кто объясняет понятное, – нет. Хозяин восхитился этим письмом не потому, что понял его смысл, а потому, что содержание письма почти неуловимо. То трепанг, то человеческие экскременты. Таким образом, единственная причина, по которой хозяин восхитился этим сочинением, это та же причина, по которой последователь Лао Цзы почитает «Книгу этики», конфуцианец – «Книгу предвидения», а дзэн-буддист – «Книгу прошедших путь». То есть потому, что ничего не понял. Но раз он ничего не понял, он не может успокоиться, пока не придумает чужим словам собственное толкование и не сделает вид, что понял. С незапамятных времен люди любили преклоняться перед непонятным, делая вид, что понимают его. Хозяин почтительно свернул письмо, искусно написанное иероглифами в стиле хахпо, положил его на стол и, заложив руки за спину, погрузился в размышления.

В это время у входа кто-то громко крикнул: «Можно войти?» Голос напоминал голос Мэйтэя, но его владелец настойчиво просил разрешения, что было совсем не в духе Мэйтэя. Хозяин услышал его из кабинета, но не шевельнулся. Может, только из принципа, что встречать гостей – не его дело, но он никогда не выходил из кабинета, чтобы поприветствовать кого бы то ни было. Кухарка только что ушла купить мыло. Хозяйка была занята. Выходило, что принять гостя должен я. Но я не хотел этого делать. Тогда гость, не дожидаясь приглашения, шагнул с каменной площадки у входа в деревянные сени, раздвинул дверь и вошел в дом. И хозяин хорош, и гость не лучше. Гость, по-видимому, прошел в гостиную, потом несколько раз открыл и закрыл раздвижную дверь и направился в кабинет.

– Что за шутки! Что ты делаешь? К тебе гость пришел!

– А, это ты?

– Какой же это «а, это ты»! Если ты здесь, почему же ты не отозвался? Словно в доме никого нет!

– Гм, я кое о чем размышлял.

– Мог бы и сказать «войдите»!

– Да я и не говорю, что не мог.

– Ну и характер!

– Недавно я занялся духовным самовоспитанием.

– Вот чудак! Если, занимаясь духовным самовоспитанием, ты перестанешь отвечать гостям, каково им будет? Нельзя же так уходить в себя. Дело в том, что я пришел не один. Я привел к тебе очень важного гостя. Выйди-ка на минутку, пожалуйста.

– Кого ты привел?

– Да кого бы я ни привел, выйди хоть на минутку. Он очень хочет с тобой познакомиться.

– Да кто же это?

– Кто бы это ни был, встань!

Хозяин, все так же держа руки за спиной, внезапно поднялся.

– Опять, наверное, хочешь меня одурачить, – пробормотал он, вышел на веранду и пошел в гостиную. Там, прямо лицом к нише токонома[80], сидел, выпрямившись, какой-то старик. Хозяин невольно вынул руки из-за спины и плюхнулся на пол у самой раздвижной двери. Оба они оказались лицом на запад, так что не могли как следует поклониться друг другу. В старину люди были очень щепетильны в вопросах этикета.

– Ну, прошу, садитесь сюда, – сказал старик, указывая на почетное место в нише.

Еще два-три года назад хозяин садился где попало, но потом кто-то объяснил ему, что токонома – это видоизмененное почетное место, где в старину сидел императорский посланник, и с тех пор он ни за что не садился туда. Тем более теперь, когда там восседал незнакомый старик, хозяин и не помышлял о почетном месте. Он даже не мог как следует поклониться. Он слегка наклонил голову и повторил слова старика:

– Ну, прошу, садитесь сюда.

– Нет, тогда мы не сможем как следует поклониться друг другу. Прошу вас, садитесь сюда.

– Нет, уж тогда… Прошу вас, садитесь сюда. – Хозяин бездумно повторял слова старика.

– Нет, нет, вы слишком скромничаете. Мне очень неловко. Пожалуйста, не стесняйтесь, садитесь сюда.

– Вы слишком скромничаете… Мне неловко… Прошу вас… – хозяин весь покраснел и что-то пробормотал. Видно, духовное самовоспитание не очень-то помогло ему. Мэйтэй, смеясь, наблюдал за ними из-за двери и, решив, что пора вмешаться, толкнул хозяина сзади и, втиснувшись между ним и дверью, сказал:

– Ну, идите же! Если вы будете сидеть у самой двери, мне негде будет сесть. Не стесняйтесь, проходите!

Хозяину ничего не оставалось, как продвинуться вперед.

– Кусями, это мой дядюшка из Сидзуоки, о котором я тебе так часто рассказывал. Дядя, это Кусями-сан.

– Очень приятно с вами познакомиться. Мэйтэй постоянно бывает у вас и, я слышал, вам докучает. Я все собирался навестить вас и побеседовать с вами и вот сегодня, проходя мимо, зашел к вам, чтобы поблагодарить вас и вместе с тем познакомиться. Надеюсь, в будущем вы тоже не оставите меня своим вниманием.

