Чтобы подробно описать все события целого дня и потом прочитать написанное от начала и до конца, очевидно, потребуется как минимум двадцать четыре часа. Как бы я ни хотел детализировать свои рассказы, вынужден признаться, что для кота это слишком. Поэтому крайне досадно, что у меня не хватает ни способности, ни терпения, чтобы рассказать читателю обо всех диковинных высказываниях и причудливых поступках моего хозяина, достойных подробного описания. Досадно, но ничего не поделаешь. Отдых нужен даже коту.

После ухода Судзуки-куна и Мэйтэя порывистый зимний ветер вдруг стих и стало тихо, словно в снежную ночь. Хозяин, как обычно, уединился в своем кабинете. Дети улеглись спать в шестиматовой комнате, положив подушки рядом. В южной комнате, отгороженной перегородкой, бок о бок с трехлетней Мэнко легла жена. Было пасмурно, спешил наступить вечер: солнце село быстро, и в гостиной раздавался стук гэта редких прохожих. Время от времени из соседнего города до ушей доносились отзвуки флейты. Все снаружи окутала вязкая дымка. После ужина, когда в желудке покоятся только что съеденные морские ушки, отдых определенно необходим.

Слышал, что в мире существует поэтическое движение под названием «кошачья романтика». Слышал еще, что весной бывают ночи, когда мои сородичи гуляют, нарушая покой и позабыв про сон. Но я никогда еще не испытывал подобных душевных терзаний. В самом деле, любовь универсальна. Все существа: и небесный бог Юпитер, и дождевые черви, и сверчки, что стрекочут в траве, – все они могут влюбиться. Потому нет ничего удивительного, что и мы, кошки, каждую весну чувствуем радость и какое-то неясное беспокойство. Если задуматься, как я был влюблен в Микэко. Или, например, Томико из Абэгавы, дочь Канэды-сана, поборника «треугольного принципа», воспылала любовью к Кангэцу-куну. Поэтому у меня и в мыслях нет презирать весенние ночные безумства кошачьих самок и самцов. Но при всем желании я не могу присоединиться к ним. В нынешнем состоянии мне нужно лишь одно – отдых. Какая любовь, когда я хочу спать? Я не спеша забрался на край детской кровати и сладко заснул.

Вдруг открываю глаза – хозяин незаметно перебрался из кабинета в спальню и уже залез на футон, разостланный рядом с кроватью жены. У хозяина есть привычка: ложась спать, он непременно берет из кабинета какую-нибудь небольшую книжку на иностранном языке. Однако в постели он никогда не прочтет и двух страниц. Иногда приносит, кладет у изголовья и даже не дотрагивается. Казалось бы, если не собираешься читать, незачем утруждать себя. Но в этом и заключается его «хозяинство»: сколько бы жена ни смеялась, сколько бы ни уговаривала оставить книжку, он ни за что не согласится. Каждую ночь усердно приносит в спальню книги, которые потом не читает. Иногда даже жадничает – по три-четыре сразу. Недавно несколько вечеров кряду ходил с большим словарем Вебстера. Думаю, это болезнь: как избалованный богач не заснет, если не услышит, как вода кипит в антикварном чайнике работы Рюбундо – словно ветер гуляет по сосновому бору, – так и хозяин, если не положит книгу у изголовья, не может уснуть. Значит, для него книга – не то, что читают, а средство, вызывающее сон. Снотворное.

Подумав, что и сегодня он принес что-нибудь занятное, заглядываю – и вижу: он держит, раскрыв напополам, красную тонкую книжку, будто подпирая ей собственные усы. Судя по тому, что большой палец левой руки хозяина зажат между страницами, на сей раз он на удивление все же прочитал пять-шесть строк. Рядом с красной книгой, как обычно, лежат никелевые карманные часы, холодно поблескивающие, совсем не весенне.

Хозяйка же, отложив малышку в сторону, лежит и храпит с открытым ртом. Думается мне, что для человека нет ничего более безобразного, чем спать с открытым ртом. Кошки, по крайней мере, никогда в жизни не позволяют себе такого позора. Ведь рот создан для разговоров, а нос – для дыхания. Впрочем, если подняться на север, там люди ленятся и, стараясь как можно меньше открывать рот, в итоге говорят носом, отчего и получается странное бормотание. Но зажимать нос и дышать только ртом – еще безобразнее, чем бормотание. Это ведь опасно: вдруг со стропил упадет крысиный помет.

Посмотрел на детей – те спят так же, как родители. Старшая, Тонко, вытянула правую руку и положила на ухо сестры, словно утверждая свои права. Младшая, Сунко, в ответ закинула ногу на ее живот и откинулась назад, словно борец, берущий реванш. Обе как минимум на девяносто градусов отклонились от той позы, в которой заснули. И все же обе мирно и крепко спят, несмотря на неудобство.

Что ни говори, весенний свет какой-то особенный. Освещая это зрелище, хоть и непоэтичное, без малейшего намека на изящество, он будто призывает ценить прекрасную ночь. Гадая, который час, я оглядываюсь: вокруг тишина, и слышно только тиканье настенных часов, храп хозяйки и где-то вдали скрежет зубов кухарки.

Когда ей говорят, что она скрипит зубами, кухарка всегда это отрицает. Утверждает, что с рождения так не делала. И никогда не говорит, что постарается исправиться, даже не извиняется. Лишь продолжает отрицать. Конечно, во сне себя не контролируешь и ничего не запоминаешь. Но даже если она этого не помнит, мы-то все равно слышим, как она скрежещет зубами. Фактов не изменишь.

Некоторые люди, совершая дурные поступки, считают себя весьма порядочными. Они искренне верят, что безгрешны, и это по-своему наивно. Однако нельзя доставлять другим неприятности фактами, которых «не существует». Полагаю, наша кухарка той же породы… Уже совсем поздно.

На кухне кто-то заскребся в ставни. Странно, кто бы это мог быть в такой час. Вероятнее всего, мышь. Пусть себе беснуется – ловить ее все равно никто не собирается. Звук повторился. Как-то не похоже на мышь. Если мышь, то слишком осторожная. Мыши в доме хозяина – словно ученики в его школе: днем и ночью изучают новые способы озорничать и устраивать беспорядок, самозабвенно нарушая покой моего хозяина. Такие уж точно не станут сдерживаться. Нет, точно не мышь. Недавно одна даже ворвалась в спальню и, укусив хозяина за кончик носа, победно удалилась. Такие не из трусливых. Нет, это вовсе не мышь. Теперь послышался другой звук, будто кто-то снизу вверх приподнял ставню. Одновременно раздвинули боковую бумажную дверь сёдзи, скользя как можно тише по пазам. Человек.

