В такую жару даже коту невыносимо. Поговаривают, что англичанин – не уверен как его зовут, кажется, Сидней Смит, – так страдал от зноя, что мечтал сбросить кожу, мясо и остаться скелетом, чтобы хоть как-то охладиться. У меня, конечно, такого желания нет, но я бы с радостью простирнул эту сероватую пятнистую шубку или заложил ее на время в ломбард. Люди, наверное, думают, что коты круглый год гордо ходят с одним и тем же выражением лица, что жизнь у нас простая и беззаботная и даже денег не надо, но мы тоже чувствуем жару и холод. Иногда мне тоже хочется освежиться, приняв душ, но стоит только намочить шерсть горячей водой, так просто она не высохнет. Поэтому я терплю запах пота и ни разу в жизни не ходил в баню. Порой появляются мысли вроде: «Может, попробовать взять веер?» – но я не смогу держать его, поэтому ничего не поделаешь. А люди – какие избалованные! Мало им сырой еды – они ее варят, жарят, маринуют, добавляют мисо[55] – совершают лишние действия, так еще и радуются этому. То же самое и с одеждой. С рождения они не так идеальны, как коты, и не могут носить одно и то же на протяжении всего года, но для чего же напяливать столько тряпок?

Их содержат овцы, о них заботятся шелкопряды, хлопковые поля дают им свои дары – можно сказать, что их избалованность – это результат некомпетентности. Ладно уж, одежду и еду еще можно как-то оправдать, но я никак не могу понять, зачем они так упорствуют даже в том, что не влияет на их выживание. Возьмем, например, волосы – они растут самостоятельно, не лучше ли просто оставить их в покое? Так нет же, людям надо придумать какие-то необычные формы и ходить хвастаться. Как ни посмотришь на так называемых монахов, те всегда ходят с бритыми головами. Жарко – надевают соломенную шляпу, холодно – повязывают платком. В чем тогда смысл? Неясно. А другие берут какой-то бессмысленный инструмент, похожий на пилу и называемый расческой, и с его помощью аккуратно разделяют волосы на две равные части, как будто это доставит им радость. Или делят в любопытной пропорции семь к трем и называют это «пробор». У некоторых этот пробор пересекает всю голову от макушки до затылка, будто кто-то нарисовал на голове банановый лист. Еще есть такие, что стригут макушку под горшок, а по бокам оставляют прямые линии. Будто на круглую голову надели квадратную рамку. Смотришь – и кажется, что это не человек, а стриженная садовником живая изгородь.

А еще, говорят, есть стрижки «на пять миллиметров», «на три миллиметра», «на миллиметр». Не удивлюсь, если скоро найдутся модники, которые станут брить затылок, называя это «минус миллиметр» или «минус три миллиметра» и так далее. В общем, непонятно, зачем люди так над собой издеваются. Кстати, еще одна странность: у них четыре конечности, но используют они только две. На всех четырех ходить намного легче, но они упрямо используют только две, а еще две висят без дела, как сушеная треска. Абсурд полнейший. Видимо, у людей не так много дел, как у кошек. Им так скучно, что для развлечения они придумывают себе всякие глупости. Но самое смешное, эти бездельники постоянно жалуются, что ужасно заняты, и, судя по их лицам, оно действительно так. Иногда даже беспокоишься, не поглотят ли их собственные дела. Бывает, они смотрят на меня и говорят: «Вот бы быть таким же беззаботным, как кот». Ну так никто не мешает. Никто не просит их суетиться и брать на себя столько работы. Они сами создают себе кучу дел, а потом жалуются, что им тяжело, сами разжигают костер и теперь мучаются от жары. Кошки бы тоже не смогли жить спокойно, если бы придумали двадцать разных стрижек. Хотите быть беззаботными – учитесь жить, как я: ходишь в шубке даже летом… Хотя, признаюсь, сейчас действительно жарко.

И самое страшное, что в такую погоду моя привилегия – послеобеденный сон – становится невозможной. Хотя, если уж так подумать, давненько я не наблюдал за человеческим обществом, может, сегодня наконец удастся посмотреть на их чудаческую суету. Но, к сожалению, мой хозяин в этом отношении очень похож на кота. Днем он спит не хуже меня, а во время летних каникул и вовсе не занимается человеческой работой. Наблюдать за ним – только время терять. В такие моменты хорошо, если придет Мэйтэй – бледное лицо хозяина хоть ненадолго оживляется. Только подумал, что Мэйтэю пора бы к нам заглянуть, и тут же из ванной послышался шум льющейся воды. Не только шум – время от времени раздавались громкие возгласы:

– Нет, просто великолепно!

– Ах, как же приятно!

– Еще ковшик!

Голос разносился по всему дому. Никто, кроме Мэйтэя, не осмелился бы так громко и бесцеремонно вести себя в чужом доме. Значит, это точно он.

«Ну наконец-то, – подумал я, – теперь хотя бы полдня будет не так скучно». И действительно, Мэйтэй, вытерев пот с лица, как всегда шумно вошел в гостиную и, не церемонясь, бросил шляпу на татами.

– Госпожа! – крикнул он. – А где Кусями?

Хозяйка, мирно дремавшая над рукоделием в соседней комнате, вздрогнула от громкого голоса, будто кто-то ударил по ее барабанным перепонкам. Она с трудом открыла сонные глаза и, притворяясь, что уже давно не спит, вошла в комнату. Мэйтэй, одетый в тонкое льняное кимоно, уже расположился в самом удобном месте и усердо обмахивался веером.

– О, здравствуйте! – сказала хозяйка, слегка растерявшись. – Совсем не слышала, как вы вошли. – Она поклонилась, не успев вытереть пот с кончика носа.

– Да я только пришел, – ответил Мэйтэй. – Только что в ванной попросил вашу кухарку облить меня. Как будто заново родился. Ужасная жара, не находите?

– Последние несколько дней так жарко, что даже просто сидя потеешь, – согласилась хозяйка, так и не вытерев пот с носа. – А у вас как, все как раньше?

– Да, спасибо. В такую жару ничего и не сделаешь. Температура сейчас – это что-то особенное. Чувствую себя совершенно разбитым.

– Я вот тоже. Раньше, например, никогда не спала днем, – призналась хозяйка, – но в такую жару как-то само собой получается…

– Это же хорошо, – беззаботно заметил Мэйтэй. – Что может быть прекраснее дневного и ночного сна? – Но, видимо, ему показалось, что этого недостаточно, и он продолжил: – Я-то совсем не хочу спать. Когда вижу таких, как Кусями, что спят в любую погоду, мне даже завидно становится. Хотя, может, его слабый желудок так реагирует на жару. Да и здоровым людям тяжело удержать голову на плечах. Но и не сбросишь же… – он вдруг растерялся, не понимая, что делать с головой. – А у вас там такая тяжесть, что сидеть совсем невозможно. Одна прическа вниз тянет.

Мэйтэй рассмеялся, а жена, поняв, что ее выдала растрепанная прическа, смущенно пригладила волосы и, сказав:

– Ах, какой вы злой! – захихикала.

Мэйтэй, не обращая внимания на ее смущение, продолжил:

– Знаете, госпожа, вчера я решил приготовить яичницу на крыше!

– Яичницу? На крыше?

– Да, черепица так раскалилась, что было бы жалко ее не использовать. Я растопил масло и вылил яйцо.

– Ну и ну!

– Но, вопреки моим ожиданиям, солнечного тепла оказалось недостаточно, – продолжил Мэйтэй. – Яйца никак не жарились, поэтому я спустился вниз и начал читать газету, а потом еще и гость пришел… Так совсем забыл про яйцо и только сегодня утром вспомнил. Поднялся на крышу, а там…

– И что там?

– Да ничего! Никакой яичницы – все растеклось.

– Ой-ой-ой!

– Странно все-таки, в середине лета было прохладно, а сейчас такая жара.

– И правда, – согласилась хозяйка. – Еще несколько дней назад я мерзла в летнем кимоно, а сейчас вдруг стало жарко.

– Конечно, естественно, что летом жарко, – сказал Мэйтэй. – Но в этом году погода будто решила сдать назад. Может, это и есть «обратное движение»?

– А что это такое?

– Да ничего особенного. Просто эта погодная аномалия напоминает мне коров Геракла.

Как и ожидалось, хозяйка ничего не поняла, но, вспомнив предыдущий опыт, не стала расспрашивать и просто сказала:

– Ах вот оно что…

Мэйтэю не понравилось отсутствие вопросов по выбранной им теме.