Старик произнес эту старомодную приветственную речь без единой запинки. Хозяин – человек необщительный и неразговорчивый, к тому же он почти никогда не встречался с такими стариками, поэтому с самого начала он был ошеломлен и смущен, а тут на него еще обрушился поток слов. Он забыл и о корейском женьшене, и о пестром конверте и в замешательстве пробормотал какой-то нелепый ответ.

– И я… и я… собирался навестить вас… Очень приятно… – закончил он и, слегка приподняв голову, увидел, что старик все еще кланяется ему. Хозяин смутился и снова приник головой к полу.

Старик, выдержав паузу, поднял голову и сказал:

– Когда-то и у меня здесь был дом, и я долго жил в столице, но после Реставрации я уехал и с тех пор не вернулся. Когда я теперь приезжаю сюда, даже не могу найти дорогу, так все поменялось… Не знаю, что делал бы, если бы не Мэйтэй. Говорят, все меняется в этом мире, но ведь с тех пор как сёгун вошел в страну, прошло уже триста лет, и…

Мэйтэй, видно, решил, что старик несет чепуху, и перебил его:

– Дядя, сёгуны, может, и были хороши, но и в эпоху Мэйдзи живется неплохо. В старину ведь не было Красного Креста.

– Конечно не было. Никакого Красного Креста не было. И уж только в эпоху Мэйдзи можно увидеть принца императорской семьи. Благодаря тому, что я дожил до этих дней, я смог присутствовать на сегодняшнем общем собрании и слышать речь его высочества принца. Теперь я могу умереть спокойно.

– Во всяком случае, вы довольны, что после долгого перерыва посмотрели Токио. Кусями, знаешь, дядя специально приехал из Сидзуоки на общее собрание Красного Креста, и сегодня мы вместе ходили в Уэно, а сейчас зашли к тебе по дороге домой. Вот почему он, как видишь, в сюртуке, который я недавно заказал в Сирокия.

Действительно, на старике был сюртук. Сюртук был на нем, но сидел ужасно. Рукава были слишком длинные, воротник расходился, на спине висела складка, он явно жал под мышками. Я думаю, сложно сшить такой нарочно. К тому же от рубашки отстегнулся воротник, и, когда старик закидывал голову, в прорезь можно было увидеть кадык. И было непонятно, чему принадлежали черные отвороты – сюртуку или рубашке. Но ладно сюртук, вы посмотрите на его самурайский седой пучок! Я поискал глазами железный веер, о котором с таким почтением отзывался Мэйтэй, и увидел, что он лежит на коленях старика. Хозяин наконец пришел в себя и, обратив свое улучшенное внимание на чужое одеяние, несколько удивился. Он, наверное, думал, что дядя Мэйтэя не настолько странный, как о нем рассказывал Мэйтэй, но, увидев его, понял, что все куда хуже. Если даже оспины хозяина могут служить материалом для исторических исследований, то прическа и веер старика, несомненно, имеют еще большую ценность. Хозяину, видно, хотелось расспросить старика о его веере, но он не мог задать ему прямой вопрос, а менять тему считал невежливым, поэтому он спросил его о самом обычном:

– Много, наверное, собралось народу?

– О, очень много, и все на меня так и смотрят. В последнее время люди, кажется, стали очень любопытны. В старину такого не было.

– Да, в старину, наверное, не было, – сказал хозяин, произнося нечто, скорее подобающее старику, чем ему самому. Это, впрочем, не значит, что он вел себя высокомерно. Это были просто слова, невольно слетевшие с его уст, пока его мозг пребывал в тумане.

– И потом, все смотрят на мой кабутовари.

– Этот железный веер, наверное, очень тяжелый?

– Кусями, возьми-ка его в руки. Очень тяжелый. Дядя, дай ему подержать.

Старик с трудом поднял веер и, подавая его хозяину, сказал:

– Прошу.

Хозяин взял его с таким видом, как паломник в Куротани держит меч Рэнсёбо, подержал немного и возвратил старику, уверенно кивнув.

– Все называют его железным веером, но это кабутовари. Он совсем не похож на железный веер…

– А… для чего он?

– Чтобы разрубать шлемы… Им добивают врага. Кажется, его использовали еще со времен Масасигэ Кусуноки…

– Дядя, а это кабутовари Масасигэ?

– Нет, неизвестно, чей он. Но он очень старый. Может, он сделан еще в эпоху Кэмму.

– Может, он и правда такой древний, но все равно заставил Кангэцу-куна побегать. Кусями, сегодня мы зашли на факультет естественных наук университета, и я показал дяде физическую лабораторию. И вот из-за того, что этот кабутовари железный, магнитный прибор вышел из строя, и там поднялась большая суматоха.

– Не может быть. Это железо эпохи Кэмму, хорошее железо, оно неопасно.