Если среди ночи кто-то врывается без всякого приглашения, то, очевидно, это какой-то незнакомец, а не Мэйтэй или, например, Судзуки-кун. Может, один из тех грабителей, слава о которых обгоняет их самих. Если и правда он, хочется поскорее узреть его лицо. Похоже, грабитель уже ступил на кухонный пол и сделал два шага, оставив большие грязные следы. На третьем, кажется, споткнулся о неровную доску – и в ночной тишине раздался жутких грохот. У меня шерсть на спине встала дыбом, словно ее взъерошили щеткой для обуви. Шаги на какое-то время затихли. Хозяйка по-прежнему дышала через рот, шум ее не потревожил. Хозяин и во сне зажимал пальцем страницы красной книги. Вдруг на кухне чиркнула спичка. Похоже, даже грабители не видят так хорошо, как кошки. Должно быть, очень неудобно.

В этот момент я, приподнявшись на передних лапах, задумался: пойдет ли грабитель в гостиную? Или свернет налево, пройдет через гостиную и выйдет к кабинету? Раздались шаги, скрипнули раздвижные двери фусума – и он вышел на веранду. Все же в кабинет. После этого я уже ничего не слышал.

Тут я наконец понял, что стоило бы разбудить хозяев. Но как? В голове вертелись беспорядочные мысли. Подумал, может, ухватить зубами край футона и потрясти? Попробовал пару раз – никакого результата. Решил, а если потереться холодным носом о щеку хозяина? Поднес морду к его лицу, но тот, даже не просыпаясь, вдруг вытянул руку и резко ударил прямо по носу, самому уязвимому месту у котов. Боль была невыносимая. Оставался только один способ. Я дважды мяукнул, но, как назло, именно в этот миг что-то в горле перехватило, и голос осип. С трудом выдавил из себя низкий хриплый звук – и вдруг испугался: хозяин, ради которого я начал все это, даже не пошевелился, зато внезапно снова раздались шаги грабителя. Он осторожно крался по веранде, приближаясь. «Ну вот и все. Конец!» – решил я и, смирившись, протиснулся между фусума и плетеной корзиной из ивы, чтобы затаиться на время.

Шаги приблизились к самой перегородке спальни и внезапно замерли. Я затаил дыхание, с нетерпением ожидая, что он сделает дальше. Позже я подумал, что во время охоты на мышей подобные ощущения будут небесполезны. Стоило поблагодарить грабителя: не случись этой ситуации, я бы никогда не прозрел.

Вдруг третья перекладина сёдзи потемнела, словно на нее попали капли дождя. В просвете показался бледно-красный силуэт, становившийся все больше. Вот бумага порвалась, и я увидел красный язык, появившийся на миг и тут же исчезнувший в темноте. Потом что-то сверкнуло. Без сомнения – глаз грабителя. Может, мне показалось, но этот глаз смотрел сквозь корзину, за которой я притаился, прямо на меня. Я чувствовал, что этот взгляд сильно сократил время моей жизни. Уже не в силах терпеть, я был готов выскочить – но тут сёдзи плавно отодвинулось, и передо мной предстал грабитель.

Если описывать все события в определенном порядке, то сейчас я должен рассказать вам о внешнем виде ночного гостя. Но прежде позвольте мне изложить одно скромное соображение и ненадолго занять ваше внимание.

Боги древности считаются всезнающими и всемогущими. Особенно христианский бог, до сих пор сохраняющий ореол всезнания и всемогущества. Однако всезнание и всемогущество, если подумать, иной раз можно истолковать как невежество и бессилие. Это очевидный парадокс. И, вероятно, я – единственное существо со времен сотворения мира, сумевшее обнаружить его. Эта мысль тешит мое тщеславие: ведь можно сказать, что я не совсем обычный кот. И сейчас хочется привести все возможные доводы, чтобы наконец объяснить вам, почему нельзя недооценивать кошек. Говорят, что все сущее на небе и на земле сотворено Богом. Если так, то и человек, разумеется, его творение. В самом деле, в книге, называемой Библией, это ясно указано. Что же касается людей, то сам человек после тысячи лет наблюдений за себе подобными не только поражался тайне своего существования, но и все сильнее склонялся к признанию Божьего всемогущества и всезнания. Заметьте, на свете бесконечное множество людей, но среди них не найти двух с одинаковыми лицами. А ведь элементы, на самом деле, одни и те же, даже примерно одного размера. Другими словами, все сделаны из одних материалов. Но ведь нет двух одинаковых лиц. Подумать только: как можно было придумать столько всего, пользуясь одинаковыми материалами, – остается лишь восхититься мастерством творца. Воистину, какое богатое воображение – без него невозможно достичь такой вариативности. Даже выдающиеся художники, полностью посвящающие себя ремеслу, создают не более десятка запоминающихся лиц. И потому ловкость, с которой Бог создавал людей, достойна восхищения. Такого мастерства не встретишь у человека, и потому вполне уместно назвать его мастерством всемогущим. Здесь люди, похоже, искренне благоговеют перед Богом. И с их точки зрения, это совершенно обоснованно.

Однако с кошачьей точки зрения, тот же факт можно использовать в качестве доказательства божественного бессилия. Может, неполного, но Бог точно не способней человека. Говорят, Бог создал столько лиц, сколько есть людей. Однако непонятно, было ли это разнообразие запланированным или он хотел сделать всех одинаковыми, да все никак не выходило, и с каждым новым человеком дело становилось все хуже, пока не дошло до нынешнего хаоса? Человеческое лицо – и памятник божественному успеху, и свидетельство божественного провала. Можно назвать это ремесло всемогущим, а можно счесть бессильным. Возьмем хотя бы человеческие глаза. Они оба лежат на плоскости, поэтому не способны смотреть в две стороны одновременно и видят лишь часть предметов перед собой. Но люди слишком ослеплены своим самомнением и увлечены идеей Бога, что даже не замечают таких очевидных фактов. А со стороны заметно. Если придумывать разнообразные вариации одного и того же настолько трудно, то настолько же трудно будет и сохранить единообразие.

Рафаэль столкнется с одинаковым количеством трудностей как при написании двух совершенно разных портретов Богоматери, так и при выполнении заказа на два идентичных. Нет, пожалуй, написать два одинаковых портрета будет сложнее. Наверное, мастера Кобо Дайси сильнее затруднило бы написать иероглифы тем же почерком, каким он писал вчера, чем кардинально изменить его. Язык, которым пользуются люди, – всего лишь система повторений, передаваемая из поколения в поколение. Когда они учатся речи у матери, кормилицы или посторонних, они только повторяют услышанное. Они стараются изо всех сил. Но язык, сформированный в результате таких повторений, меняется сам по себе всего за десять-двадцать лет. А значит, идеальное имитирование невозможно. Поэтому, если бы Бог создал людей идентичными друг другу, он показал бы свое всемогущество. Но нет же, он выпустил в мир сотни людей с разными лицами, тем самым признавшись в своем бессилии.