– Вы знаете о коровах Геракла?

– Нет, не знаю, – призналась она.

– Не знаете? Тогда, может, рассказать? – предложил Мэйтэй.

Хозяйка не могла отказать, поэтому согласилась.

– Очень давно Геракл привел коров, – начал Мэйтэй.

– Этот Геракл был пастухом?

– Нет, не пастухом, – ответил Мэйтэй. – И не владельцем «Ироха». В те времена в Греции еще не было мясных лавок.

– А, вы про Грецию? Так и надо было сказать, – уточнила хозяйка, из всего сказанного понявшая только «Греция».

– Но ведь это же Геракл!

– Если Геракл, то сразу Греция?

– Да, Геракл – греческий герой, – подтвердил Мэйтэй.

– Вот поэтому я и не знала, – сказала хозяйка. – Ну и что же он сделал?

– Так вот, этот мужчина, прямо как вы несколько минут назад, сильно устал и уснул.

– Ах, ну что вы!

– И вот, пока он спал, к нему пришел сын Вулкана, – продолжил Мэйтэй.

– А кто такой Вулкан?

– Вулкан – это кузнец, – пояснил Мэйтэй. – Так вот, сын этого кузнеца украл коров Геракла. Но он схитрил: тянул коров за хвосты. Геракл проснулся и начал искать: «Эй, коровы. Где мои коровы?» – но так нигде и не нашел. И понятно почему: ведь следы копыт вели не вперед, а назад! Сын Вулкана специально так задумал, поэтому и вел коров задом вперед.

Мэйтэй уже совсем забыл о разговоре про погоду.

– Кстати, а как хозяин? Снова кемарит? – заторопился он. – В китайской поэзии, кстати, послеобеденный сон считается делом благородным, но вот ежедневный ритуал нашего Кусями отдает вульгарностью. Он прямо-таки чахнет каждый день, не иначе. Госпожа, не сочтите за труд, сходите-ка разбудите его!

Хозяйка, видимо, разделяя его чувства, отвечала:

– Да уж. Просто не знаю, что с ним делать! И здоровью это только вредит. Только что поел – и сразу спать…

Она уже было собралась встать, как вдруг Мэйтэй с самым невинным видом заявил во всеуслышание нечто совершенно неуместное:

– Кстати, а я ведь еще не обедал!

– Батюшки, и правда, я совсем не заметила, как время подошло! Но у нас, право, ничего особенного и нет… Разве что чаю с рисом?

– Нет уж, благодарю покорно, без чаю с рисом можно и обойтись!

– Знаете, вам никогда ничего у нас по вкусу не приходится, – проронила хозяйка с легкой укоризной.

Мэйтэй улыбнулся:

– О нет. Простите, мне и чай с рисом, и кипяток с рисом не подойдут. Я как раз по дороге заказал себе кое-что поесть в одном местечке, так что это и поем!

Он заявил это с такой невероятной самоуверенностью, будто совершал нечто, что не под силу простому смертному. Хозяйка лишь коротко ахнула, но в этом ее «ах» слилось воедино и изумление, и легкая обида, и облегчение от того, что хлопот с угощением удалось избежать.

В это время хозяин, разбуженный внезапным шумом и лишенный приятной возможности насладиться сном, вышел из кабинета, пошатываясь.

– Опять шумишь, – проворчал он, зевая и строя недовольную гримасу. – Поспать нормально не дал.

– О, а ты уже проснулся? Виноват, виноват, потревожил твой благородный сон. Но хорошо, что ты здесь! Присаживайся, пожалуйста. – Мэйтэй поприветствовал его так, что было непонятно, кто здесь гость.

Хозяин, не проронив ни слова, сел, достал из паркетного табачного портсигара папиросу «Асахи» и затянулся, выпустив клубы дыма. Вдруг его взгляд упал на шляпу Мэйтэя, брошенную в угол.

– Новая шляпа? – заметил он.

– Как тебе? – тут же оживился Мэйтэй, с явной гордостью показывая ее хозяину и его жене.

– Какая красивая. Выглядит опрятно и такая мягкая, – восхитилась хозяйка, поглаживая шляпу.

– Невероятно практичная штука! Она меня во всем слушается, – заявил он и, сжав кулак, ударил им в мягкий бок. Там тут же появилась вмятина размером с тот самый кулак.

Не успела хозяйка изумиться, как он перевернул шляпу и надавил изнутри – и та послушно вытянулась острым конусом. Затем он надавил на шляпу с обеих сторон, сплющивая, пока та не стала плоской, словно раскатанное скалкой тесто. Затем он свернул ее в тугой рулон, как обычно сворачивают циновку.

– Ну как вам? – с этими словами он сунул ее за пазуху.

– Удивительно! Право, удивительно! – воскликнула хозяйка, словно наблюдая за фокусом какого-нибудь великого иллюзиониста. Видимо, Мэйтэй, как настоящий иллюзионист, решил показать свой коронный фокус и с нарочитой ловкостью извлек только что убранный за пазуху рулон из левого рукава.

– Ни малейшего изъяна! – провозгласил он и, расправив шляпу, водрузил ее на кончик указательного пальца, принявшись вращать, как волчок.

Казалось, на этом представление закончится, но нет! Внезапно он швырнул ее за спину и с размаху плюхнулся на нее всем телом. Даже хозяин забеспокоился:

– С ней точно все будет в порядке?

Хозяйка, само собой, не на шутку встревожилась:

– Такая славная шляпа! Как бы вы ее совсем не испортили. Хватит уже, прошу вас!

Только владелец шляпы был спокоен.

– А вот и не испорчу! В том-то и вся прелесть! – возразил он, вытаскивая из-под себя бесформенный комок и водружая его на голову. И правда, шляпа тут же приняла идеальную форму, точно подогнанная под голову.

– Какая прочная! Как такое возможно? – все сильнее удивлялась хозяйка.

– Как знать. Какую купил… – невозмутимо ответил Мэйтэй, не снимая шляпы.

Спустя некоторое время хозяйка предложила мужу:

– Вам тоже было бы неплохо обзавестись такой шляпой.

– Но у Кусями ведь уже есть славная соломенная шляпа, не так ли?

– Однако, – вздохнула хозяйка, – на днях дети ее совершенно измяли.

– Ох! Вот неприятность! – воскликнул Мэйтэй с притворным участием.

– Потому-то я и думаю, – продолжала супруга, – что стоит обзавестись новой, такой же прочной и красивой, как у Мэйтэя-сана.

Разумеется, она не ведала цены такой панамы и потому настойчиво уговаривала мужа:

– Ну, купите себе такую же, а?

Тут Мэйтэй извлек из правого рукава своей одежды ножницы в красном футляре и поднес их хозяйке.

– Госпожа, оставим пока шляпы. Взгляните-ка лучше на эти ножницы. Вещь необычайно полезная, имеет целых четырнадцать применений!

Не появись эти ножницы, хозяину, я уверен, пришлось бы несладко под натиском ее уговоров. Но, к счастью, врожденное женское любопытство спасло его от этой участи, но не благодаря находчивости Мэйтэя, а, как я сразу смекнул, благодаря простой удаче.

– И какие же четырнадцать применений? – Едва она спросила, как Мэйтэй тут же пустился в объяснения с видом величайшего знатока.

– Сейчас я вам все подробно разъясню, только послушайте. Видите эту полукруглую выемку? Сюда вставляется сигара, и – раз! – кончик отрезан. Далее, обратите внимание на утолщение у основания – им можно перекусывать проволоку. Если положить их плашмя на бумагу, послужат линейкой для черчения. На обороте лезвия нанесена измерительная шкала – вот вам и сантиметр. С лицевой стороны имеется пилочка – можно подпилить ногти. Понятно? Если воткнуть кончики в шляпку винта и провернуть – получается отвертка. Если вставить поглубже и использовать как рычаг, можно с легкостью вскрыть любой ящик, прибитый гвоздями. Кроме того, концы лезвий заострены и могут служить шилом. А вот это место предназначено для соскабливания ошибок при письме. Если же разобрать их – получится нож. И последнее… Клянусь вам, самое интересное! Видите шарик размером с глаз мухи? Приглядитесь-ка к нему внимательнее!

– Нет, спасибо, вы наверняка опять обманываете.