– Как бы хороша ни была сталь, ничего не поделаешь. Кангэцу-кун сам так сказал.

– Кангэцу-кун – это тот, что шлифует стеклянные шарики? Жаль такого молодого человека. Кажется, он мог бы заняться чем-нибудь другим.

– Мог бы, но ведь это же научное исследование. Если он отшлифует этот шарик, он станет знаменитым ученым.

– Если, отшлифовав шарик, можно стать знаменитым ученым, им может стать каждый. И я могу. И хозяин стеклянной лавки может. В Китае таких людей называли «шлифовальщиками» и за людей-то не считали. – И старик повернулся к хозяину, ища его поддержки. Тот согласился:

– Верно.

– Все науки в наше время – это науки о внешнем, кажущемся; они, может, и хороши, но в решительную минуту от них нет никакой пользы. В старину было не так. Самураи всегда рисковали жизнью и занимались духовным самовоспитанием, чтобы в решительную минуту не растеряться. Вы, наверное, знаете, что это не так легко, как шлифовать шарики или свивать проволоку.

– Верно, – снова почтительно согласился хозяин.

– Дядя, а духовное самовоспитание, случайно, состоит не в том, чтобы сидеть сложа руки, вместо того чтобы шлифовать шарики?

– Вот потому-то ты и не понимаешь. Это вовсе не так просто. Мэн-цзы говорил: «Нужно искать свою заблудшую душу». Шао Кан-цзе считал, что нужно освободить свою душу. А буддистский монах Тюхо учил «неотступному служению». Все это не так-то легко понять.

– Никогда не пойму. Что все-таки нужно делать?

– Читал ли ты «Дух недвижный и богоподобный» монаха Такуана?

– Нет, никогда о нем не слышал.

– «Куда поместить свое сердце? Если поместишь его в движения тела противника, оно будет захвачено движениями тела противника. Если поместишь его в меч противника, оно будет захвачено мечом противника. Если поместишь его в мысль поразить противника, оно будет захвачено мыслью поразить противника. Если поместишь его в свой меч, оно будет захвачено твоим мечом. Если поместишь его в мысль не быть пораженным, оно будет захвачено мыслью не быть пораженным. Если поместишь его в стойку противника, оно будет захвачено стойкой противника. Итак, сказано: нет места, куда можно было бы поместить свое сердце».

– Как это вы запомнили! У вас, дядя, прекрасная память. Какой длинный отрывок! Кусями, ты понял?

– Верно. – И снова он со своим «верно».

– Ну вот видите! «Куда же поместить свое сердце? Если поместишь его в движения тела противника, оно будет захвачено движениями тела противника. Если поместишь его в меч противника…»

– Дядя, Кусями-сан все это очень хорошо знает. В последнее время он все время сидит в кабинете и занимается духовным самовоспитанием. Он так оставляет свое сердце, что даже не выходит к гостям, так что можете не беспокоиться.

– О, это похвально… И тебе бы не помешало этим заняться.

– Хе-хе-хе, у меня нет на это времени. Дядя, вы потому так говорите, что вам живется легко, и вы думаете, что и другие бездельничают.

– А разве ты не бездельничаешь?

– Это-то и называется: «Есть занятость в бездельи».

– Ну, раз ты такой нерадивый, тебе нужно заняться самовоспитанием. Есть поговорка: «Есть безделье в занятости», а что до «Есть занятость в бездельи» – такой я не слыхал. А вы, Кусями-сан?

– Да, я тоже, кажется, не слыхал.

– Ха-ха-ха, ну, тут уж я сдаюсь. Ну как, дядя, не съесть ли нам угря? Я угощу вас в «Тикуё». Мы можем доехать туда на трамвае.

– Угорь – это хорошо, но сегодня я обещал зайти к Суихара, так что я уже пойду.

– А, к Сугихара? И этот старик еще жив?

– Не к Сугихара, а к Суихара. Ты вечно все путаешь, просто беда. Невежливо путать чужое имя. Нужно быть внимательнее.

– Но ведь написано же «Сугихара».

– Пишется «Сугихара», а читается «Суихара».

– Странно.

– Что тут странного? Это называется мёмоку – чтение по смыслу, оно существовало с древних времен. Земляного червя называют «мимидзу» – «невидящий». А жабу называют «каэру» – «возвращающийся». Если убить жабу, она перевернется кверху брюхом. Это и называется «каэру» – «возвращаться». «Сукигаки» читается «суигаки», «кукитати» читается «кукутати» – все одно и то же. Читать «Суихара» как «Сугихара» – деревенщина. Так над тобой и смеяться начнут.

– Ну, значит, вы сейчас идете к Суихара? Досадно.

– Если не хочешь, можешь не ходить. Я пойду один.

– А вы дойдете?

– Пешком идти трудно. Найми мне, пожалуйста, рикшу, я поеду.