Я и забыл, зачем начал эту длинную речь. Но и с людьми такое случается, что уж взять с кота – прошу смотреть на это снисходительно. Как бы то ни было, именно в миг, когда я увидел грабителя в темноте на пороге спальни, все вышеизложенные мысли сами собой пришли мне в голову. Почему? Если вы спросите меня почему, мне придется подумать об этом еще раз. Что ж, ну вот почему.

Увидев его спокойное лицо перед собой, я понял: оно особенное. Это лицо способно в одно мгновение опровергнуть мои прежние сомнения. И вот в чем заключалась его особенность: грабитель был один в один наш прекрасный и любимый Мидзусима Кангэцу-кун. Разумеется, я почти не знаком с породой грабителей, но, судя по их ужасающим поступкам, я представлял их облик так: нос с огромными ноздрями, глаза с медную монету, а волосы плотно причесаны. Но видеть и представлять – понятия настолько же отдаленные друг от друга, как небо и земля. Не следует давать волю фантазии. У этого грабителя фигура оказалась гордая и статная, смуглое лицо, прямые брови и внушительный вид. Лет ему было двадцать шесть или семь – как и Кангэцу-куну. Если у Бога действительно хватило мастерства создать два настолько похожих лица, то его никак нельзя назвать бессильным. Я даже подумал: «Неужели Кангэцу-кун помутился рассудком и прибежал к нам среди ночи?» – так они были похожи. Но тут я заметил: под носом грабителя пробивались тонкие черные усики – все же это был другой человек.

Кангэцу-кун – красивый мужчина с суровым выражением лица, вполне достойным сердца Канэды Томико, которую Мэйтэй некогда назвал живой почтовой маркой. Но и грабитель благодаря своей внешности мог бы стать тем еще сердцеедом. Если дочка Канэды влюбилась в Кангэцу-куна с первого взгляда, то ничто не помешает ей воспылать такой же любовью к его двойнику – иначе выйдет нелогично и несправедливо. Она умна, сама все поймет. И если вместо Кангэцу-куна к ней явится наш грабитель, она, несомненно, отдаст ему всю свою любовь без остатка, и будут они жить долго и счастливо. А если вдруг Кангэцу-кун все же поддастся проповедям Мэйтэя и этот союз распадется, то всегда есть грабитель. Так, предвидя развитие событий, я впервые почувствовал облегчение за Томико. Существование в мире этого вора есть важнейшее условие ее будущего счастья.

Он что-то держал под мышкой. Присмотревшись, я увидел старое одеяло, которое хозяин недавно забросил в кабинет. На грабителе было полосатое хлопковое хаори, подпоясанное на бедрах хакасской тесьмой, а бледные голые ноги торчали из-под подола. Он уже почти переступил порог, как вдруг хозяин, которому снилось, что красная книга кусает его за палец, громко и важно позвал: «Кангэцу-кун!» Грабитель выронил одеяло и поспешно убрал ногу. Я видел, что его голени едва заметно дрожали. Хозяин же, снова пробормотав что-то, оттолкнул книгу и начал чесать руку, словно мучимый зудом. И снова затих. Он скатился с подушки и крепко заснул. Видимо, он произнес имя Кангэцу-куна бессознательно. Грабитель еще некоторое время стоял на веранде, прислушиваясь к происходящему в комнате. Убедившись, что хозяин с супругой по-прежнему спят, он снова занес ногу над порогом. На этот раз никакого «Кангэцу-кун!» не раздалось. Он переступил. Его тень поделила пополам комнату в шесть татами. Я обернулся: на высоте примерно двух третей от пола скользил смутный контур его лица. Красавец в полумраке выглядел точно чудовище с восемью головами – так странна была его фигура. Он наклонился и туда, где лежала голова спящей хозяйки, – и вдруг по непонятной причине усмехнулся. Его улыбка слишком сильно походила на улыбку Кангэцу-куна.

Его взгляд упал на прибитый гвоздями ящик примерно десять на пятьдесят сантиметров. Внутри был ямс, привезенный из Карацу Татара Сампэй-куном в подарок хозяевам. Украшать изголовье ямсом – довольно необычная идея, однако хозяйка совсем не разбирается, как правильно располагать те или иные вещи, и даже хранит тростниковый сахар в шкафу для одежды. Для нее, пожалуй, не только ямс, но и такуан в спальне – дело привычное. Однако грабитель ничего не знал про эту женщину. Видя, что ящик охраняется так тщательно, он, естественно, предположил, что там лежит что-то важное. Он слегка приподнял ящик и, почувствовав, что вес куда выше, чем он ожидал, остался весьма доволен. Я чуть не рассмеялся, понимая, что он хочет украсть у нас овощи. Но сдерживался изо всех сил: нельзя было подать лишнего звука.

Вскоре грабитель почтительно завернул ящик с ямсом в старое одеяло. Он оглянулся, ища, чем его перевязать. К счастью, рядом оказался брошенный хозяином креповый пояс. Грабитель крепко перевязал им ящик и без труда закинул его на спину. Вид его в этот момент едва бы смог привлечь внимание женщин. Затем он засунул две детских рубашки в штаны хозяина так, что те вздулись и стали похожими на проглотившего лягушку ужа или даже на ужа на последнем месяце беременности. Во всяком случае, вид получился странный. Не верите – попробуйте сами и убедитесь. Он обмотал штаны вокруг шеи. Пока я гадал, что будет дальше, он расстелил на полу хозяйское кимоно и аккуратно завернул в него хозяйкин пояс оби[50], ее хаори и прочие вещи. Я не мог не восхититься его быстроте и ловкости. Затем он завязал сверток и повесил его на руку. Огляделся – нет ли еще чего. Увидел у изголовья хозяина пачку сигарет «Асахи», схватил и ее. Вынул из пачки одну штуку и прикурил от лампы. Жадно и глубоко затянулся, выпустил облачко дыма. Не успело оно рассеяться, как грабитель вышел обратно на веранду и был таков. Хозяин с женой все так же крепко спали. Люди – существа, поразительно нечувствительные к окружающему миру.

Мне нужно было еще немного отдохнуть. Организм не выдержит столько болтать без передышки. Я глубоко заснул, и когда открыл глаза, на мартовском небе уже сияло ясное солнце, а у двери хозяева беседовали с полицейским.

– Итак, он вошел сюда и пошел к спальне, так? Вы вообще не заметили этого, пока спали, верно?

– Да. – Хозяин выглядел немного смущенно.

– Тогда когда именно произошла кража? – задал нелепый вопрос полицейский. Если бы они знали точное время, то, очевидно, не допустили бы кражи. Но хозяева, не понимая этого, оживленно советовались друг с другом.

– Когда это могло быть?

– Действительно, – задумалась хозяйка. Казалось, она полагала, что если тщательно подумать, то обстоятельства прояснятся.

– Во сколько вы легли спать вчера вечером?

– Позже тебя.