– Эх, как же недоверчивы! Ну, сделайте одолжение, взгляните, хоть одним глазком! Нет? Не хотите? Ну хоть чуть-чуть! – И он передал ножницы хозяйке.

Та недоверчиво взяла их и, поднеся «глаз мухи» к собственным глазам, принялась в него вглядываться.

– Ну как?

– Что-то… совсем черное.

– Совершенно не черное! Повернитесь немного к свету… Не наклоняйте так сильно… Вот так, отлично! Теперь видно?

– Батюшки! Да это же фотография! – воскликнула она. – Как туда умудрились вклеить такую крошечную карточку?

– Вот поэтому я и сказал, что это самое интересное! – самодовольно ответил Мэйтэй.

Пока они увлеченно беседовали, хозяин, до сих пор хранивший молчание, видимо, тоже захотел взглянуть на диковинку.

– Дай-ка и мне посмотреть! – потребовал он.

Но хозяйка, вплотную прижав ножницы к лицу, не отрываясь, бормотала:

– Какая красавица… Совсем голая…

– Я же попросил показать.

– Ну подождите немного. Какие красивые волосы, прямо до талии. Так еще и такая высокая, аж страшно. Но все же красавица…

– Я сказал – покажи! Хватит томить, – гневно вскричал хозяин.

– Ладно, ладно, не торопите! Вот, любуйтесь вдоволь! – наконец сдалась она, передавая ему ножницы.

В этот самый момент из кухни появилась кухарка и возвестила:

– Прибыла еда для гостя.

С этими словами она внесла в комнату две корзинки с лапшой соба.

– А вот и пир, что я себе приготовил! Позвольте же, не отходя от места, все съесть, – с этими словами Мэйтэй поклонился.

Его манеры, балансирующие на грани серьезности и шутовства, видимо, поставили хозяйку в тупик, и она, лишь слегка кивнув, пробормотала:

– Ну, что ж… Пожалуйста… – и замерла в ожидании.

Хозяин наконец оторвал взгляд от фотографии и заметил:

– Есть в такую жару собу – себе вредить.

– Пустяки! Любимая вещь никогда не навредит, – отмахнулся Мэйтэй, поднимая крышку. – Приготовили совсем недавно. Прелесть. Слипшаяся лапша, как человек, у которого ветер в голове, – не жди ничего хорошего.

С этими словами он принялся добавлять приправы, быстро перемешивая.

– Эй, да ты столько васаби кладешь! Обожжешься! – озабоченно предупредил хозяин.

– Собу так и едят! – парировал Мэйтэй. – Ты, я смотрю, не любишь собу?

– Я предпочитаю удон.

– Удон – еда конюхов. Жаль тех, кто не способен оценить вкус собы, – провозгласил он и, грубо воткнув деревянные палочки, поддел ими изрядную порцию лапши и приподнял.

– Госпожа, существует множество школ, занимающихся способами есть собу, – поучал он. – Но только новички макают ее в соус без разбору, а затем чавкают, как свиньи. Так вкуса не почувствуешь. Вот как надо: берете одну порцию… – и он поднял палочки так, что длинная лапша, собравшись в кучу, повисла примерно на высоте тридцати сантиметров.

Мэйтэй уже открыл рот, видя, что дело сделано, но тут посмотрел вниз и обнаружил, что еще дюжина лапшин прилипли ко дну корзины, запутавшись в бамбуковой подстилке.

– Ну и длина! Как вам, госпожа, эти размеры? – снова потребовал он одобрения от хозяйки.

– Да, очень длинная, – ответила та, делая вид, что не на шутку впечатлена.

– И вот лапшу нужно на треть погрузить в соус и проглотить за один раз, не жуя! Жевать – значит уничтожить истинный вкус собы. Вся ценность в том, чтобы она проскользнула по горлу легко и непринужденно!

С этими словами он дернул палочки вверх, и лапша наконец-то отлипла от корзины. Ловко подставив соусницу левой рукой, он понемногу, с кончика, начал опускать туда лапшу. Согласно закону Архимеда, уровень соуса поднимался пропорционально объему погруженной лапши. Однако чашка была заполнена почти доверху, так что соус уже был готов хлынуть через край. Палочки Мэйтэя замерли над чашкой и не двигались. Это было самым логичным решением, ведь, опусти он их ниже, соус бы пролился.

Здесь Мэйтэй, кажется, заколебался. Но в следующий миг он быстро поднес палочки ко рту, и – хлюп! – его кадык судорожно дернулся раз-другой, а лапша бесследно исчезла. По его щекам из уголков глаз скатились две слезинки. Я не понял, из-за чего: ли то из-за остроты васаби, то ли от неимоверных усилий при глотании.

– Восхитительно! – воскликнул хозяин. – За один раз и все сразу!

– Превосходно! – поддержала его супруга, в восторге от ловкости Мэйтэя.

Тот молча положил палочки и несколько раз похлопал себя по груди.

– Госпожа, целую корзину собы обычно съедают за три или четыре таких захода. Если растягивать удовольствие, не почувствуете истинного вкуса, – изрек он, вытирая рот платком и слегка переводя дух.

И в этот момент появился Кангэцу-кун. Что на него нашло – не знаю, но в такую жару он пришел в зимней шапке, а ноги были покрыты слоем пыли.

– А, вот и наш кавалер пожаловал! – воскликнул Мэйтэй. – Извини меня за грубость, но я продолжу свой прием пищи.

На сей раз он ел не так жадно, даже воспользовался носовым платком и не предпринял неловкой попытки сделать передышку в середине трапезы, с легкостью умяв две порции.

– Кангэцу-кун, как там твоя докторская диссертация, уже готова? – поинтересовался хозяин.

Мэйтэй тут же подхватил:

– Действительно, дочь Канэда уже заждалась.

Кангэцу-кун, как всегда, усмехнулся:

– Да, грех так ее томить. Хотелось бы поскорее закончить и успокоить ее. Но, сами понимаете, тема такая, что не разберешься без труда. – Он совершенно серьезно говорил о том, что никто серьезным не считал.

– Ну да, тема так тема, – поддакнул Мэйтэй, подражая Кангэцу-куну. – Не всему же идти так, как хочет госпожа Нос. Хотя, конечно, стоит прислушаться к фырканью такого носа.

Относительную серьезность сохранял один хозяин.

– Напомни, о чем, собственно, диссертация?

– «Влияние ультрафиолетовых лучей на гальваническую реакцию в глазном яблоке лягушки», – ответил Кангэцу.

– Вот это да! Что ни говори, Кангэцу-кун – это сильно. Глазные яблоки лягушек! А что, Кусями-сан, не рассказать ли нам Канэдам о теме диссертации еще до ее написания? – предложил Мэйтэй.

Хозяин проигнорировал его и спросил у Кангэцу-куна:

– И это действительно требует таких титанических усилий?

– Еще бы! Тема невероятно сложна. Во-первых, структура хрусталика в глазу лягушки далеко не так проста. Поэтому необходимо провести множество экспериментов. Для начала я планирую изготовить идеально круглые стеклянные шарики и начать с них.

– Да разве стеклянные шарики – проблема? Сходить к стекольщику – и дело с концом.

– Как бы не так! – Кангэцу-кун даже немного возмутился. – Изначально понятия круга или прямой линии – это геометрические абстракции. Идеального круга или прямой, соответствующих математическим определениям, в реальном мире не существует.

– Ну если не существует, так и брось это дело, – влез Мэйтэй.

– Вот я и подумал, что для начала стоит попытаться изготовить шар, достаточно совершенный для экспериментов, – пояснил он. – На днях приступил к работе.

– И как, получилось? – спросил хозяин, будто речь шла о пустяке.

– Да разве такое возможно? – воскликнул Кангэцу-кун, но, видимо, тут же осознал, что противоречит собственным словам, и поспешил добавить: – Это невероятно сложно! Я шлифовал его постепенно, показалось, что с одной стороны радиус чуть великоват – начал стачивать ее. Но едва я убрал этот дефект, как начала выпирать другая! Измучившись, я еле-еле исправил и это, и тут шар перестал быть круглым. Героическими усилиями я выровнял все, но вот беда – теперь диаметр стал совсем другим. Шар размером с яблоко постепенно уменьшился до размеров клубники. Потом, работая с невероятным упорством, я довел его до величины боба. Но и тогда не вышло идеальной сферы! Я шлифовал, шлифовал… С самого Нового года сточил уже шесть стеклянных заготовок!

Он выпалил все это скороговоркой, и было совершенно невозможно понять, врет он или нет.