Хозяин почтительно послал кухарку за рикшей. Старик долго кланялся на прощание, но наконец нахлобучил котелок на свою прическу и ушел. Мэйтэй остался.

– Это твой дядя?

– Мой дядя.

– Верно, – сказал хозяин и, снова усевшись на подушку, заложил руки за спину и задумался.

– Ха-ха-ха, здорово? Я счастлив, что у меня есть такой дядя. Куда бы ты его ни повел, он ведет себя одинаково. Ты, наверное, удивился? – Мэйтэй был очень собой доволен.

– Не так уж я и удивился.

– Если ты не удивился, у тебя крепкие нервы.

– Но в твоем дяде есть кое-что достойное уважения. Его взгляды на духовное самовоспитание, например, заслуживают полного одобрения.

– Одобрения? Когда тебе будет лет шестьдесят, ты, наверное, станешь таким же пережитком прошлого, как мой дядя. Держись! Не очень-то мудро таскать за собой прошлое.

– Вот ты его ругаешь, а ведь иногда прошлое лучше настоящего. Прежде всего, современная наука идет все вперед, и, куда бы она ни шла, она не остановится. Удовлетворения достичь невозможно. А восточная наука пассивна, и в ней есть свой вкус. Она занимается воспитанием духа.

– Дело принимает серьезный оборот! Ты говоришь как Яги Докусэн.

Услышав имя Яги Докусэна, хозяин вздрогнул. Дело в том, что философа, который недавно посетил Гарёкуцу и, успокоив хозяина, невозмутимо удалился, звали именно Яги Докусэн, и взгляды, которые хозяин излагал с таким важным видом, он позаимствовал у этого господина. Таким образом, Мэйтэй, назвав его имя в самый решительный момент, сорвал с хозяина маску, которую тот надел вечером.

– Ты слыхал о взглядах Докусэна? – спросил хозяин, чувствуя себя в опасности.

– Слыхал, не слыхал… Взгляды этого человека ничуть не изменились с тех пор, как мы вместе учились десять лет назад.

– Истина не меняется, и, может, в неизменности-то и есть ее ценность.

– Он живет благодаря таким, как ты. Прежде всего, его фамилия – Яги – очень ему подходит. Вылитый козел, и бородка – точь-в-точь козлиная. И она у него и тогда так же торчала. И имя Докусэн – «единственный отшельник» – тоже подходит. Как-то он ночевал у меня и, как обычно, рассуждал о пассивном самовоспитании. Он все повторял одно и то же и не останавливался. Я ему: «Спать пора», а он мне: «Я не хочу спать». И продолжал рассуждать о пассивности. Мне это надоело. В конце концов я сказал ему: «Может, ты и не хочешь спать, но я хочу, так что, пожалуйста, ложись», – и уложил его. Все бы хорошо, но ночью прибежала мышь и укусила его за лоб. Он поднял страшный шум. Видел бы ты, как господин, утверждавший, что достиг просветления, волновался о своей жизни. Он говорил, что если яд мыши распространится по всему телу, будет плохо, и требовал, чтобы я что-то сделал. Мне ничего не оставалось, как пойти в кухню, наклеить на клочок бумаги крупинки риса и обмануть его.

– Как?

– Я сказал ему, что это заморский пластырь, недавно изобретенный знаменитым немецким врачом, что его клеят на укус ядовитой змеи и он сразу же действует.

– Ты и тогда был мастером обманывать.

– Докусэн был добрым человеком, он поверил мне и, успокоившись, заснул и прохрапел всю ночь. На следующее утро он проснулся и увидел, что из-под пластыря к бородке свисает нитка. Это было очень смешно.

– Но, кажется, с тех пор он изменился к лучшему.

– Ты видел его недавно?

– Он приходил ко мне неделю назад, и мы долго беседовали.

– Неудивительно, что ты разглагольствуешь о пассивности в стиле Докусэна.

– Я тогда очень восхитился им и решил тоже заняться самовоспитанием.

– Усердие – это хорошо, но, если слишком верить тому, что говорят, можно попасть впросак. Вообще-то, ты веришь всему, что тебе говорят, и это плохо. Докусэн хорошо говорит, но в решительную минуту он такой же, как все. Ты помнишь большое землетрясение девять лет назад? Тогда из всех жильцов пансиона один Докусэн выпрыгнул из окна второго этажа и ушибся.

– Но у него, кажется, есть свое объяснение?

– Да, по его словам, он продемонстрировал свою находчивость. Мысль дзэн-буддистов невероятно остра и в решительный момент реагирует с пугающей быстротой. Все растерялись, кричали «землетрясение», и только он выпрыгнул из окна второго этажа, что он считал результатом самовоспитания. Хромая, он радовался. Упрямый человек. Вообще, нет людей более подозрительных, чем те, что кричат о дзэне и буддах.

– Неужели? – засомневавшись, протянул Кусями.

– Когда он приходил к тебе на днях, он, наверное, болтал что-то о казненных монахах?

