По привычке я заглядываю в дом Канэды украдкой. Что значит «по привычке», теперь уже и объяснять, право, не стоит: «по привычке» – это «часто», возведенное в квадрат. Сделав нечто однажды, непременно захочешь повторить это во второй раз, а попробовав дважды, не устоишь перед соблазном испытать в третий. И это чувство любопытства свойственно не только людям – отнюдь, и кошки приходят в мир с той же психологической привилегией. Лишь после третьего повторения поступок впервые именуется «привычкой» и постепенно превращается в нашу, кошачью жизненную необходимость – и в этом, опять же, мы не так уж и отличаемся от людей. А если у кого-либо возникнет недоумение, зачем я так часто наведываюсь в дом Канэды, – я обращусь с встречным вопросом, прежде чем ответить. Скажите, зачем человек вдыхает табачный дым через рот и через некоторое время выпускает его через нос? Раз уж вы без зазрения совести курите то, что вредно и для здоровья желудка, и для кровообращения, то и я не желаю, чтобы меня порицали за посещение дома Канэды. Для меня их дом – все равно что табак.

Сказать «пробрался» будет не совсем верно: будто я шпион какой или любовник чей – слух режет. А хожу я в дом Канэды, хоть и без приглашения, но вовсе не затем, чтобы, скажем, стащить ломтик сушеного тунца или поболтать с пекинесом, у которого морду будто судорогой перекосило. Какой из меня шпион? Об этом не может быть и речи.

Я твердо уверен, что из всех низших занятий, какие только изобрел человек, нет ничего более унизительного, чем шпионаж и ростовщичество. Верно, однажды, движимый неприемлемым для кота чувством долга перед Кангэцу-куном, я мельком понаблюдал за обстановкой в семье Канэда. Но это случилось один-единственный раз, и с тех пор я ни в чем не поступался кошачьей совестью и не опускался до настолько низких поступков…

Тогда почему же, спрашивается, я употребил настолько неосторожное слово – «пробрался»?.. В этом и сокрыт глубокий смысл.

Изначально я считал, что небо создано, чтобы покрывать все живое, а Земля – чтобы нести на себе все живое… Тут, думаю, даже самые упрямые отрицатели вряд ли решатся поспорить с настолько очевидной истиной. А сколько труда приложили эти самые люди к созданию неба и земли? Да нисколько! А раз так, то по какому праву они назначают своей собственностью то, что сами не создавали? Нет, объявить своей собственностью-то, конечно, можно, но с какой стати запрещать другим проход через эту собственность? Ограждать эту необъятную землю забором, вбивать в нее колья и писать: «Это земельная собственность того-то того-то» – по сути то же самое, что натянуть веревки по небу и объявить: «Эта часть неба – наша, а та – их». Если уж продают землю по квадратным метрам – то почему бы тогда не торговать воздухом по дюймам? Раз уж небо не подлежит размежеванию и воздух нельзя продать, то и земля в частной собственности – дело настолько же неразумное.

Я искренне верен этой точке зрения, а потому захожу, куда пожелаю. В те места, куда я не стремлюсь, я, конечно же, не пойду, но если дорога проходит через то место, что мне по душе, неважно, в каком направлении, я невозмутимо войду туда вальяжной походкой. Еще бы я стеснялся таких, как Канэда…

Однако наша кошачья боль состоит в том, что наша сила, как ни крути, слишком мала по сравнению с человеческой. До тех пор пока этим бренным миром правит убеждение: «Кто сильнее, тот и прав», нам, кошкам, не донести свою теорию, как бы разумна она ни была. А если и станешь что-то доказывать – рискуешь получить коромыслом по голове, как Куро, что живет у рикши. И вот когда истина на нашей стороне, а сила – на стороне противной, приходится выбирать: либо покориться, отступившись от разумности, либо, напротив, не глядя на превосходство в силе, вопреки всему следовать за правдой. И я, конечно, предпочел бы выбрать второе. Но, чтобы избежать удара коромыслом, я вынужден действовать тайком. А поскольку за вход в чужой дом мне ничего не будет, я не могу не пойти туда. Вот почему я «пробираюсь» в дом Канэды.