– И где же ты их шлифуешь? – спросил хозяин.

– Как ни странно, в лаборатории при университете. Начинаю с утра, делаю небольшой перерыв на обед и шлифую до самого вечера, пока совсем не стемнеет. Занятие, скажу я вам, не из веселых.

– Так, значит, из-за этих шариков ты так страшно занят и все время пропадаешь в университете?

– Только этим и занимаюсь. С утра до ночи.

– Ну что ж, теперь ты и вправду «доктор, в шарики погруженный», – съязвил Мэйтэй. – Если бы госпожа Нос узнала о таком рвении, она бы точно прониклась уважением. Кстати, на днях мне нужно было в библиотеку, и на выходе я случайно столкнулся с Робаем-куном. Я изумился. Он, в библиотеке, после окончания университета? «Вот это усердие!» – сказал я ему. А он скорчил рожу и ответил: «Я не за книгами, просто шел мимо и приспичило по-маленькому». Мы тогда здорово посмеялись. Вы с Робаем – две противоположности. Я бы обязательно включил несколько слов о вас в новое издание «Мэнцю»[56] в качестве примера! – заключил Мэйтэй, как всегда снабдив рассказ пространными комментариями.

Хозяин, сохраняя относительную серьезность, спросил:

– Но если ты день за днем только и делаешь, что шлифуешь шарики, то когда планируешь закончить?

– Судя по нынешним темпам, лет этак через десять, – ответил Кангэцу-кун, казавшийся куда более беспечным, чем его собеседник.

– Десять лет?.. Было бы лучше, если бы можно было как-то ускорить процесс.

– Да десять лет – это еще оптимистичный прогноз! Может, и все двадцать.

– Это же чудовищно! Как же ты в таком случае станешь доктором?

– Именно! Я и сам хочу поскорее получить степень, чтобы все успокоились. Но ведь без идеального шарика нельзя провести главного эксперимента…

Кангэцу-кун сделал небольшую паузу и с самодовольным видом заявил:

– О, не беспокойтесь! Канэда-сан прекрасно осведомлен о моих шлифовальных подвигах. Я, собственно, пару дней назад виделся с ним и лично обо всем подробно доложил.

Тут хозяйка, с большим вниманием слушавшая разговор, хоть и ничего не понимавшая, с подозрением спросила:

– Но разве все семейство Канэда не уехало в Оисо к морю еще в прошлом месяце?

Кангэцу-кун явно смутился.

– Странно… Как же так? – растерянно пробормотал он.

В такие моменты очень выручает Мэйтэй. Когда разговор заходит в тупик, становится неловко, клонит в сон или возникают проблемы – он всегда найдет что бы такое сказать.

– Это же настоящая мистика: они уже месяц как уехали, а ты встретил его пару дней назад. Общение душ во всем его могуществе. Когда взаимная страсть достигает пика, подобные феномены – не редкость. Со стороны может показаться сном, но даже если это и сон, то куда более реалистичный, чем сама реальность. Хозяюшка, устроившись при нашем незадачливом Кусями, не понимает, что такое истинная любовь, поэтому и считает это подозрительным.

– Почему вы так решили? Это же просто оскорбительно! – внезапно набросилась на него хозяйка, не дав договорить.

– Да и ты, кажется, никогда ничего подобного не испытывал, – поддержал супругу хозяин.

– Что же, видимо, истории о моих любовных похождениях живут не дольше семидесяти пяти дней[57]. Но, знаете ли, именно из-за несчастной любви я до сих пор, в мои годы, остаюсь холостяком. – С этими словами он обвел собравшихся торжествующим взглядом.

– Хо-хо, интригуете! – фыркнула госпожа.

– Опять врешь! – буркнул хозяин, отвернувшись к саду.

Лишь один Кангэцу-кун сохранял прежнее выражение лица и, ехидно усмехнувшись, предложил:

– Пожалуйста, поведайте нам эту историю. Она может пригодиться в нашем будущем.

– Моя история тоже весьма мистична, знаете ли. Если бы я рассказал ее покойному господину Якумо Коидзуми, она бы ему чрезвычайно понравилась. Но, увы, он уже отошел в мир иной, так что рассказывать, в сущности, некому. Но раз уж вы просите – извольте. Однако с условием: слушайте до конца, не перебивая! – предупредил он и наконец приступил к повествованию.

– Обращаясь к прошлому, вспоминаю, как… Э-э-э, сколько же лет назад это было… Черт с ним, пусть будет примерно пятнадцать-шестнадцать лет назад…

– Да брось ты шутить! – фыркнул хозяин.

– И память у вас, я погляжу, никудышная, – поддразнила хозяйка.

Лишь Кангэцу-кун, верный своему слову, не проронил ни звука, всем видом показывая, как ему не терпится услышать продолжение.

– В общем, дело было зимой. Я шел через ущелье Такэнокодани в уезде Камбара провинции Этиго, поднимался к перевалу Такотсубо и уже собирался выйти в земли Айдзу, как…

– Какие странные названия, – снова вставил хозяин.

– Да помолчи ты и послушай! Интересно же! – одернула его госпожа.

– …И вот смеркалось, дорогу я потерял, живот болел от голода. Делать нечего – постучал в единственную хижину на самом перевале. «Так и так, – говорю, – обстоятельства вынуждают, приютите на ночь». А в ответ: «Пожалуйста! Прошу, проходите!» – И свеча осветила лицо вышедшей девушки. Взглянув на нее, я обомлел. Именно тогда я познал всю мощь колдовских чар, что зовутся любовью.

– Батюшки, неужели и в глуши водятся красавицы? – удивилась хозяйка.

– Глушь глушью, но, госпожа, вот бы вы ее увидели! На голове у нее была така-симада[58], будто на парад!..

– Ну надо же! – Хозяйка была ошеломлена.

– Захожу внутрь – посреди комнаты очаг в двенадцать квадратных метров, а вокруг та самая девушка, старик-отец и старуха-мать. Как я уже говорил ранее, я проголодался, поэтому попросил у них чего-нибудь поесть, лишь бы поскорее. А старик и говорит: «Для такого почетного гостя можно приготовить и змеиный суп!» Вот тут-то, друзья мои, и начинается история моего несчастного романа! Так что будьте внимательны!

– Слушать-то я внимательно слушаю… Но, позволь, даже в провинции Этиго змеи зимой не водятся!

– Гм! Вопрос, в принципе, резонный. Но когда речь заходит о настолько поэтичном рассказе, не стоит цепляться к сухой логике! У Идзуми Кёки, например, в романах и крабы из-под снега выползают! – парировал Мэйтэй.

– Весьма справедливо, – согласился Кангэцу-кун и вновь принял позу благоговейного слушателя.

– В те времена я был отчаянным гастрономическим авантюристом. Саранча, слизни, красные жабы – всем этим я уже пресытился, так что змеиный суп пришелся весьма кстати. «С удовольствием», – ответил я старику. Тот повесил котелок над очагом, засыпал туда рис и принялся варить. Самое удивительное – в крышке котла было проделано с десяток дырок, больших и малых. Пар выходил оттуда клубами – ловкое приспособление! Я уже было подумал, что для деревни это весьма изобретательно, как вдруг старик встал и куда-то вышел. Вскоре он вернулся, неся под мышкой большую плетеную корзину. Он небрежно поставил ее у очага, я заглянул внутрь – и вот они! Длинные, понимаете ли, твари. От холода они все сбились в один большой клубок, сплелись кольцами.

– Да перестаньте вы, пожалуйста! Какой ужас! – Хозяйка вся сморщилась.

– Но как же я перестану, если это – главная причина моего несчастного романа? И вот старик левой рукой приподнимает крышку котла, а правой – хвать всю эту кучу длинных тварей – и бросает их прямо в котел! И сразу крышку на место! Признаюсь, даже у меня в тот миг дыхание перехватило!

– Да хватит, прекратите! Жуть какая! – Госпожа все сильнее пугалась.

– Еще чуть-чуть – и мы доберемся до моего несчастного романа. Потерпите немного. И вот – не прошло и минуты, как из одной дырки в крышке вдруг высунулась змеиная голова! Я так и застыл. Только я подумал: «Вот оно!» – как из соседней дырки высунулась еще одна! «И эта!» – а они все вылезали и вылезали, и крышка за ними была едва видна!

– И с чего это они так? – спросил хозяин.