– Гм, он научил меня строчке: «Так молния режет весенний ветер».

– Как он любит эту молнию, использует ее уже десять лет, смешно даже. Все в пансионе знали о «молнии» учителя Мукаку – так мы его называли. Иногда, разгорячившись, он начинал путаться и говорил: «Так весенний ветер режет молнию». Очень забавно. Попробуй как-нибудь, когда он будет невозмутимо рассуждать, возразить ему. Он тут же все перепутает и скажет какую-нибудь чепуху.

– С таким озорником, как ты, не справишься.

– А кто из нас озорник – еще неизвестно. Я терпеть не могу дзэн-буддистов и их так называемое просветление. У меня по соседству есть храм Нандзоин, там живет отшельник лет восьмидесяти. Недавно во время грозы молния ударила в храм и расколола сосну перед домом, где живет отшельник. Говорят, он оставался совершенно невозмутимым. Но, поспрашивав, я узнал, что он глухой. Вот и весь секрет невозмутимости. Все они такие. Ладно бы Докусэн достигал просветления в одиночестве, но он других подталкивает, и это плохо. Уже двое спятили.

– Кто?

– Кто? Один – это Рино Тодзэн. Под влиянием Докусэна он увлекся дзэн-буддизмом и поехал в Камакуру, там и спятил. Перед храмом Энгакудзи есть железнодорожный переезд, так он забрался на рельсы и сел в позу дзадзэн. Хотел остановить идущий поезд. К счастью, поезд остановился, и он остался жив, но потом объявил, что его тело «неразрушимо, как алмаз», в огне не горит, в воде не тонет, и, чтобы доказать, залез в пруд по шею и бродил по дну.

– Он умер?

– Тогда его, к счастью, спас монах, проходивший мимо, но после возвращения в Токио он в конце концов умер от перитонита. Он умер от перитонита, но причиной перитонита была скудная пища, которую он ел в монастыре, – пшено и соленые овощи, так что в конечном счете это Докусэн убил его.

– Слишком увлекаться – тоже плохо, – сказал хозяин с несколько испуганным видом.

– Действительно. Есть у меня и другой знакомый, пострадавший от Докусэна.

– Как же так? Кто же это?

– Татимати Робай. Он тоже, поддавшись влиянию Докусэна, говорил всякие нелепости, будто угри поднимаются на небо, и в конце концов стал настоящим.

– Настоящим? Кем?

– Угри поднялись на небо, а свинья стала бессмертной.

– Что это значит?

– Если Яги – единственный отшельник, то Татимати – свинья-отшельник. Не было человека более ненасытного, чем он, и, когда его ненасытность соединилась с дурным учением дзэн-буддизма, его уже нельзя было спасти. Сначала мы не обратили на это внимания, но теперь, вспоминая, видим, что он говорил одни странности. Он приходил ко мне и говорил: «Ты не находишь, что вон в то дерево влетела котлета?» или «В моей стране рыбные палочки плавают на досках» – все сыпал остротами. Пока он только говорил, было еще ничего, но когда он стал звать меня: «Пойдем-ка, выкопаем сладкие бобы из канавы», – я сдался. А через два-три дня он стал свиньей-отшельником и его отправили в лечебницу Сугамо. Вообще-то свиньи не могут сходить с ума, но он благодаря Докусэну справился. Вот каково влияние Докусэна.

– Что, он до сих пор в Сугамо?

– Да. Важная птица. Он страдает манией величия. В последнее время решил, что имя Татимати Робай слишком неинтересно, называет себя Тэндо Кохэй, «Небесный путь», и воображает себя воплощением небесной справедливости. Это ужасно. Сходи к нему как-нибудь.

– Тэндо Кохэй?

– Тэндо Кохэй. Неплохое имя для сумасшедшего. Иногда он так и подписывается: «Кохэй». Он говорит, что все люди в мире заблуждаются, и он хочет их спасти и рассылает своим друзьям и знакомым письма. Я получил от него четыре или пять писем, и за два пришлось доплачивать, такие они были длинные.

– Значит, и я получил письмо от Робая.

– И ты? Странно. Конверт, наверное, был красный?

– В центре красный, а по краям белый. Необычный конверт.

– Это он специально выписывает из Китая. Говорят, это символизирует смысл его изречений: «Путь неба бел, путь земли бел, человек посредине и красен»…

– Как глубоко!

– Он сумасшедший, поэтому тщательно обдумывает такие вещи. Даже сумасшедшим он, кажется, сохранил ненасытный аппетит, потому что в каждом письме обязательно пишет о еде. И к тебе, наверное, писал о чем-нибудь таком?

– Гм, он писал о трепанге.

– Робай любил трепанга. Это естественно. Что еще?

– Потом о рыбе фугу и корейском женьшене.

– Рыба фугу и корейский женьшень – мудро. Наверное, он хотел сказать, что, если отравишься рыбой фугу, нужно пить отвар корейского женьшеня.