Каждый раз, как я прокрадываюсь туда тайком, – хотя я вовсе и не стремлюсь играть роль шпиона, – я становлюсь невольным свидетелем разных сцен из жизни семьи Канэда и невольно запоминаю то, чего не хочу запоминать. Например, как госпожа Ханако после умывания с особым усердием вытирает свой выдающийся нос. Или как барышня Томико в огромном количестве уплетает моти с соевой мукой. Или как сам Канэда (нос у него, конечно, в отличие от носа жены, приплюснутый. Даже не только нос, а все лицо такое. Кажется, что еще в детстве он подрался с каким-то уличным задирой, и тот, схватив Канэду за затылок, со всей дури приложил его лицом о каменный забор. И вот, след тех времен сохранился спустя сорок лет. Лицо у Канэды чрезвычайно спокойное, не выражает ни малейшей угрозы, но и не подвижное. Сколько бы он ни злился, выражение лица остается все тем же). Так вот, как этот самый Канэда, поедая сашими из тунца, вдруг начинает похлопывать себя ладонями по лысине. Или, скажем, я наблюдал, как он носит излишне высокую шляпу и такие же высокие гэта[41] – деревянные сандалии, поскольку у него не только лицо плоское, но и сам он какой-то сплюснутый. И даже как их рикша высмеивает своих хозяев перед учеником Канэды, а тот отвечает с восхищением: «Наблюдательность у тебя, братец, что надо!» Всего и не перечесть.

В последнее время я обычно пробираюсь в сад сбоку, мимо черного хода, и выглядываю из-за насыпной горки: если сёдзи опущены, значит, все чисто – и можно идти. Но если слышны оживленные голоса, то я, опасаясь, что меня могут заметить, обхожу пруд с восточной стороны и около уборной просачиваюсь под веранду, пока никто не видит. Впрочем, мне нечего скрывать и нечего бояться, ведь я не сделал ничего плохого. Но если я все же столкнусь с таким наглецом, как человек, то придется принять тяжкую участь. Думаю, если бы весь мир был полон грабителей, подобных Кумасака Тёхану[42], то даже самый добродетельный человек последовал бы моему примеру. Канэда – всеми уважаемый внушительный коммерсант, и, разумеется, он не станет размахивать длиннющим мечом, подобно тому самому Кумасака Тёхану. Однако ходят слухи, что он страдает странной болезнью, при которой больной не способен воспринимать людей как людей. А раз уж он не считает людей за людей, то и кота тем более не сочтет за кота. Это значит, что, находясь в его доме, даже самый добродетельный из котов должен быть начеку. Однако именно это напряжение доставляет мне особое удовольствие: быть может, я и хожу в дом Канэда настолько часто лишь потому, что меня тянет испытать эту опасность. Но позволю себе оставить эту тему на потом и вернуться к ней только после того, когда как следует подумаю и смогу добраться до самых закоулков кошачьего разума.

«Что у них сейчас происходит?» – раздумывал я, взобравшись на привычную насыпную горку и окинув взглядом дом. Сёдзи в большой гостиной были широко раздвинуты словно навстречу весне, а внутри слышались голоса госпожи Канэда и некоего гостя – беседа была в самом разгаре. Нос госпожи Ханако, как назло, был направлен точно в мою сторону, и через пруд она сверлила мой лоб ненавидящим взглядом. Канэда-сан, к счастью, сидел лицом к гостю и в профиль ко мне, так что его печально известное плоское лицо было не так заметно. Но я совсем не мог понять, где же его нос. Виднелись лишь черные с проседью усы, густо растущие и торчащие в разные стороны, и можно было предположить, что где-то над ними должны находиться две ноздри. У меня разыгралось воображение, и я подумал, что весеннему ветерку, должно быть, приятно скользить по таким гладким лицам.

Из всей этой троицы только гость обладал самой обыкновенной наружностью. Однако именно из-за этой простоты в нем нельзя было найти ни одной примечательной детали, чтобы представить его вам, читателям, хоть с каким-то интересом. Сказать, что он «обычный» – вроде и неплохо, но когда эта обыденность достигает своей высшей точки и переходит в заурядность, вступая в обитель пошлости, – это выглядит плачевно. Кто же этот «счастливчик», кому судьба велела появиться на свет с таким пресным выражением лица в просвещенную эпоху Мэйдзи? Но я не мог этого выяснить, не пробравшись под веранду в своей привычной манере и не подслушав их дискуссию.