– В котле-то кипяток. Вот и пытаются выбраться. Тут старик говорит: «Пора, вытаскивайте!» или что-то в этом роде. Старуха отвечает: «Есть!», дочка: «Слушаюсь!» – и каждая из них хватает змеиные головы и дергает изо всех сил. Мясо остается в котле, а кости отделяются чисто-чисто – весь скелет остается в руке, длинный-предлинный!

– Да это же обвалка змей! – со смехом заметил Кангэцу-кун.

– Именно что обвалка! Ловко придумано, не правда ли? Затем отец снял крышку, черпаком перемешал рис с мясом и произнес: «Кушайте на здоровье!»

– И ты съел? – равнодушно поинтересовался хозяин.

Хозяйка продолжила ворчать:

– Да перестаньте вы, ради бога! Меня сейчас стошнит, и после этого я не смогу ничего есть!

– Вы так говорите только потому, что сами не пробовали. А вы попробуйте – никогда не забудете.

– Нет уж, спасибо. Кто станет это есть.

– И вот, наевшись досыта, согревшись и наглядевшись на прекрасную девушку, я подумал, что мне больше нечего желать. Тут девушка говорит: «Самое время ложиться спать». Усталость с дороги дала о себе знать, я послушался, лег на пол и, простите за откровенность, забыв обо всем на свете, провалился в сон.

– И что же случилось дальше? – На этот раз уже хозяйка не выдержала и стала торопить его.

– А дальше наступило утро, я проснулся – и вот тут-то и началась история моего несчастного романа.

– Так-так, – не унималась она.

– Да ничего особенного, собственно. Проснулся я, закурил трубку и глянул в заднее окно. А там, у ручья, чья-то лысина…

– Старика или старухи? – уточнил хозяин.

– Да вот в том-то и дело, что с первого взгляда и не поймешь! Я постоял, посмотрел, и когда эта голова повернулась в мою сторону – я так и обомлел! Это была моя первая любовь, их дочь!

– Но вы же сказали, что у нее была прическа така-симада! – ахнула хозяйка.

– Вечером – да, така-симада. И шикарная така-симада! А утром – лысина!

– Да брось ты дурака валять! – Хозяин, как обычно, поднял глаза к потолку.

– Признаться, мне даже стало жутковато. Я продолжал украдкой наблюдать, как лысина закончила умываться, небрежно надела парик с прической така-симада, лежавший на ближайшем камне, и с невозмутимым видом направилась в дом. «А, вот оно что!» – подумал я. Понять-то я понял, но с той самой минуты мучаюсь несчастной любовью.

– Ну и дурацкая же у тебя несчастная любовь. Видишь, Кангэцу-кун, бывает же так, что мучаешься любовью и все равно остаешься веселым и бодрым, – высказался хозяин, обращаясь к Кангэцу-куну, в то же время комментируя рассказ Мэйтэя.

– Однако не будь у той девушки лысины и если бы сенсей смог привезти ее в Токио, то, возможно, он был бы еще бодрее, – заметил Кангэцу-кун. – В любом случае очень жаль, что юная особа оказалась лысой. И все-таки, как так вышло, что у такой молодой девушки совсем не осталось волос?

– Я и сам размышлял над этим, пришел к выводу: это все змеиный суп. Слишком уж горяч – от него кровь может запросто броситься в голову.

– Но вас-то пронесло.

– Да, пронесло, но с той поры мое зрение стало садиться. – С этими словами он снял свои золотые очки и тщательно протер их платком. Через мгновение он снова водрузил их на нос.

– И где же тут мистика? – вдруг вспомнил хозяин.

– А в том, откуда взялся парик – она его купила или нашла? Всю голову сломал. Мистика, – заключил Мэйтэй.

– Да вы профессиональный рассказчик, – протянула хозяйка.

Казалось, на этом словесный поток Мэйтэя должен был иссякнуть, но, видимо, такова его природа: он физически неспособен умолкнуть, пока его не заткнут кляпом. Он продолжил:

– Конечно, горько, что она разбила мне сердце, но представьте, что было бы, женись я на ней, – лысина всю жизнь мозолила бы мне глаза. Так что с женитьбой надо быть настороже – штука опасная. Бывает, в самый последний момент вдруг обнаружишь, что под самым носом таится изъян. Так что ты, Кангэцу-кун, не тоскуй, не вздыхай понапрасну и не мучайся одиночеством, лучше успокойся и продолжай шлифовать свои шарики.

Он посоветовал это с видом знатока, на что Кангэцу-кун как бы нарочно смутился:

– Да я бы и рад, да меня с другой стороны не оставляют в покое – вот и мучаюсь.

– Ну да, там тебя торопят, это понятно. Но встречаются и вовсе курьезные случаи. Вспомнить хоть Робай-куна, ходившего в библиотеку по нужде, – вам точно понравится эта история.

– И что же он натворил? – тут же подхватил хозяин.

– Да так, незатейливая история. Будто бы однажды Робай-кун остановился в гостинице «Тодзайкан» в Сидзуоке. Всего на одну ночь! И в ту же ночь сделал предложение горничной! И это я легкомысленный? Впрочем, надо сказать, что в то время там работала знаменитая красавица Нацу, и именно она пришла в номер к Робай-куну, так что его можно понять.

– Понять? Да это же точь-в-точь твоя история с перевалом.

– Есть некоторое сходство, – признал Мэйтэй. – Честно говоря, мы с Робаем не так уж отличаемся. Короче, сделал он предложение, но, не получив ответа, вдруг захотел арбуз.

– Что?! – изумился хозяин.

И не он один. Хозяйка и Кангэцу-кун тоже склонили головы набок, пытаясь осмыслить эту неожиданную смену темы. Мэйтэй, нисколько не смутившись, продолжил повествование.

– Позвал Нацу и спрашивает: «Бывают в Сидзуоке арбузы?» А Нацу ему в ответ: «Найдутся!» – и принесла арбуз. Ну, Робай и съел его в одну харю. Стал ждать ответа от Нацу, но не успел дождаться – живот прихватило. Тут он застонал: «О-о-й, о-о-й!» – но легче не становилось. Пришлось снова звать Нацу и спрашивать: «Бывают в Сидзуоке врачи?» А Нацу ему опять: «Найдутся!» – и привела какого-то доктора с заковыристым именем, будто вычитанным в старинном трактате. На следующее утро живот прошел, и перед самым отъездом Робай снова позвал Нацу, чтобы узнать ее ответ. Та лишь рассмеялась и сказала: «В Сидзуоке и арбузы найдутся, и врачи, а вот невест на одну ночь – не бывает!» – и с тех пор он ее не видел. С той поры Робай, как и я, разочаровался в любви и, говорят, кроме как по нужде, в библиотеку больше не ходит. Как подумаешь – просто напасть эти женщины!

– Истинно так! – неожиданно поддержал хозяин. – На днях я читал пьесу Мюссе, и там один персонаж, ссылаясь на римского поэта, изрек следующее: «Легче пера – пыль, легче пыли – ветер, легче ветра – женщина, а легче женщины – ничто». Точная метафора, не правда ли? С женщинами просто ничего не поделаешь! – И он важно надулся, выбрав для этого самый неподходящий момент.

Услышав такое, хозяйка пришла в негодование.

– Вы говорите, женщины легковесны, но и мужская тяжеловесность тоже не сахар! – парировала хозяйка.

– Тяжеловесность? О чем ты?

– Тяжеловесность – она и есть тяжеловесность. Как у вас.

– С чего это я тяжеловесен?

– А разве нет?

И начался у них странный спор.

Мэйтэй слушал его с явным удовольствием и наконец произнес:

– Вот она какая, супружеская жизнь: краснеете, нападаете друг на друга. Должно быть, браки в старину были лишены такой прелести.

Я не понял, дразнил он их или хвалил. На этом можно было бы и остановиться, но он, по привычке, развил мысль дальше.

– Говорят, в старину ни одна жена не смела и слова поперек мужу сказать. Ну это все равно что жениться на немой – лично мне такая не нужна. Я бы предпочел, чтобы моя супруга говорила мне что-нибудь вроде: «А разве нет?», как вы, госпожа. Если уж заводишь жену, так лучше хоть изредка с ней ругаться, а то совсем скучно станет. Вот, к примеру, моя матушка только и делала, что кланялась отцу да поддакивала. И за двадцать лет совместной жизни, говорят, дальше храма никуда не ходила – печально, право же! Хотя, с другой стороны, благодаря этому она выучила наизусть все посмертные имена наших предков. И в отношениях между мужчинами и женщинами то же самое. В моей юности, в отличие от тебя, Кангэцу-кун, мы не могли ни играть с возлюбленной в одном оркестре, ни общаться с ней душами, встречаясь в туманных видениях.