– Кажется, не совсем так.

– Ну не так, так не так. Все равно он сумасшедший. И это все?

– И еще: «Кусями-сан, выпей-ка лучше чаю».

– Ха-ха-ха, «выпей-ка лучше чаю» – это уж слишком сурово. Наверное, он думал, что этим он тебя здорово уколол. Великолепно! Да здравствует Тэндо Кохэй! – Мэйтэй расхохотался.

Хозяин, узнав, что автор письма, которое он перечитывал с таким восхищением, был сумасшедшим, почувствовал, что его рвение и старания оказались напрасными, и ему стало досадно. Ему стало стыдно, когда он подумал, что с таким трудом изучал сочинение сумасшедшего. Наконец, у него возникло подозрение, что, раз он так восхищался произведением сумасшедшего, может, он тоже сумасшедший? И он сидел с нервным видом, испытывая смесь досады, стыда и тревоги.

В это время с шумом открылась входная дверь, и в прихожей раздались два тяжелых шага. «Можно вас на минутку?» – раздался громкий голос. Мэйтэй, не дожидаясь, пока хозяин или кухарка выйдут встретить гостя, крикнул: «Входите!» – мигом пробежал пару комнат и выскочил в прихожую. Врываться в чужой дом без приглашения, может, и невежливо, но он взял на себя обязанность встречать гостей, что было очень удобно. Но, как ни крути, Мэйтэй все-таки гость, а раз гость вышел в прихожую, хозяин не может оставаться в гостиной. Нормальный человек последовал бы за ним, но не мой хозяин. Он спокойно сидел на своей подушке. Понятия «сидеть спокойно» и «быть спокойным» похожи, но на самом деле сильно отличаются.

Мэйтэй о чем-то оживленно разговаривал с посетителем, а потом, повернувшись в глубь дома, крикнул:

– Эй, хозяин, потрудись выйти. Без тебя не обойтись.

Хозяину ничего не оставалось, пришлось медленно выйти, заложив руки за спину. Он увидел, что Мэйтэй, держа в руке визитную карточку, кланялся. Вид у него был совсем не почтительный. На карточке было написано: «Дзиётай Торадзо. Полицейский управления столичной полиции». Рядом с Торадзо стоял высокий видный парень лет двадцати пяти, одетый в кимоно из легкой ткани. Странное дело: этот парень стоял молча, заложив руки за спину, совсем как хозяин. Его лицо показалось мне знакомым, и, приглядевшись, я узнал в нем вора, который навестил нас глубокой ночью и унес с собой ямс. А на этот раз он явился средь бела дня и через парадный ход!

– Эй, это полицейский. Он поймал того вора и пришел сказать тебе, чтобы ты явился в участок.

Хозяин, видно, наконец понял, зачем пришел полицейский, и, поклонившись, вежливо обратился к вору. Вор выглядел весьма почтенно, и хозяин, должно быть, принял его за полицейского. Вор, наверное, тоже удивился, но, разумеется, не мог сказать «Я вор», и потому стоял с невозмутимым видом. Он все еще держал руки за спиной и не мог их вытянуть, если бы захотел, потому что на нем, разумеется, были наручники. Обычный человек сразу бы понял, в чем дело, но мой хозяин, не обладающий знаниями обычного человека, имеет обыкновение благоговеть перед чиновниками и полицией. Он считает, что власти – что-то очень страшное. Конечно, теоретически он знает, что полицейские – это наемные сторожа, которых он содержит на собственные деньги, но на практике он перед ними раболепствует. Его отец был в свое время старостой в предместье и имел обыкновение кланяться начальству, и, может, это отразилось на сыне. Воистину жаль.

Полицейскому, видно, было смешно, и он ухмыльнулся:

– Завтра к девяти часам утра пожалуйте в полицейский участок на Нихондзуцуми… Какие вещи у вас украли?

– Вещи… – начал хозяин, но, к несчастью, он почти все забыл. Он помнил только про ямс, который принес Татара Сампэй. Ямс его, кажется, не очень интересовал, но, раз он начал, он не мог не продолжить и чувствовал себя неловко. Он же заявил, что у него что-то украли, и надо сказать, что именно. Собравшись с духом, он произнес: – Вещи… один ящик ямса.

Вору, видно, было очень смешно, он спрятал лицо в воротник кимоно. Мэйтэй расхохотался и сказал:

– Сильно же тебе жаль этот ямс!

Один только полицейский оставался необычайно серьезным.

– Ямс, кажется, не нашли, но остальные вещи, наверное, все вернутся… Приходите, тогда увидите. И, когда вам вернут вещи, возьмут расписку, так что не забудьте взять с собой печать. Нужно прийти к девяти часам. Участок на Нихондзуцуми… В районе полицейского управления Асакуса, участок на Нихондзуцуми… Всего хорошего. – С этими словами он один ушел. Вор последовал за ним. Он не мог пошевелить руками, чтобы закрыть дверь, и она осталась открытой. Хозяин, хотя и был смущен, видно, рассердился, надул щеки и с шумом захлопнул дверь.