– Вот потому моя жена и отправилась лично к нему, чтобы разузнать, в чем, собственно, дело… – в обыкновенной высокомерной манере сказал Канэда-сан. Впрочем, несмотря на тон, в его словах не чувствовалось и тени резкости. Его речь, как и лицо, была плоской и бесформенной.

– Действительно, раз тот человек преподавал у Мидзусимы-сан… Действительно, весьма хорошая мысль… Действительно, – снова и снова повторял гость, словно не зная других слов.

– Однако знаете ли, они ведь так толком ничего и не выяснили.

– Ну, с Кусями, понимаете ли, ясности добиться трудно… Я его еще с тех пор, когда мы вместе жили на одной квартире, знаю как человека нерешительного… Вам, должно быть, это доставляло большие неудобства, – сказал гость, повернувшись к госпоже Ханако.

– Неудобства – это еще мягко сказано! Я, понимаете ли, за всю свою жизнь еще ни разу не бывала в доме, где ко мне относились с такой неучтивостью! – возмущалась Ханако, от злости начиная учащенно дышать.

– Неужели он позволил себе грубость? Ну он ведь с давних пор обладал неуступчивым характером… В самом деле, то, что он уже столько лет преподает английский язык, много о чем говорит, – ловко подхватил гость общий тон разговора.

– Нет, да что вы, и говорить нечего! Жена только соберется спросить у него, а он отвечает ей так отрывисто и холодно, словно ножом по сердцу…

– Это же совершенно недопустимо!.. Вот стоит лишь ненадолго заняться наукой, как тут же рождается самодовольство… А если еще и беден – никогда не признаешь свою неудачу… Сколько же в нашем мире подлецов! Сами на работу плевать хотели, а на богатых кидаются – будто это они во всем виноваты, содрали с них целое состояние! Просто поразительно! Ха-ха. – Гость был в восторге от собственной тирады.

– Да уж, слов нет – одно безобразие! Виной тому блажь от незнания жизни, а раз так, то я подумал, что стоит его немного проучить. Он хоть что-то поймет.

– Да-да, это, пожалуй, пойдет ему на пользу, – не спросив, в чем именно заключался этот «урок», гость сразу же согласился с Канэдой-саном.

– Послушайте, Судзуки-сан, Кусями ведь еще тот упрямец! Говорят, теперь в школе ни словом не обмолвится с Фукутии-саном или Цуки-саном. Я-то сперва подумала, что он молчит от смущения, но на днях он без всякой причины погнался с тростью за нашим учеником!.. Да разве может взрослый человек, которому уже за тридцать, вести себя так глупо! Наверняка с ума сходит от отчаяния!

Гость посмотрел недоверчиво:

– Ничего себе! Почему же он так буянил?

– А ничего особенного. Говорят, ученик просто что-то пробормотал себе под нос, когда проходил мимо. И тот как схватит трость, как подскочит с места и побежит за учеником вдогонку прямо босиком. Ну даже если тот что-то и сказал – все равно, это же ребенок! А он, с бородой, взрослый человек, да к тому же учитель!

– Да, учитель все-таки, – заметил гость.

И Канэда-сан подхватил:

– И ведь учитель же.

Все трое неожиданно сошлись во мнении: раз уж ты учитель, то будь добр сохранять достоинство и стоять, как статуя, даже тогда, когда тебя осыпают оскорблениями.

– А этот, как его… Мэйтэй. Ну такой чудак! Все какие-то глупости плетет, совершенно бесполезные и выдуманные. Я, честно говоря, впервые встречаю такого чудного человека.

– А, Мэйтэй… Значит, все по-прежнему хвастает и враки рассказывает. Вы, вероятно, у Кусями с ним виделись? Да уж, с ним – одно мучение. Раньше он был моим соседом по квартире, но мы с ним вечно ссорились – уж очень он любил людям голову морочить.

– Да кто угодно разозлится на такое! Ну врать не так уж и плохо, правда? Иногда приходится врать из вежливости или чтобы никого не подставить… В такие моменты мы просто не говорим то, что на самом деле у нас в голове. Но он ведь врет даже тогда, когда этого не требуется! И что самое поразительное – с таким видом, будто говорит чистую правду!

– Вы совершенно правы. Он врет ради развлечения, оттого и сложно понять.