– А я, наоборот, раньше.

– А во сколько проснулась?

– Наверное, в половине восьмого.

– Тогда во сколько примерно к нам забрался вор?

– Наверное, ночью.

– Я понимаю, что ночью, но я спрашиваю, во сколько часов.

– Точно сказать невозможно, нужно хорошо подумать. – Она все еще хотела подумать.

Полицейский задал вопрос чисто формально, и на самом деле ему было бы достаточно услышать хоть какое-то приблизительное время, даже ложное, но хозяева увязли в несуразном обсуждении, и он, похоже, начал раздражаться:

– Значит, время кражи неизвестно?

– Ну да, – ответил хозяин своим обычным тоном.

Полицейский, не улыбнувшись, продолжил:

– Тогда составьте письменное заявление о том, что в ночь того-то дня такого-то месяца тридцать восьмого года эпохи Мэйдзи, после того как мы закрыли двери и легли спать, вор, сняв ставни там-то, проник в дом и украл столько-то предметов. Это не уведомление, а жалоба о преступлении. Лучше, если нет конкретного адресата.

– Все имущество нужно перечислять отдельно?

– Да, в форме таблицы. Предмет и его стоимость. И нет, заходить в дом и смотреть бесполезно, все уже украдено, – безразлично сказал он и ушел.

Хозяин вынес чернильницу и бумагу в центр комнаты, позвал перед собой жену и сказал:

– Сейчас будем писать заявление о краже. Перечислим все, что украли. Ну-ка, что пропало? – сказал он так, будто собирался устроить ей допрос.

– Ах, ну что за манеры, да еще и таким тоном! Кто же станет говорить под таким давлением? – возмутилась хозяйка. Она была одета в кимоно, подвязанное тонким поясом.

– Что это за вид? Будто только что с постоялого двора. Почему не надела оби и не вышла как положено?

– Если вам не нравится, купите другой. Как мне надеть то, что украли?

– Даже пояс украли? Вот негодяи! Ну что ж, тогда начнем с оби. Какой это был пояс?

– «Какой пояс»? Разве у меня их так много? Из черного атласа с подкладкой из шелкового крепа.

– Один пояс, черный атлас с подкладкой из шелкового крепа… Сколько стоил?

– Около шести иен.

– Не дерзость ли, носить такие дорогие пояса? В следующий раз покупай какой-нибудь за полторы иены.

– Да разве такие бывают? Вот потому-то я и говорю, что вы бессердечный. Для вас ведь все равно: пусть жена в лохмотьях, главное сам хорошо одет.

– Ну ладно, что дальше?

– Хаори из шелковой ткани. Памятное, от тети Коно. Сегодняшние шелковые ткани не идут ни в какое сравнение с тканью того времени.

– Не нужны мне такие подробности. Сколько он стоил?

– Пятнадцать иен.

– Хаори за пятнадцать иен – совсем не по твоему положению.

– Ну и что? Ведь это не вы покупали, так не вам беспокоиться.

– Что дальше?

– Пара черных носков таби.

– Твои?

– Нет, ваши. Стоили двадцать семь сэн.

– Дальше?

– Ящик с ямсом.

– Даже его унесли? Сварить хотят или натереть для супа?

– Откуда мне знать. Сами у грабителя спросите.

– Сколько стоил?

– Цены на ямс я не знаю.

– Ну тогда пусть будет двенадцать с половиной иен.

– Да это же нелепо! Хоть он и из Карацу, он не может стоить двенадцать с половиной иен.

– Ты сама сказала, что не знаешь.

– Не знаю я. Но двенадцать с половиной иен – это уж слишком.

– Сама говоришь: «не знаю». А потом: «двенадцать с половиной иен – это уж слишком». Совсем нелогично. Потому-то я и говорю, что ты – Константин Палеолог.

– Кто?

– Константин Палеолог.

– Что это за Константин Палеолог такой?

– Все равно. Ну а дальше… Не забывай про мои вещи.

– Никаких «дальше», пока не объясните, почему называете меня Константином Палеологом.

– Да нет у этого никакого смысла.

– Ну, скажите. Вы меня совсем за дурочку держите. Знаете, что я не понимаю по-английски, и обзываетесь.

– Не болтай глупостей, лучше говори, что там дальше. Надо как можно скорее подать жалобу, а то еще вещи не вернут.

– Все равно уже поздно. Лучше объясните, почему называете меня Константином Палеологом.

– Какая надоедливая! Сказал же, не обращай внимания.

– Тогда и вы не обращайте внимания на пропавшие вещи.

– Упряма как осел! Делай что хочешь. Тогда я не стану писать жалобу.

– А я не буду диктовать вам список. Это ведь вы затеяли писать жалобу, я вас не заставляла, с меня не убудет.

– Ну и не буду, – и, как обычно, хозяин ушел в свой кабинет и закрылся. Жена в гостиной села за швейную машину. Следующие десять минут они молчали, уставившись на сёдзи каждый со своей стороны.

Тут дверь с шумом открылась и вошел даритель ямса – Татара Сампэй-кун. Он когда-то был учеником хозяина, но теперь уже окончил юридический факультет и работает в управлении рудниками какой-то компании. Он похож на молодую версию Судзуки Тодзюро, такой же предпринимательской наружности. Сампэй-кун время от времени навещает скромное жилище бывшего учителя и может провести тут целый воскресный день, что явно указывает на их хорошие отношения.

– Хорошая погодка, не так ли, госпожа? – сказал он, с кароцуским говорком, став на одно колено прямо перед хозяйкой, подтянув одно брючное колено.

– Ах, Татара-сан!

– А учитель куда-то вышел?

– Нет, он в кабинете.

– Ему не стоит так много читать. Сегодня ведь воскресенье.

– Так ему и скажите.

– Да, но все же… – начал было Сампэй-кун, оглядев комнату, и тут же заметил: – Сегодня и юных леди не видно, – едва он это произнес, как из соседней комнаты выбежали Тонко и Сунко.

– Татара-сан, а вы принесли суши? – Старшая, Тонко, вспомнила недавнее обещание и, едва увидев Сампэй-куна, тут же потребовала. Татара почесал затылок и признался:

– Ну и память… В следующий раз обязательно принесу. Сегодня забыл.

– Ну вот как так?! – сказала старшая, и младшая тут же подхватила:

– Как так?! – хозяйка, наконец, повеселела и чуть улыбнулась.

– Суши не принес, зато ямс уже приносил. Вы уже ели?

– А что такое ямс? – спросила старшая.

Младшая снова подхватила:

– А что такое ямс? – и обратилась с вопросом к Сампэй-куну.

– Еще не пробовали? Попросите маму сварить. Ямсы из Карацу не такие, как токийские, куда вкуснее, – похвастался Сампэй. Хозяйка наконец сообразила и сказала:

– Татара-сан, спасибо вам еще раз за вашу щедрость.