– Ха-ха-ха-ха, как же ты уважаешь полицейских. Если бы ты всегда был так почтителен, из тебя вышел бы хороший человек, но ты почтителен только с полицейскими, и это плохо.

– Но он же пришел сообщить мне…

– Сообщить… Это его работа. Обращаться с ним как с обычным человеком вполне достаточно.

– Но это не просто работа.

– Конечно не просто работа! Полицейский – отвратительная профессия. Хуже любой другой.

– Лучше не говори так.

– Ха-ха-ха, тогда не будем говорить дурно о полицейских. Но уважать полицейских еще куда ни шло, но вот уважать вора – это, право, изумительно.

– Кто уважает вора?

– Ты.

– Разве я знаком с ворами?

– Знаком? Ты же поклонился вору!

– Когда?

– Ты только что почтительно поклонился ему!

– Врешь! Это был полицейский!

– Разве полицейские так выглядят?

– А разве полицейский не может так выглядеть?

– Упрямый ты человек!

– Сам ты упрямый!

– Прежде всего, разве полицейский, приходя к кому-нибудь, станет стоять, заложив руки за спину?

– Разве полицейский не может заложить руки за спину?

– Ты просто поражаешь меня своим упорством. Пока ты кланялся, он все время так и стоял.

– А что, полицейский не может так стоять?

– Как ты самоуверен! Что ни говори, ты не слушаешь.

– Не слушаю. Ты только на словах твердишь: «вор, вор», а сам не видел, как он воровал. Ты просто упрямишься.

Мэйтэй, видно, решил, что с хозяином ничего не поделаешь, и, против обыкновения, замолчал. Хозяин же, решив, что он впервые переспорил Мэйтэя, был очень доволен. Хозяин из-за своего упрямства упал в глазах Мэйтэя, но поднялся в собственных. На свете часто бывают такие нелепости. Человек думает, что он победил, потому что проявил упрямство, а на самом деле в это время сильно страдает его репутация. А упрямец до самой смерти уверен в собственной славе и не подозревает, что его давно презирают и с ним не хотят иметь дела. Счастливые люди! Такое счастье называют счастьем свиньи.

– Так или иначе, ты пойдешь завтра?

– Пойду. Он сказал прийти к девяти, так что я выйду в восемь.

– А как же школа?

– Возьму выходной. Какая там школа! – прорычал он с видом победителя.

– Великолепно! Разве можно брать выходной?

– Конечно. В моей школе платят помесячно, так что нечего бояться вычетов. Все в порядке, – а хозяин хитер. И в то же время наивен.

– Ладно, пойдешь, но знаешь ли ты дорогу?

– Откуда я знаю? Поеду на рикше – и все, – хозяин надулся.

– А в знании Токио ты не уступишь моему дяде. Просто поразительно!

– Поражайся на здоровье!

– Ха-ха-ха, участок на Нихондзуцуми, знаешь, не простое место. Это Ёсивара!

– Что?

– Ёсивара!

– Тот самый район Ёсивара, где публичные дома?

– В Токио один район Ёсивара. Что, теперь расхотелось? – Мэйтэй снова стал дразнить его.

Услышав название, хозяин заколебался, но тут же опомнился и, собрав силы в кулак, сказал:

– Пусть Ёсивара, пусть публичные дома! Сказал – пойду, значит, пойду.

Глупцы часто проявляют упрямство в таких случаях.

– Ну сходи, тебе будет интересно.

На этом инцидент с вором и полицейским был исчерпан. Мэйтэй проболтал весь день и ушел под вечер, сказав, что, если он опоздает, дядя рассердится.

После ухода Мэйтэя хозяин кое-как поужинал, вернулся в кабинет и, снова заложив руки за спину и замерев, как истукан, стал думать.