– А как однажды я специально отправилась к Кусями, чтобы серьезно разобраться в вопросе по Мидзусиме? В итоге все получилось как попало. Какой же он отвратительный упрямец!.. И все же, знаете ли, приличия есть приличия: если пришли к человеку с вопросом, то нельзя делать вид, будто он незнакомец, надо подарить гостинец. Вот я и послала к нему рикшу с дюжиной бутылок пива. Так и что вы думаете? Он, дескать, «не имеет оснований принимать такие вещи» – и велел рикше отнести все обратно. Тот ему говорит: «Это вам в знак благодарности, прошу вас, примите», а Кусями – вот негодяй! – отвечает: «Я, мол, каждый день ем джем, а горького пива сроду не пил!» Тут же развернулся и зашел в дом… Ну где его манеры? Совершенно непростительно!

– Это уже слишком, – признал гость и на этот раз, похоже, говорил вполне серьезно.

– Вот потому-то я и пригласил тебя сегодня, – после недолгой паузы вновь раздался голос Канэды-сана. – Такому глупцу, казалось бы, уже достаточно издевательств… Но есть более щепетильный вопрос, – пробормотал он и принялся похлопывать себя по лысине, как когда он ел сашими из тунца.

Хотя я сидел под верандой и не мог видеть наверняка, хлопает он сейчас или нет, но уж этот характерный звук похлопывания лысины я узнаю безошибочно. Подобно монахиням, различающим удары в гонг, я даже из-под веранды могу оценить, что источником звука является лысина Канэды-сана.

– Вот я и думал побеспокоить тебя немного…

– Если я могу чем-то помочь, просите о чем угодно… Ведь мой перевод на службу в Токио – исключительно благодаря вашей любезной заботе, – охотно откликнулся гость. По этому выражению ясно, что гость чем-то обязан Канэде-сану. Ух, дело принимает все более интересные обороты! А ведь я даже не собирался сегодня сюда приходить, просто погода была хорошая. А тут такие полезные сведения – совершенно немыслимо! Это все равно что на праздник Хиган[43] заглянуть в храм и случайно оказаться приглашенным на угощение ботамоти[44] в монашеской келье. «Что же Канэда-сан поручит своему гостю», – подумал я, прислушиваясь к каждому их слову.

– Этот чудак Кусями как-то ухитрился науськать Мидзусиму и отговорить его жениться на нашей дочери… Правда, Ханако?

– И он даже не намекал, а прямо сказал: «Да ни в одной стране мира не сыщешь дурака, которой согласился бы взять в жены дочь такого типа, как Канэда. Кангэцу-кун, ни в коем случае не женись!»

– «Такого типа»? Как грубо. Неужели и правда так и сказал?

– Еще как сказал! Мне жена рикши все в деталях описала.

– Так вот, Судзуки-кун, не затруднит ли тебя посодействовать нам?

– Да даже не знаю… Нельзя необдуманно совать нос в такие вещи. Даже Кусями-кун, каким бы упрямым он ни был, должен понимать это. Интересно, почему же он решил вмешаться?

– Понимаешь ли, ты же с университетских времен его соседом был. Пусть теперь – нет, но ты говорил, что раньше вы были близки. Потому я и хотел попросить тебя встретиться с ним да объяснить, что хорошо, а что плохо. Может, он рассердился за что? Если же это так, стоит ему только утихомириться – я со своей стороны позабочусь о его интересах. Но если будет упрямиться – только хуже себе сделает.

– Да, совершенно верно. Как вы и сказали, глупое упрямство только навредит ему самому, никакой пользы не будет. Я постараюсь как следует объяснить это Кусями-куну.

– Ты еще намекни как-нибудь, что многие хотят взять в жены нашу дочь, и неизвестно, выдадим ли мы ее за Мидзусиму. Но чем больше мы узнаем о нем, тем больше он кажется нам образованным и воспитанным. Так что если он будет стараться и в скором времени, скажем, получит степень доктора, то велика вероятность, что свадьба состоится.

– Если так сказать, то, вероятно, он будет учиться усерднее. Хорошо, я поговорю с Кусями.

– И еще. Тут такое дело… Мидзусиме, конечно, лучше так не делать. Однако он все зовет этого чудака Кусями «сенсеем», да и вообще, похоже, слушается того во всем. Это и затрудняет дело. А впрочем, что бы ни говорил Кусями, пусть даже и станет вставлять палки в колеса, Мидзусима не единственный наш кандидат, его отказ несильно повредит нашим планам…

– Просто жалко Мидзусиму-сана, – вмешалась госпожа Ханако.