– Мне жаль это слышать, – почтительно склонил голову Кангэцу-кун.

– Действительно жаль. Впрочем, все равно не могу сказать, что тогда женщины вели себя лучше, чем сейчас. Госпожа, вы вот твердите, что нынче студентки морально разлагаются и все такое, но, поверьте, в старину случалось и похуже!

– Неужели? – с серьезным видом поинтересовалась госпожа.

– Еще как! И это не пустые слова – у меня есть железные доказательства, хотите не хотите, а придется поверить. Кусями, ты, может, и сам помнишь: нам было где-то пять лет, а девочек продавали, как баклажаны – сажали в корзины и носили на коромыслах! А, брат?

– Ничего я не припоминаю.

– Не знаю, как у вас в краях, а в Сидзуоке это было точно.

– Да быть того не может… – тихо проронила госпожа.

– Неужели правда? – спросил Кангэцу-кун с видом человека, который ни капли не верит, но из вежливости делает вид.

– Самая что ни на есть правда! Мой отец как-то даже торговался за одну. Мне тогда лет шесть было. Мы с отцом прогуливались от улицы Абурамати до Торитё, как вдруг слышим крик: «Девочки! Кому девочек!» Мы как раз сворачивали за угол на Нитёмэ, прямо перед лавкой Исэгэн, что торговала тканями, и столкнулись с этим типом. А лавка Исэгэн, надо сказать, огромная, с пятью кладовыми – лучшая в Сидзуоке по части тканей. Приезжайте, сами увидите. До сих пор стоит как ни в чем не бывало. Солидное заведение. И приказчик там был, Дзимбэй, всегда с таким лицом, словно у него три дня назад матушка скончалась, сидел за кассой. Рядом с ним – паренек, лет двадцати пяти на вид, Хацу, и у этого Хацу лицо было такое нездоровое, будто он, последовав учению настоятеля Унсё, двадцать один день пил одну гречневую воду. Рядом с Хацу сидел старший приказчик, Тё, с видом таким скорбным, словно его вчера только из пожара вытащили. А рядом с Тё…

– Ты о лавке тканей рассказываешь или о торговце людьми? – прервал его хозяин.

– Ах да! Я же о торговце людьми! – спохватился Мэйтэй. – Хотя, конечно, и об Исэгэн можно рассказать столько занятных историй, но мы их опустим и сегодня ограничимся лишь торговцем.

– Да о нем тоже можно забыть!

– Как так? Ведь это же ценнейший материал для сравнения нравов женщин в начале эры Мэйдзи и в наши дни, в двадцатом веке! Разве можно так легко его проигнорировать? И вот, подходим мы с отцом к Исэгэн, а тот торговец увидел его и говорит: «Господин, не желаете ли прикупить девочек на распродаже? Уступлю по дешевке!» – и опускает коромысло, утирая пот. Смотрю – а в корзинах по девочке, спереди и сзади, года по два каждой. Отец и спрашивает: «Если по дешевке – можно подумать. И это все, что осталось?» А тот в ответ: «Эх, сегодня, к несчастью, всех распродал, остались только эти две. Берите любую!» – и взял он обеими руками девочек, будто те баклажаны какие, и сунул их чуть ли не в нос отцу. Отец постучал костяшками по их головам и изрек: «Хм, звук вполне приличный». Затем начался торг, и после долгого обсуждения цены отец поинтересовался: «Ладно, куплю, но товар-то качественный?» На что торговец ответил: «Э-э, ту, что спереди, я все время вижу, так что с ней все в порядке. А вот ту, что сзади, не вижу, так что, чего доброго, может оказаться и с трещиной. За эту уж не ручаюсь, но и цену соответственно снижу». Этот диалог я запомнил на всю жизнь, и уже тогда, ребенком, подумал: «Вот оно что, с женщинами и впрямь надо быть настороже!» Однако в тридцать восьмом году Мэйдзи никто уже не таскает девочек в корзинах с такой глупой целью, и я уж не слышал, чтобы кто-то опасался, что девочка, которую несешь сзади, может оказаться «с трещиной». Так что, по-моему, мы вправе заключить, что благодаря западной цивилизации нравы женщин значительно улучшились. Как ты думаешь, Кангэцу-кун?

Прежде чем ответить, Кангэцу-кун с важным видом слегка кашлянул и затем нарочито спокойным, низким голосом произнес следующее наблюдение:

– Нынешние женщины сами себя выставляют на продажу – по дороге в школу и обратно, на концертах, благотворительных базарах, приговаривая: «Купите меня, господин! Ах, нет?» Так что необходимости нанимать каких-то разносчиков-неудачников для настолько вульгарной комиссионной торговли, выкрикивающих: «Девочки! Кому девочек!» – более не существует. Когда в человеке развивается дух независимости, это происходит естественным образом. Старшее поколение, конечно, слишком беспокоится и твердит о моральном упадке, но, по правде говоря, так и должна развиваться цивилизация. Да и покупатели теперь не станут стучать по головам и спрашивать: «Товар качественный?» Так что в этом отношении можно быть спокойным. Да и в наше время некогда стучать по голове – так и останешься холостяком.

Кангэцу-кун, как и подобает молодому человеку двадцатого века, широко изложил современные взгляды и выпустил дым «Сикисимы» прямо в лицо Мэйтэю. Но Мэйтэя нельзя смутить одним клубом дыма.

– Совершенно верно! Нынешние ученицы и барышни пропитаны духом самоуважения и уверенности в себе до самых костей. И то, как они ни в чем не желают уступать мужчинам, вызывает величайшее почтение. Воспитанницы женской гимназии по соседству – нечто! Они надевают простые кимоно и висят на перекладине – просто восхитительно! Всякий раз, наблюдая из окна второго этажа за их упражнениями, я вспоминаю о женщинах Древней Греции.

– Опять Греция? – скептически бросил хозяин.

– Что поделать, если все, вызывающее чувство прекрасного, берет свое начало в Греции! Ученый-эстет и Греция неотделимы друг от друга, дорогой мой. Когда я вижу, как смуглая гимназистка самозабвенно выполняет упражнения, я всякий раз вспоминаю историю Агнодики.

– И снова какое-то трудное имя. – Кангэцу-кун по-прежнему ухмылялся.

– Агнодика – великая женщина! Я искренне ею восхищаюсь! Видите ли, по законам Афин того времени женщинам было запрещено заниматься акушерством. Весьма нелепо, не правда ли? И Агнодика, надо полагать, тоже понимала его нелепость.

– А это… как ее… кто она такая?

– Женщина, я же говорю! Женское имя! И вот эта самая женщина размышляет: «Как же несправедливо, что женщинам нельзя быть акушерками! Неудобно как! Хочу во что бы то ни стало стать акушеркой! Неужели нет способа?» – и просидела три дня и три ночи, сложа руки и погрузившись в думы. И на рассвете третьего дня она услышала крик ребенка из соседнего дома, и ее осенило: «Ага! Вот оно!» Она тут же остригла свои длинные волосы, надела мужскую одежду и отправилась на лекции к Герофилу. Благополучно прослушав курс и решив, что теперь все в порядке, она открыла свою акушерскую практику. И пошло у нее все в гору! Там ребенок родится, тут ребенок родится – и все под присмотром Агнодики. Такое состояние сколотила. Но, как гласит пословица, человек предполагает, а Бог располагает; семь раз упадешь – восемь раз поднимешься; беда не приходит одна – и в конце концов ее секрет раскрыли. Ее обвинили в нарушении высочайшего запрета, и ей грозило суровое наказание.

– Да вы прирожденный рассказчик! – воскликнула госпожа.

– Хорошая история, а? Но тут все женщины Афин подали коллективную петицию в ее защиту, и властям ничего не оставалось, как уступить. В итоге ее оправдали, и даже вышел указ, разрешающий женщинам свободно заниматься акушерством. На том все и закончилось.

– Как много вы всего знаете! Просто удивительно! – воскликнула госпожа.

– О, я знаю почти все. Не ведаю лишь о собственной глупости. Но и о ней догадываюсь.

– Ха-ха-ха! Какой вы занятный! – Госпожа рассмеялась, забыв о всякой сдержанности.