«Если верить Мэйтэю, Яги Докусэн, которым я восхищался и которому хотел подражать, оказался человеком, не заслуживающим восхищения. Более того, его учение кажется каким-то нелепым и, как говорит Мэйтэй, принадлежит к числу бессмысленных. Более того, у него есть два признанных сумасшедших последователя. Это очень опасно. Если сблизиться с ним, можно кончить как они. Тэндо Кохэй, чьи сочинения я читал с восторгом и которого считал очень эрудированным человеком, оказался настоящим сумасшедшим по имени Татимати Робай, который сейчас находится в лечебнице в Сугамо. Даже если рассказ Мэйтэя – шутка, все равно то, что он пользуется славой в лечебнице для умалишенных и считает себя владыкой небесного пути, – правда. Может, и я тоже немного спятил. “Рыбак рыбака видит издалека”; раз я восхищаюсь теорией сумасшедшего – или, по крайней мере, сочувствую его сочинениям и речам, – значит, я тоже близок к сумасшествию. И если я буду жить по соседству с сумасшедшим, кто знает, может, однажды я пробью стену и окажусь с ним в одной комнате. Это ужасно. Действительно, если подумать, в последнее время деятельность моего мозга поражает своей странностью. Химические изменения в мозгу – это одно, но воля, переходящая в действие, и речь, в которую она выливается, часто удивительно лишены равновесия. У меня нет драгоценного меча “Рюсэн” под языком, из-под мышек у меня не дует прохладный ветер, но в корнях зубов у меня есть запах сумасшествия, в мускулах – привкус безумия. Это очень серьезно. Может, я уже настоящий больной? К счастью, я еще никому не причинил вреда и не сделал ничего, что мешало бы обществу, и потому меня еще не выгнали из нашего квартала, и я существую как житель Токио. Это уже не вопрос пассивности и активности. Нужно проверить пульс. Но, кажется, пульс в порядке. Голова, может, горячая? Нет, кажется, признаков прилива крови к голове нет. Но все-таки я беспокоюсь.

Если я буду сравнивать себя только с сумасшедшими и учитывать только сходство с ними, я никогда не выйду из круга сумасшедших. Я выбрал неправильный метод. Я беру сумасшедшего за образец и, приближая себя к нему, прихожу к такому выводу. Если я возьму здорового человека и поставлю себя с ним, результат будет противоположным. Нужно начать с самого близкого. Что насчет дяди Мэйтэя в сюртуке, который приходил сегодня? “Куда же поместить свое сердце?”…Он тоже какой-то странный. А что насчет Кангэцу-куна? С утра до вечера он только и делает, что шлифует шарики. Тоже сумасшедший. В-третьих… Мэйтэй? Он считает своим призванием дурачиться. Он, несомненно, сумасшедший – веселый тип. В-четвертых… Жена Канэда. Ее злобный характер совершенно не в здравом уме. Она – чистая сумасшедшая. В-пятых, сам Канэда. Я никогда не видел Канэду, но он содержит свою жену, они живут в согласии, и только из-за этого можно считать его человеком необыкновенным. “Необыкновенный” – другое название сумасшедшего, значит, и он тоже. Затем… есть еще. Молодые люди из “Ракуункана”. Они еще молоды, но уже так безумны, что готовы свести с ума весь мир. Если так перечислять, все одинаковы. Я неожиданно почувствовал себя спокойнее. Может, общество – это просто сборище сумасшедших? Сумасшедшие собираются вместе, сталкиваются, ссорятся, ругаются, дерутся, отнимают друг у друга, и вся эта масса, как клетки, то распадается, то соединяется, то соединяется, то распадается, – не это ли называется обществом? А здравомыслящие и понимающие логику вещей люди только мешают, и поэтому строят лечебницы для умалишенных и, заперев их там, больше не выпускают. Тогда те, кто заперт в лечебнице, – нормальные люди, а те, кто беснуется снаружи, – сумасшедшие. Если сумасшедший только один, его всегда считают сумасшедшим, но когда он объединяется с другими и приобретает силу, он, может, становится нормальным человеком. Немало примеров, когда сумасшедший, вооруженный богатством и властью, совершает страшные поступки и слывет хорошим человеком. Я совсем запутался».

Все вышеизложенное – точное описание размышлений хозяина в ту минуту, когда он сидел при свете одинокой лампы. Непроницаемость его мозга явственно заметна и теперь. Несмотря на усы, как у германского императора, он настолько туп, что не может отличить сумасшедшего от нормального человека. Более того, поставив перед своим мозгом сложную проблему, в конце концов он не пришел ни к какому выводу и прекратил размышления. Он вообще не способен додумать что-либо до конца. Туманность его выводов такая же неуловимая, как сигаретный дым, который выпускают его ноздри, – это факт, который следует запомнить как характерную черту его рассуждений.

Я – кот. Возможно, читатель удивлен: как это кот может так точно описать мысли человека? Но для кота это пустяки. Я умею читать мысли. Когда и как я научился этому – не спрашивайте. Так или иначе, я умею. Когда я дремлю на коленях человека и слегка трусь своим мягким мехом о его живот, возникает электрический ток, и я ясно вижу все, что у него на душе.

Например, недавно хозяин ласково гладил меня по голове и вдруг подумал: «Из шкуры этого кота наверняка вышел бы очень теплый жилет». Я почувствовал это и невольно вздрогнул. Страшное дело! Тем не менее именно из-за этой способности я могу сообщить читателю мысли, которые возникли в голове хозяина в ту ночь. Но хозяин, остановившись на «Я совсем запутался», крепко заснул. На следующий день он, наверное, совсем забудет, о чем и как он думал. Если в будущем он снова будет думать о сумасшедших, ему придется начинать все сначала. И кто знает, каким путем он пойдет. Но, сколько бы раз он ни начинал мысли заново, каким бы путем ни шел, он обязательно «совсем запутается».