– Я с ним лично не знаком, но думаю, он принял бы за счастье породниться с такой семьей, как ваша. И возражать, конечно, не станет.

– Мидзусима-сан хочет жениться, но, понимаете, чудаки вроде Кусями и Мэйтэя нашептывают ему всякое…

– Нехорошо это. Образованным людям совсем не пристало вести себя подобным образом. Я схожу к Кусями и сам побеседую с ним.

– Не хотелось бы обременять тебя, но будь так добр! Кусями на самом деле знает о Мидзусиме больше всех. Моей жене так и не удалось ничего выведать. Так что узнай у него поподробнее, как ведет себя, способный ли – жених наш будущий.

– Будет сделано. Сегодня суббота, так что, если прямо сейчас направлюсь к нему, он, наверное, уже будет дома. Только вот не знаю, где он теперь живет.

– Как выйдете, повернете направо, пройдете до упора, потом свернете налево и пройдите буквально пару шагов – там увидите дом с завалившейся черной оградой, – объяснила Ханако.

– Ну, значит, совсем рядом. Пустяки. На обратном пути загляну. Полагаю, разберусь, где он живет, – на воротах обычно есть таблички.

– Табличка то появляется, то исчезает. Он, видимо, приклеивает свою визитную карточку: как дождь пройдет – она отклеится. А он потом, в хорошую погоду, снова приклеивает. Так что на табличку полагаться не стоит. Лучше бы хоть дощечку повесил. Действительно, престраннейший человек.

– Ну и ну. Но про дом с обвалившимся черным забором я понял – найду, наверное.

– Конечно, такой грязной лачуги во всем квартале больше не сыскать – сразу поймешь. А, ну вдруг не найдешь, есть еще один верный способ: ищи дом с травой на крыше – уж тогда точно не промахнешься.

– Прямо-таки оригинальный дом!

Если не успею вернуться домой до прихода Судзуки-куна, ситуация будет не из лучших. Но раз уж разговор дослушан – и этого вполне достаточно. Прокравшись под полом веранды к уборной, я вышел на улицу из-за насыпи и поспешно пробрался домой через крышу с травой. Как ни в чем не бывало я прошел на веранду и расположился напротив гостиной.

Хозяин тем временем расстелил на веранде белое шерстяное одеяло и, лежа на животе, нежился под ласковым весенним солнцем. Солнечные лучи, как это ни странно, вещь справедливая – они одинаково заливают теплом как жалкое жилище с крышей, на которой выросли сорняки, так и гостиную Канэды-сана. Жаль только, что одеяло выглядит совсем непрезентабельно. На фабрике, должно быть, его шили из белой ткани, да и в лавке с заморскими товарами его продавали в белом цвете. Хозяин, когда покупал его, тоже сказал: «Мне белое»… Но с тех пор прошло лет двенадцать-тринадцать, и его цвет давно уже не белый: теперь одеяло внезапно вступило в фазу темного пепельно-серого цвета. Доживет ли оно до следующей стадии, когда приобретет еще более мрачный оттенок, – вопрос спорный. Уже сейчас оно протерлось до того, что в нем виднеются продольные и поперечные нити, из которых оно соткано. Назвать это «шерстяным одеялом» было бы слишком смело – скорее куском рваной тряпки. Однако хозяин, похоже, убежден, что если вещь прожила год, два, пять, десять, то теперь обязана служить всю оставшуюся жизнь. Удивительная, надо сказать, оптимистичность.

И вот, лежа на этом самом «историческом одеяле», как я и сказал, хозяин распластался на животе. «Что же он там делает?» – подумал я и заглянул со стороны головы. Хозяин, оперевшись на локти, подпирал кулаками выдвинутый вперед подбородок, а между пальцами правой руки зажал самокрутку – не более. Положим, что на самом деле в его обсыпанной перхотью голове подобно огненным колесницам вращаются величайшие истины Вселенной. Однако, если посмотреть на хозяина со стороны, трудно предположить что-либо подобное.