В этот момент у ворот прозвенел колокольчик – так же громко, как и всегда.

– О, новый гость! – Госпожа удалилась в столовую.

И кто же вошел в гостиную? Кто бы вы думали? Наш старый знакомый – Оти Тофу-кун.

Даже посчитав Тофу-куна, нельзя сказать, что здесь собрались далеко все оригиналы, заглядывающие в дом моего хозяина, но их было достаточно, чтобы скрасить мое одиночество. Жаловаться тут грех. Пожалуй, мне очень повезло – попади я в другой дом, мог бы прожить всю жизнь, так и не узнав, что на свете водятся такие экземпляры. Но, к счастью, я – кот, живущий у Кусями, и мне дозволено денно и нощно сидеть на его тигровой циновке. Благодаря этому я, не вставая с места, могу наблюдать за подвигами не только самого хозяина, но и богатырей, редко встречающихся даже на территории огромного Токио, таких как Мэйтэй, Кангэцу-кун и вот теперь Тофу-кун. Для меня это величайшая честь и удача. Благодаря им я забываю о тяготах жизни носителей меховой шубки в такую жару и интересно провожу время, за что я им очень признателен. Когда собирается такая компания, ничем простым это не заканчивается. Наверняка сейчас начнется что-нибудь занятное. И я, затаившись за раздвижной дверью, почтительно ожидаю зрелища.

– Мое почтение! Давненько я не заглядывал, – произнес Тофу-кун, склонившись в поклоне.

Его аккуратная прическа, как и в прошлый раз, неестественно блестела. Посмотрев на голову, можно было принять его за актера второсортной труппы, но узкие белые штаны хакама из грубой ткани заставляли думать, что он – ученик фехтовальщика Кэнкити Сакакибары. Таким образом, единственной более-менее нормальной частью тела Тофу-куна был промежуток от плеч до пояса.

– Ну и жарища, а ты разгуливаешь! Заходи, заходи, садись сюда! – Мэйтэй приветствовал его так, словно это был его собственный дом.

– Давненько не виделись, Мэйтэй-сенсей.

– Точно, с весны, с вечера литературных чтений. Кстати, как дела с этими вечерами? Все еще в моде? Ты проводил их после того раза? Тогда все было великолепно! Я хлопал что есть мочи – заметил?

– О да! Благодаря вам я смог доиграть до конца.

– А когда следующий? – вступил в разговор хозяин.

– Июль и август мы пропускаем, а в сентябре хотим устроить что-нибудь грандиозное. Может, у вас есть какие-нибудь интересные идеи?

– Гм, – безразлично промычал хозяин.

– Тофу, может, возьмете, одно мое произведение? – на этот раз к нему обратился Кангэцу-кун.

– Твое произведение… Должно быть интересно. Но что именно?

– Пьесу, – ответил Кангэцу-кун, стараясь придать своим словам как можно больше веса.

Как и следовало ожидать, все трое слегка ошеломленно уставились на него.

– Пьесу? Здорово! Комедия или трагедия? – Тофу-кун сделал шаг вперед.

Кангэцу-кун сохранял невозмутимость:

– Ни то, ни другое. В последнее время все только и говорят что о старом и новом театре, вот я и придумал нечто новое – «хайгеки».

– «Хайгеки»? Что это такое?

– Сокращение от «театр в духе хокку». Так и получилось – «хайгеки».

Услышав это, и хозяин, и Мэйтэй несколько опешили и притихли.

– И в чем заключается твоя идея? – снова поинтересовался Тофу-кун.

– Поскольку корни лежат в эстетике хокку, я решил, что длинные и мрачные пьесы не годятся, и ограничился одноактной.

– Вполне разумно.

– Начну с оформления сцены – оно должно быть предельно простым. Посередине сцены устанавливаем большую иву. Из ее ствола направо растет ветка, и на этой ветке сидит ворон.

– Главное, чтобы он сидел смирно, – озабоченно пробормотал себе под нос хозяин.

– Пустяки! Привяжем его лапку к ветке веревочкой. А под деревом ставим таз для умывания. И там красавица, стоя вполоборота, утирается полотенцем.

– Это уже какой-то декаданс[59]. И кто будет играть эту женщину? – поинтересовался Мэйтэй.

– Да это же проще простого! Наймем натурщицу из художественной школы.

– Тогда вмешается полиция, – забеспокоился хозяин.

– Но если мы не будем давать публичных представлений, какая разница? Если начать придираться к таким вещам, то и в школах нельзя будет писать с натуры!

– Однако там это делается в учебных целях, это несколько иное, чем просто смотреть.

– Если вы, учителя, будете так рассуждать, то Японии никогда не выйти на должный уровень! И живопись, и театр – это же искусство! – Кангэцу-кун разгорячился.

– Ладно, оставим споры. Что же дальше? – Тофу-кун, похоже, уже настроился участвовать и жаждал узнать развитие сюжета.

– И вот тут на ханамити[60] выходит поэт Такахама Кёси. В руках у него трость, на голове – белая шляпа, на нем – полупрозрачное хаори, заправленное в пояс, и сацумские штаны, на ногах – полуботинки. Хоть он и одет как армейский подрядчик, он поэт, который должен сохранять полнейшее спокойствие и всем видом показывать, что весь поглощен сочинением стихотворения. И вот, когда Кёси проходит ханамити и выходит на основную сцену, он вдруг отвлекается от дум и видит перед собой большую иву, в тени которой омывается светлокожая женщина. Он вздрагивает, смотрит наверх и видит длинную ветвь ивы, на которой сидит ворон, наблюдающий за женщиной. Господин Кёси примерно пятьдесят секунд взволнованно наблюдает эту сцену и наконец громко провозглашает: «Ворон, влюбленный в купальщицу!» – и тут раздается стук деревянных колотушек, и занавес опускается. Ну как? Как вам такая задумка? Нравится? А ведь играть Кёси куда интереснее, чем ту женщину!

Тофу-кун выглядел недовольно и со всей серьезностью ответил:

– Как-то… слишком уж внезапно обрывается. Хотелось бы, чтобы было чуть больше человеческих эмоций и событий.

До сих пор Мэйтэй сидел тихо, но он не из тех, кто может долго молчать.

– И это называется хайгеки? Звучит зловеще! По словам Уэда Бин-куна, стихи в стиле хокку и юмор – явления негативные, признаки гибели нации. Что же, Бин-кун метко подметил. Попробуйте поставить эту чепуху – Уэда-кун только посмеется над вами. Да и вообще, это что – пьеса или пародия? Слишком уж пассивно и непонятно! Не обижайся, Кангэцу-кун, но тебе лучше вернуться в лабораторию шлифовать свои шарики. Сколько таких хайгеки ни сочиняй – хоть сто, хоть двести, – все равно они будут признаком гибели нации, толку не будет.

Кангэцу-кун возмутился, пустившись в бесполезные объяснения:

– Неужели настолько пассивно? Мне казалось, как раз наоборот – весьма активно. Взять хотя бы Кёси. Разве не активный поступок – заставить ворона влюбиться в женщину, просто провозгласив: «Ворон, влюбленный в купальщицу!»?

– Вот это теория! Прошу, просветите нас! – язвительно сказал Мэйтэй.

– С точки зрения физика, влюбленный ворон – полнейший абсурд, не так ли?

– Совершенно верно.

– Но он провозглашает этот абсурд так легко, что он кажется весьма естественным!

– Да ну? – скептически вставил хозяин, но Кангэцу-кун не обратил на это внимания.

– А почему он кажется естественным? С точки зрения психологии все совершенно ясно. Дело в том, что любовь – это чувство самого поэта, и к ворону не имеет никакого отношения. Следовательно, слова «ворон влюблен» – вовсе не о вороне, а о нем самом! Несомненно, сам Кёси, увидев прекрасную купающуюся женщину, был моментально сражен ее красотой. И вот он, уже влюбленный, видит смотрящего на женщину ворона и решает: «Ага! И он сражен!» – то есть попросту проецирует свои чувства. Конечно, это проекция, но именно в этом и заключается литературность и активность! Разве не в высшей степени активно – без всяких объяснений распространить свои собственные ощущения на ворона и сохранять при этом невозмутимый вид? Как вы считаете, Мэйтэй-сан?

– Весьма оригинальная теория! Она бы наверняка понравилась самому Кёси. Объяснение, может, и активное, но если эту пьесу поставить, зрители точно станут пассивными. Не так ли, Тофу?