– Ну как, пробовали? Я специально привез в ящике, чтобы не побился.

– К сожалению, подаренный вами ямс ночью украл вор.

– Украл? Вот дурак! Неужели есть люди, помешанные на ямсе? – Сампэй-кун сильно удивился.

– Мамочка, к нам вчера вор приходил? – спросила старшая.

– Да, – мягко ответила хозяйка.

– Вор пришел… и… и вор пришел… а с каким лицом он пришел? – начала допытываться младшая. Хозяйка сама не знала, что ответить на такой странный вопрос, и сказала:

– Со страшным лицом пришел, – и посмотрела в сторону Сампэй-куна.

– «Страшное лицо» – это как у Татары-сана? – спросила старшая, совсем без сочувствия, а скорее напористо.

– Ну и дела! Нельзя так говорить!

– Ха-ха-ха, неужели мое лицо и вправду такое страшное? Неловко даже, – сказал Татара и почесал затылок. На затылке у него уже месяц как появилась лысина диаметром около дюйма. Он показывал ее врачу, но лечение шло не так быстро. Первой лысину заметила как раз Тонко.

– Ой, голова у Татары-сана блестит, как у мамы!

– Хватит, сказала же!

– Мамочка, а у вчерашнего вора голова тоже блестела? – теперь уже спросила младшая.

Хозяйка и Татара невольно расхохотались, но из-за детей они не могли поговорить, поэтому мать наконец сказала:

– Ну-ну, лучше выйдите во двор и поиграйте. Сейчас мама даст вам сладостей, – и серьезно обратилась к гостю: – Татара-сан, что у вас с головой?

– Жучки подъели. Никак не заживает. У вас тоже так?

– Что вы, какие жучки… У женщин там, где они собирают волосы, всегда небольшая лысина.

– Все лысины – от бактерий.

– У меня не от бактерий.

– Раз вы настаиваете.

– Что угодно, но не бактерии. А как по-английски будет «лысина»?

– Лысина на английском – «bald».

– Нет, не то. Вроде есть какое-то длинное название.

– У учителя спросите – он сразу скажет.

– У него я как раз и не могу спросить, он ни за что не скажет, потому и спрашиваю вас.

– А я, кроме «bald», не знаю. А ваше длинное слово – какое оно?

– А это «Константин Палеолог». «Константин» – «лысина», «Палеолог» – «голова».

– Может, и так. Сейчас пойду в кабинет учителя, загляну в словарь Вебстера и проверю. Странный человек сенсей. Такая хорошая погода, а он сидит дома… Если так сидеть, от несварения не избавишься. Уговорите его хоть в Уэно на цветение сакуры выбраться.

– Сами уговорите. Может, хоть вас послушает.

– Все еще ест варенье?

– Да, как прежде.

– Недавно он жаловался, мол, жена ругается, будто он слишком часто ест варенье, а он ест не так уж и много. Убежден, что вы просто не так считаете. Сами едите и детей подкармливаете…

– Ну и ну, Татара-сан, что вы такое говорите?

– А я по вашему лицу вижу.

– Как такое по лицу можно узнать?

– Трудно сказать… Что, и правда ни капли?

– Немного. Разве нельзя? Как-никак это же наше варенье.

– Ха-ха-ха, я так и думал. Но все же очень жаль, что вас обворовали. Только ямс унесли?

– Если бы… Всю нашу одежду утащили.

– Вот дела. Теперь снова в долги лезть, что ли? Вот если бы этот кот был собакой… Жаль, очень жаль… Вы заведите непременно большую-пребольшую собаку. Коты ни к чему – только едят, а этот хоть мышей ловит?

– Ни одной не поймал. Совсем наглый и ленивый.

– Да, какой от него толк? Прогоните его поскорее. Может, мне его зажарить?

– Ах, Татара-сан, разве вы едите кошек?

– Когда-то ел. Они вкусные.

– Ну вы даете!

Я и раньше слышал, что среди учащихся в пансионе негодяев встречаются такие дикари, что едят кошек, но кто бы мог подумать, что Сампэй-кун, всегда хорошо ко мне относившийся, окажется одним из них. К тому же он уже давно не студент, хоть и недавний выпускник, но все же – полноценный выпускник юридического факультета и служит в большой компании. Нетрудно представить мое изумление. Есть старая японская пословица: «Видишь человека – думай, что он вор». Поступок Кангэцу Второго уже доказал ее справедливость. Сампэй-кун пошел дальше и открыл мне следующую истину: «Видишь человека – думай, что он ест кошек». Век живи – век учись, а учиться – приятно, но с каждым днем все больше опасностей и все меньше беспечности. Хитрость и подлость – все это последствия знания. Знания – цена, которую мы платим за старость. Потому-то среди стариков нет ни одного толкового. Мелькнула мысль: может, мне самому уже пора вместе с луком лезть в кастрюлю Сампэй-куна, – и я съежился в уголке. В это время хозяин, услышав голос Сампэй-куна, нехотя вылез в гостиную.

– Учитель, слышал, вас обокрали. Как глупо вышло! – тут же насел Татара.

– Глуп тот, кто вломился в наш дом, – решил изречь очередную мудрость хозяин.

– Может, он и дурак, но тот, кто теряет свои вещи из-за такого дурака, – еще глупее.

– Значит, самый умный – наверное, тот, у кого нечего красть, как у вас, Татара-сан? – поддержала мужа жена.

– Но глупее всех кот. Кем он себя возомнил? Мышей не ловит, на вора не обращает внимания… Сенсей, отдайте его мне. Он ни на что не годится.

– Можно. А тебе зачем?

– Сварю и съем.

Его решимость вызвала у хозяина усмешку человека, страдающего несварением, но прямого ответа не послышалось, и Сампэй-кун не стал настаивать – к счастью для меня. Потом хозяин сменил тему:

– Довольно про кота. Вот одежду вынесли, теперь мне холодно, – и продолжил жаловаться. Он выглядел подавленно. Должно быть, очень холодно, если вчера он ходил в плаще с подкладкой, а сегодня только в легкой рубашке с короткими рукавами, еще и с утра не делал никаких упражнений, сидел неподвижно, и все запасы крови шли исключительно к желудку, так что руки и ноги почти не согревались.

– Вам бы оставить преподавание. Ограбили – и уже приходится тяжко. Может, передумаете и станете, скажем, предпринимателем?

– Он не любит предпринимателей, так что зря стараетесь, – вмешалась жена, обращаясь к Сампэй-куну. Хотя ей бы хотелось, чтобы муж занялся подобными делами.

– Сколько лет прошло с тех пор, как вы окончили университет?

– Девятый год, должно быть, – оглядываясь на хозяина, ответила жена. Хозяин не подтвердил и не опроверг.

– Девять лет, и никакого продвижения. Сколько бы ни учился, никто не хвалит… «А сударь все тоскует в одиночестве», – процитировал Татара стихотвореньице, выученное еще в школе. Хозяйка ничего не поняла и промолчала.

– Мне, конечно, не нравится преподавание, но предпринимательство и того хуже, – Хозяин, похоже, пытался понять, что ему нравится на самом деле.

– Да уж, он почти ничего не любит…

– Похоже, вы любите только свою жену, – вдруг пошутил Сампэй-кун.

– Терпеть ее не могу, – кратко ответил хозяин.

Жена обиженно отвернулась, а потом снова посмотрела на хозяина:

– Жизнь свою вы тоже, наверное, не любите.

– Не особо, – спокойно ответил хозяин, словно ему все равно. С таким человеком, очевидно, трудно что-либо поделать.

– Сенсей, вам стоит хоть иногда гулять для здоровья. А еще – станьте предпринимателем. Зарабатывать деньги станет проще простого.

– И много ты заработал?

– Я устроился в компанию только в прошлом году. И все равно у меня больше сбережений, чем у вас.

– Сколько уже накопили? – тут же заинтересовалась хозяйка.

– Уже пятьдесят иен.

– А какое жалованье?

– Тридцать иен. Пять из них компания каждый месяц откладывает на случай нужды в будущем… Госпожа, купите немного акций железной дороги на свои деньги. Через три-четыре месяца они удвоятся. Главное, чтобы было что вложить.

– Если бы мы так зарабатывали, нам всякие воры были бы нипочем.

– Вот именно поэтому говорю: только предпринимательство! Если бы сенсей занялся делом или работал в банке юристом, зарабатывал бы триста-четыреста иен в месяц. Такая возможность… Сенсей, вы знаете инженера Судзуки Тодзюро?

– Да, вчера приходил.

– Вот как. Недавно были с ним на одном банкете, я упомянул вас, и он спросил, не ученик ли я случайно. Сказал, что вы с ним когда-то жили при храме Коисикава и ели из одного котла. Попросил передать вам привет и сказал, что скоро зайдет.

– Он вроде недавно перебрался в Токио?

– Да, раньше работал на угольных шахтах на Кюсю, а недавно перевели в Токио. Живет неплохо. Говорил со мной почти как с другом. Учитель, как думаете, сколько он получает?

– Без понятия.

– Его зарплата – двести пятьдесят иен в месяц, еще премии на праздники, так что в среднем выходит четыре-пять сотен иен. Вот человек, умный, предприимчивый, а вы десять лет еле сводите концы с концами, смешно даже, право слово.

– В самом деле, смешно, – согласился хозяин. Обычно он держится особняком, но, видимо, все-таки спускается до уровня обывателей, когда речь заходит о деньгах. Может, даже жаждет денег больше, чем кто-либо, именно из-за своего бедственного положения.

Сампэй-кун уже достаточно красноречиво объяснил всю выгоду бизнеса и, поскольку больше слов не осталось, поменял тему, обратившись к хозяйке:

– К хозяину приходит некий Мидзусима Кангэцу?

– Да, часто.

– Что он за человек?

– Говорят, очень образованный.

– Видный мужчина?

– Хо-хо-хо, примерно как вы, Татара-сан.

– Ах, так значит, как я? – со всей серьезностью спросил Сампэй-кун.

– Откуда ты знаешь о Кангэцу-куне? – спросил хозяин.

– Один человек заинтересовался им. Он действительно того стоит? – Сампэй-кун будто ставил себя выше Кангэцу-куна.

– Куда способнее тебя.

– Правда? Способнее? – сказал Сампэй-кун, не рассмеявшись и не рассердившись. Такая у него была отличительная черта. – Скоро станет доктором наук?

– Говорят, сейчас пишет диссертацию.

– Как я и думал, он дурак. Казалось бы, человек, пишущий докторскую, хотя бы немного способен рассуждать.

– Вы проницательны, как всегда, – улыбнулась хозяйка.

– Мне тот человек сказал: «Кангэцу как станет доктором, собирается жениться на чьей-то дочери… Или нет?» Я и ответил: «Какой дурак станет доктором наук, чтобы жениться? Пусть лучше за меня выходит».

– Кому?

– Тому, кто просил меня спросить о Мидзусиме.

– То есть Судзуки?

– Ну нет, слишком важная птица, я бы не стал говорить с ним так прямо.

– Татара-сан словно противоположность Бэнкэя[51]. У нас говорит что хочет, а перед Судзуки – сама покорность?

– Да, иначе опасно.

– Татара, пойдем на прогулку, – вдруг сказал хозяин. Видимо, он замерз в своей легкой одежде и решил немного подвигаться. И, как всегда, Сампэй-кун не мог отказать.

– Пойдем. В Уэно? Можем зайти в Имодзака поесть данго? – начал болтать Татара. – Сенсей, вы пробовали там данго? Хозяйка, вы тоже сходите как-нибудь туда и попробуйте: там данго мягкие и дешевые. Заодно можно и саке выпить.

Пока он беспорядочно болтал, хозяин надел шляпу и спустился в гостиную.

Мне снова нужно немного отдохнуть. Никакого расследования не надо, чтобы выяснить, чем хозяин и Сампэй-кун занимались в парке Уэно, сколько тарелок данго они съели в Имодзаке, да и смелости следить за ними у меня нет, поэтому я опущу эти подробности и буду отдыхать. Любое живое существо имеет право на отдых. Каждый, кто обязан существовать, должен отдыхать, чтобы лучше исполнять свою обязанность. Если бы Бог сказал: «Ты рожден для работы, а не для сна», я бы ответил: «Да, я рожден для работы и поэтому прошу об отдыхе, чтобы работать». Даже такие толстокожие личности, как мой хозяин, иногда устраивают себе отдых в будни, отказываясь от части своего жалованья. А уж кот, у которого куда больше чувств, который трудится днем и ночью, умственно и духовно, тем более нуждается в отдыхе.

Вот Сампэй-кун обозвал меня бесполезным, неспособным ни на что, кроме отдыха, – и меня это немного задело. Люди, раболепствующие лишь перед материальными благами и использующие всего лишь пять основных чувств, оценивают других только по оболочке. Им все равно, что внутри, главное – что снаружи. Если не вспотел, значит, не работаешь.

Рассказывают, что монах по имени Бодхидхарма медитировал до тех пор, пока его ноги не сгнили. И, если бы сквозь щель в стене пробрался плющ и обвил его голову, он бы не сдвинулся с места. Его ум всегда был активен, размышляя над странными теориями вроде отсутствия святости и сокровенности. Говорят, конфуцианцы тоже практикуют неподвижную медитацию. И это не значит, что они долго сидят, ничего не делая. Их мозг работает вдвое активнее, чем у обычного человека. Внешне они – само спокойствие, поэтому обыватели считают их бездельниками, и их осыпают бессмысленной критикой, называя «бесполезными» или «дармоедами». Глаз обывателя не способен видеть душу, только внешность. Сампэй-кун тоже видит оболочку, а не то, что внутри, и, очевидно, поэтому едва ли считает меня, кота, более полезным, чем навоз. Жаль только, что даже хозяин, читающий книги и способный понять суть вещей, безоговорочно согласился с поверхностным суждением Сампэй-куна обо мне.