– Да, мне тоже кажется, что она чересчур пассивна, – с серьезным видом ответил Тофу-кун.

Хозяин, видимо, решил сменить тему и спросил:

– Ну а ты, Тофу, не написал в последнее время чего-нибудь выдающегося?

– О, ничего такого, чем я мог бы похвалиться, но вскоре я планирую издать сборник стихов, – ответил Тофу-кун. – К счастью, черновик при мне, и я был бы польщен, если бы вы его посмотрели.

Он достал из-за пазухи фиолетовый сверток, извлек оттуда тетрадь листов в пятьдесят-шестьдесят и положил ее перед хозяином. Тот важно произнес: «Позвольте взглянуть» – и открыл первую страницу.

«Томико-сан, чей облик настолько хрупок,

Несравненной меж смертных»

Хозяин молчал какое-то время с таинственным выражением лица, пока Мэйтэй не заглянул через плечо:

– Что это? Новый стиль? О-хо! Посвящение! Тофу, это смело – посвящать стихи госпоже Томико! – принялся расхваливать он.

Хозяин, все еще ничего не понимая, спросил:

– Тофу, а эта Томико… она существует?

– О да! Это одна из дам, которых мы с Мэйтэй-сенсеем приглашали на литературный вечер. Она живет совсем рядом. Я зашел к ней по пути, чтобы показать сборник, но, к несчастью, она месяц назад уехала в Оисо, и дома никого не было. – Тофу-кун произнес это совершенно серьезно.

– Кусями, вот он, двадцатый век! Не делай такое лицо, лучше прочти-ка нам стихотворение. Но, Тофу, посвящение вышло немного неудачным. Ты вообще знаешь, что означает изящное слово «хрупок»?

– Полагаю, то же, что и слова «слабый» или «нежный».

– Ну, в принципе, можно и так понять, но изначальное значение скорее «шаткий» или «ненадежный». Так что я бы так не написал.

– А как бы вы написали, чтобы было поэтичнее?

– Я бы написал так: «Госпоже Томико, чей облик настолько невообразим, а нос несравненен меж смертных». Всего три слова разницы, но нос и облик – совершенно другое восприятие!

– Весьма проницательно. – Тофу-кун сделал вид, что понял то, что было выше его понимания, из вежливости соглашаясь.

Хозяин же молча перевернул страницу и наконец приступил к чтению:

– Это… Несколько выше моего понимания, – вздохнув, произнес хозяин и передал листок Мэйтэю.

– Это… Несколько перегружено, – заявил Мэйтэй и передал Кангэцу-куну.

– М-да, действительно, – промычал Кангэцу-кун и вернул листок Тофу-куну.

– То, что вы, сенсей, не понимаете, – вполне закономерно, ведь поэзия за последние десять лет развилась до неузнаваемости. Нынешние стихи невозможно понять, читая их в постели или на вокзале. Часто даже сам автор затрудняется ответить на вопросы. Они пишутся из чистого вдохновения, и поэт не несет за них никакой ответственности. Комментарии и толкования – удел ученых, нас же это нисколько не заботит. Недавно мой друг, некий Сосэки, написал короткое произведение под названием «И выдалась ночь». Оно настолько туманно и бессвязно, что никто не мог его понять. Я встретился с ним и попросил разъяснить основной замысел, но он ответил: «Сам не знаю» – и отказался обсуждать. Думаю, такими и бывают поэты.

– Может, он и поэт, но довольно странный тип, – заметил хозяин.

– Дурак, – коротко заключил Мэйтэй, уже забыв о Сосэки.

Тофу-кун же чувствовал, что объяснений не хватило:

– Конечно, Сосэки слишком экстравагантен даже для нашего круга, но я бы хотел, чтобы вы воспринимали мои стихи похожим образом. Особенно прошу обратить внимание на противопоставление «горького мира» и «сладкого поцелуя» – в этом был мой основной замысел.

– Да, следы ваших трудов видны невооруженным глазом, – сказал хозяин.

– Противопоставление «сладкого» и «горького» – это же приправы и специи, очень пикантно! В этом выражено поистине уникальное мастерство Тофу, вызывающее величайшее почтение! – Мэйтэй не унимался, с наслаждением дразня простодушного поэта.

Хозяин, неизвестно что подумав, вдруг встал и направился в кабинет, вскоре вернувшись с листом бумаги в руке.

– Я выслушал произведение Тофу, – заявил он с некоторой серьезностью. – Теперь позвольте и мне зачитать короткий текст и услышать вашу критику.

– Если это эпитафия Тэннэн Кодзи, то я слышал ее уже раз двадцать, – заметил Мэйтэй.

– Помолчи уж. Тофу-кун, это, конечно, не шедевр, но так, для развлечения послушай.

– Непременно.

– Кангэцу-кун, заодно и ты послушай.

– Я и не заодно с удовольствием послушаю. Он недлинный?

– Всего каких-то шестьдесят с лишним иероглифов, – ответил хозяин и начал читать свое творение:

«– Японский дух! – воскликнул японец и закашлял, как чахоточный».

– Начало весьма неожиданно и сильно! – почтительно воскликнул Кангэцу-кун.

«– Японский дух! – вещает газетчик.

– Японский дух! – кричит карманник. Японский дух одним прыжком перемахнул через море. В Англии произносят речи о Японском духе. В Германии ставят пьесы о Японском духе».

– Вот это да! Это уже превосходит посвящение Тэннэн Кодзи! – на этот раз откинулся на спинку стула Мэйтэй.

«Адмирал Того обладает Японским духом. Рыботорговец Гин тоже обладает Японским духом. Мошенники, аферисты и убийцы – все обладают Японским духом».

– Учитель, добавьте и меня, Кангэцу-куна, в этот список!

«– Что такое Японский дух? – спросили кого-то.

– Японский дух есть Японский дух, – ответил он и пошел дальше. Прошел немного и закашлялся».

– Эта строчка – просто гениальна! У тебя, оказывается, литературный талант! Что дальше?

«Японский дух треугольный? Японский дух квадратный? Японский дух, как и следует из названия, есть дух. А раз он дух, то вечно колышется».

– Учитель, это весьма занятно, но не много ли повторений? – вежливо заметил Тофу-кун.

– Поддерживаю! – естественно, это был Мэйтэй.

«О нем все говорят, но никто его не видел. Все о нем слышали, но никто с ним не встречался. Может, Японский дух одной породы с тэнгу?»

Хозяин закончил чтение с видом человека, изрекшего нечто глубокомысленное и окончательное. Однако его шедевр оказался слишком короток, и главная мысль была неясна, так что все трое ждали продолжения. Но сколько они ни ждали, он не издал больше ни звука. Наконец Кангэцу-кун спросил:

– И это все?

– Угу, – легко ответил хозяин.

Это «угу» прозвучало чересчур беззаботно.

Странное дело, но на сей раз Мэйтэй не разразился пространными комментариями по поводу этого шедевра. Вскоре он повернулся и спросил:

– А не собрать ли тебе эти короткие вещи в сборник и не посвятить ли кому-нибудь?

– Может, тебе посвятить? – безразлично поинтересовался хозяин.

– Увольте! – ответил Мэйтэй и принялся щелкать ножницами, которыми недавно хвастался перед хозяйкой, подстригая ногти.

Кангэцу-кун, в свою очередь, обратился к Тофу-куну:

– Ты что, знаешь дочь Канэда?

– С тех пор как я пригласил ее на литературные чтения, мы подружились и постоянно общаемся. Когда я нахожусь рядом с ней, меня охватывает странное чувство, стихи и песни льются сами собой, легко и радостно. Думаю, именно из дружбы с противоположным полом я черпаю вдохновение для любовных стихов в сборнике, а их тут много. Поэтому я чувствую, что должен выразить ей глубочайшую признательность, и именно по этой причине я посвящаю ей сборник. Говорят, с древних времен ни один поэт не создал ничего значительного без близкой женщины-друга.

– Неужели? – Кангэцу-кун ответил с усмешкой, пряча улыбку.

Похоже, даже у таких болтунов могли закончиться силы, и жар беседы пошел на убыль. Да и я не обязан слушать их бесцельную болтовню целый день, а потому извинился и отправился в сад на поиски богомола. Сквозь зеленую листву пятнами пробивалось клонящееся к западу солнце. На стволах деревьев певчие цикады выводили свои последние трели. Похоже, к вечеру собирался дождь.