Однако если взглянуть с другой стороны, их презрение ко мне, коту, не так уж и удивительно. Есть такие японские поговорки: «Благородные слова не для простого уха» и «Мало кто понимает изысканную поэзию». Требовать, чтобы тот, кто не способен видеть что-то кроме физической формы, увидел великолепие души, – все равно что заставлять бритого монаха заплетать волосы, ждать лекции от тунца, просить поезд сойти с рельсов, предлагать хозяину уйти в отставку или говорить Сампэй-куну не думать о деньгах. В конце концов, это все невыполнимо.

Тем не менее даже кошки – социальные существа. И потому, как бы высоко мы ни ценили себя, нам все же приходится соответствовать общественным нормам. К сожалению, хозяин, его жена, кухарка или Сампэй-кун не ценят меня, как следовало бы, и, если они решат содрать мою шкуру или отдать меня на съедение Сампэй-куну, будет просто ужасно. Я – кот, пришедший в мир, чтобы использовать свой интеллект, поэтому мое тело чрезвычайно ценно. Есть пословица: «Береженого Бог бережет», а значит, добровольно пойти на риск – не только подвергнуть себя опасности, но и пойти против воли небес. В зоопарке гордый тигр уживается с грязной свиньей, а дикие лебеди оказываются на той же разделочной доске, что и обычная курица. Если приходится взаимодействовать с заурядными людьми, то надо стать заурядным котом. А чтобы стать заурядным котом, нужно поймать мышь… Решено. Я наконец собираюсь поймать мышь.

Говорят, Япония ведет великую войну с Россией. Поскольку я – японский кот, разумеется, я на стороне Японии. Я даже думал о том, чтобы организовать кошачий отряд, чтобы царапать русских солдат. Видите, я уже взбодрился настолько, что могу поймать пару мышей даже во сне. Говорят, когда-то один человек спросил известного монаха дзэн-буддизма, как достичь просветления, и тот ответил: «Точно так же, как кот подстерегает мышь». Если действовать так, промаха не будет. Говорят: «Умная женщина не может продать корову», но никто не говорит «умный кот не может поймать мышь». Так что очевидно, что такой умный кот, как я, точно ее поймает. И больше того – промахнуться просто невозможно. Если я до сих пор не ловил мышей, то лишь потому, что не хотел.

Весенний день медленно клонится к закату, ветер то и дело приносит лепестки цветов, и они падают в ведро с водой, белея в тусклом свете лампы. Сегодня ночью я решил совершить великое дело и поразить всех. Для этого мне нужно заранее изучить местность. Конечно, поле боя будет небольшим: кухня в четыре татами. Разделить один пополам: с одной стороны будет раковина, с другой – земляной пол, где продают саке и зелень. В очаге, слишком солидном для бедной кухни, висит медный котелок с начищенными до блеска боками, а за ним два шага свободного пола – там находится моя миска. Ближе к гостиной стоит длинный шкаф, служащий для хранения тарелок, мисок, маленьких пиал, из-за него и без того тесная кухня кажется еще меньше. Вровень с ним пустые полки. Под ними лежит ступка, а в ступке ковшик вверх дном. Рядом висят терка для редьки и пестик, в стороне одиноко высится котелок с древесным углем. Оттуда, где крестом пересекаются стропила, свисает крюк, на который подвешена большая плоская корзина. Время от времени она раскачивается на ветру. Раньше я не понимал, зачем она нужна, но потом узнал, что туда кладут еду, чтобы я не дотянулся, и осознал глубину человеческой подлости.

Теперь нужно разработать план. Где вести войну с мышами? Разумеется, там, где они появляются. Пусть территория удобная, но если мыши не появятся – это будет совсем не война. Поэтому нужно изучить, откуда они выходят. Стоя в центре кухни, я осматривался по сторонам и чувствовал себя адмиралом Того[52]. Кухарка ушла за водой и еще не вернулась. Дети, разумеется, спят. Хозяин после поедания данго снова заперся в кабинете. А что делает его жена – неизвестно. Наверное, дремлет и видит сны о ямсах. Иногда мимо проезжают рикши, а после их ухода становится еще более одиноко. Моя решимость, мой боевой дух, вид кухни, тишина вокруг – все вокруг принимает очертания трагедии. Я – не кто иной, как кошачий адмирал Того. Естественно находить радость в ужасе, но за ней скрывается какая-то тревога. Я готов сражаться с мышами и не боюсь, сколько бы их ни пришло. Но незнание того, откуда они придут, – проблема.

После тщательных наблюдений я выделил три направления. Если это канализационные крысы, они, скорее всего, пойдут по трубе и выйдут у задней части раковины. Тогда я спрячусь в тени котелка с древесным углем и не позволю им сбежать. Или они пролезут сквозь дыру, через которую сливают воду, и проберутся на кухню из ванной. Тогда я займу пост на крышке котла и, как только они приблизятся, прыгну и переловлю их по одной. Наконец я заметил, что в правом нижнем углу шкафа прогрызена дыра, которая, как вы уже догадались, должна была упростить мышам проход. Я засунул туда нос и, принюхавшись, уловил слабый мышиный запах. Если они с писком нападут отсюда, я разобью их с фланга. Тут я посмотрел на черный от копоти потолок. Если мыши решат начать нападение с него, я не смогу ни забраться туда, ни спуститься. Маловероятно, что они станут прыгать с такой высоты, так что потолок можно временно снять с наблюдения. Тем не менее остаются еще три направления. Если мыши появятся с одного из них, я могу только посмотреть, и они сбегут. Если с двух, придется попотеть, но я справлюсь. Но если они нагрянут отовсюду… Даже я, прирожденный охотник, буду бессилен. Нет, просить помощи у кого-то вроде Куро из дома рикши унизительно. Как быть? Как быть… Что же, если даже мозг не может представить себе такую ситуацию, то можно считать, что она и в реальности не случится.

Оглянитесь. Вчерашняя невеста сегодня может умереть, а жених, словно ничего не случилось, восхваляет вечную любовь. Он так безмятежен не потому, что волноваться не о чем, а потому, что беспокойство ничего не изменит, пустая трата времени. У меня нет оснований исключать нападение с трех сторон, но такое предположение успокаивает. А спокойствие необходимо всему живому. Следовательно, буду считать, что трехстороннего нападения не будет.

Но тревога не покидала меня, и постепенно я осознал, в чем дело. Оказывается, меня мучил вопрос, на который нет точного ответа: какая засада будет самой выгодной? У меня есть стратегия на случай, если мыши полезут из шкафа. Или если прибегут из ванной. И если начнут нападение с труб – тоже. Но я растерян, я не знаю, откуда именно они придут. Говорят, адмирал Того тоже нервничал, гадая, через какой пролив пройдет российский Балтийский флот – через Цусимский пролив, пролив Цугару или пролив Соя. Сейчас, оказавшись в таком же затруднительном положении, я понимаю серьезность его проблемы. Мы похожи не только ситуацией, в которой оказались, но и умственными муками.

Пока я размышлял и строил стратегии, дырявое сёдзи внезапно раскрылось и показалось лицо кухарки. Я не говорю, что у нее не было рук и ног. Просто ночью другие части тела видны плохо, а лицо из-за своей яркости отчетливо бросается в глаза. Ее щеки совсем раскраснелись после бани. Видимо, помня о краже, она заперла черный ход. Из кабинета послышался голос хозяина: «Положи мою трость у подушки». Я не понял, зачем украшать изголовье тростью. Вряд ли он сойдет за героя с реки Яньшуй[53]. Вчера – ямс, сегодня – трость, а завтра что? Ночь только началась, мышей пока не видно. Перед началом великой битвы нужно немного отдохнуть. На кухне нет вытяжного окна. Вместо него в комнате есть проем шириной в сяку[54], который зимой и летом служит для проветривания. Я проснулся из-за внезапного порыва ветра, принесшего с собой лепестки сакуры. Сквозь туман луна освещала очаг. Я думаю, не проспал ли я слишком долго, и, дернув ушами, прислушиваюсь – тишина, только настенные часы стучат, как и прошлой ночью. Мыши скоро придут. Интересно, откуда?

В шкафу что-то зашуршало. Похоже, мыши опираются лапками на тарелки и едят что-то, что лежит внутри. Я подошел к дыре, ожидая, когда они вылезут. Но тишина. Посторонние звуки постепенно стихли, но вдруг раздался глухой тяжелый стук. Он звучал совсем близко. Время от времени легкие шаги приближались к дыре, но снова отходили – никого. И правда, надо запастись терпением: внутри бесчинствует враг, а я сижу и жду у выхода. Мыши устраивают настоящий бал, словно в осажденном Порт-Артуре. Если бы кухарка приоткрыла дверь настолько, чтобы я мог пробраться, дело шло бы проще, но упрямое создание, похоже, не сообразило. Тут за очагом загремела моя миска. И там враг! Я осторожно подкрался, но заметил только мелькнувший хвост – мышь скрылась под раковиной. Через мгновение из ванной тоже послышался звон. Я повернулся – стоящая за мной огромная крыса, почти пятнадцать сантиметров в длину, выпустила изо рта мешочек с зубной пастой и сбежала под доски пола. Я прыгнул за ней, но нет ни следа. Оказывается, ловить мышей гораздо сложнее, чем я думал. Возможно, я все-таки не прирожденный мышелов.

Только я отвлекся от охраны шкафа – враги хлынули из тамошней дыры, я погнался за ними, – тут же кто-то спрыгнул с раковины в центр кухни. Нахальные и подлые создания, не под стать противнику, коту-джентльмену. Я бегал кругами, гоняя их, но так никого и не поймал. Жаль, но против таких ничтожеств адмирал Того не сможет ничего сделать. Мужество, боевой дух, даже чувство трагической красоты, вдохновлявшие меня в начале, теперь казались мне глупыми. Я устал и захотел спать, поэтому сел прямо в центре кухни, решив больше не двигаться. Однако, даже сидя, я продолжал пристально следить за всеми направлениями. С другой стороны, как они могут навредить? Никак. Когда тот, кого считаешь грозным врагом, на деле оказывается ничтожеством, то ощущение, будто война – дело чести, исчезает, остается лишь досада. Но и она через какое-то время развеялась, осталось только безразличе. Делайте что хотите, все равно ничего толкового не можете – и тогда я начал их презирать. С презрением пришла сонливость. Я решил поспать. Отдыхать надо даже в стане врагов.

Ветер снова бросил облако лепестков сакуры в открытое окно, отвлекая мое внимание. В тот же миг из шкафа кто-то выскочил и, пролетев, словно пуля, вцепился в мое левое ухо. Вторая черная тень напала со спины, повиснув на моем хвосте. Все случилось в мгновение ока. Я рефлекторно подпрыгнул, вкладывая всю силу, чтобы сбросить этих монстров. Та, что вцепилась в мое ухо, мотнулась в сторону и повисла у меня перед глазами. Ее хвост, мягкий, как резиновая трубка, вдруг оказался в моем рту. Я схватил его зубами и начал вертеть головой из стороны в сторону, думая: «Попалась!», но хвост застрял между моих передних зубов, а его тело ударилось о стену, заклеенную старыми газетами, и отскочило на выпирающую доску пола. Пока она пыталась подняться, я навалился сверху, но она спружинила от меня, точно мяч, слегка задела мой нос и приземлилась на край полки, поджав лапы. Она стояла там, глядя на меня сверху вниз, а я взирал на нее с пола. Расстояние между нами составляло примерно пять сяку. Через окно лентой пробивался лунный свет. Я с усилием прыгнул на полку. Успел зацепиться передними лапами, но задние беспомощно барахтались в воздухе. А на хвосте все еще висел второй противник, не желая отпускать меня даже ценой своей жизни. Я был в опасности.

Я пытался поменять хватку, но вес этого существа тянул меня вниз. Еще немного – и мне не избежать падения. Ситуация становилась все серьезнее. Я слышал скрип, на полке наверняка останутся царапины. Решив действовать, я замахнулся левой лапой, но ничего не получилось, и я повис на единственном коготке правой лапы. Наш общий вес заставлял меня сползать все ниже. В этот момент тварь, сидевшая на полке и до сих пор недвижно наблюдавшая за мной, прыгнула вниз, ударив меня по лбу, словно камень. Коготок не выдержал. Мы втроем, как единое целое, падали вниз сквозь лунный свет. Нижняя полка содрогнулась: ступка с ковшиком и пустая жестяная банка из-под варенья тоже с грохотом рухнули вниз. Они задели котелок с углем. Часть всего этого оказалась в бочке с водой, часть – на деревянном полу. В глубокой ночи раздался настолько ужасающий шум, что даже мою душу сковало холодом.

«Вор!» – заорал хозяин, выбегая из спальни. В одной руке он держал лампу, в другой – трость, его сонные глаза горели ярким пламенем. Я тихо уселся рядом с раковиной морских ушек и прижался к полу. Два черных существа тут же скрылись в шкафу. Хозяин, не зная, куда деться, раздраженно повторял: «Кто это? Кто так громко шумел?» – хотя рядом никого не было. Луна уже клонилась к западу, и ее белый свет почти ничего не освещал.