Сигарета истлела до основания, и трехсантиметровый столбик пепла, догорев, плюхнулся на одеяло. Хозяин, не обратив на это ни малейшего внимания, с предельной сосредоточенностью следил за дымом, медленно поднимающимся ввысь. Столб его, колеблемый весенним ветерком, вздымаясь и опускаясь, закручивался множеством скользящих колец и все ближе подбирался к самым корням недавно вымытых мокро-лиловых волос хозяйки… Ах да, я совсем забыл рассказать о ней кое-что.

Хозяйка была повернута к мужу задом. «Какая грубость!» – скажете вы. А вот и нет. Что есть грубо, а что – вежливо – зависит от толкования этих двух понятий. Хозяин, например, подперев щеку рукой, без стеснения смотрел аккурат в сторону зада своей жены, которая настолько же невозмутимо подняла свое величественное седалище прямо перед его лицом. И в этом не было ни капли грубости, ведь они были супружеской парой, которая менее чем за год совместной жизни окончательно преодолела все стеснения…

Итак, непонятно, с какой целью хозяйка встала в такую странную позу. Пользуясь ясным днем, она сидела и спокойной шила детскую жилетку, откинув свои длинные безупречно чистые иссиня-черные волосы с плеча на спину, предварительно намазав их красными водорослями и сырым яйцом. А чтобы высушить мокрую копну волос, хозяйка потянулась за муслиновым полотенцем и прихватила еще игольницу – так она и оказалась почтительно обращенной к мужу задом. Хотя, может, это хозяин сам повернул лицо туда, где находилось седалище его жены.

Тем временем, как я уже упомянул, клубы его табачного дыма обильно напитывали ее струящиеся черные волосы. Хозяин следил за этим маревом как завороженный. Однако дым по природе своей не может застыть на месте – он непременно поднимается все выше и выше, и потому, чтобы следить за тем, как он струится меж волос, хозяин был вынужден поднимать свой взгляд вслед. Начиная от поясницы, он медленно скользнул взглядом вверх по спине, потом глаза его оказались на уровне плеч супруги, а затем и ее шее… И вот, когда его взгляд наконец достиг темени, хозяин невольно вздохнул: «Ах!..» Прямо посреди макушки его жены, с которой он поклялся быть вместе и в горести и в радости до самой смерти, находилась идеально круглая огромная сияющая плешь. Словно воспользовавшись торжеством момента, она блестела особенно ярко, отражая лучи теплого весеннего солнца.

От такого неожиданного великого открытия глаза хозяина наполнились удивлением, а сам он самозабвенно смотрел на ее макушку, не обращая внимания на ослепляющие лучи солнца. В тот миг, когда он взглянул на эту плешь, первым, что всплыло в его сознании, была та самая лампадка в виде блюдца, из поколения в поколение украшавшая его домашний алтарь. Его семья исповедовала син-сю[45], в котором доброй традицией считалось украшение домашнего алтаря золотом, что зачастую было слишком дорого. Хозяин еще с детства помнил, как в темной кладовой дома стоял украшенный толстыми листами сусального золота небольшой шкафчик и что внутри этого шкафчика висела латунная лампада, в которой даже днем мерцал тусклый огонек. Во мраке кладовой эта плоская лампадка светилась сравнительно ярко – и, должно быть, поэтому ее огонек вспомнился ему при виде плеши жены. Но образ этот не задержался более чем на секунду – на смену ему пришло воспоминание о голубях богини Каннон[46]. Казалось бы, между голубями богини Каннон и плешью супруги нет ни единой связи, однако в голове хозяина возникла прочная ассоциация. В том же детском возрасте каждый раз, как он ходил в храм в Асакусу, обязательно покупал горсть гороха и кормил ею голубей. Одна такая порция стоила две монеты и подавалась в гладкой глиняной миске. И вот именно эту миску – по цвету и по форме – напомнила ему увиденная плешь жены.

– В самом деле, похожа, – сказал хозяин с искренним восхищением.

– Что именно? – даже не повернув головы, спросила его жена.

– Да вот, у тебя на голове плешь здоровенная. Видела?

– Да, – не прекращая своей работы, спокойно ответила она. В голосе ее не было ни малейшего признака смущения или страха разоблачения – истинное воплощение невозмутимости.

– Это она у тебя еще с тех пор, как мы поженились, или уже после появилась? – поинтересовался муж. Окажись, что плешь была до свадьбы, он хоть и не высказал бы это вслух, но в душе счел бы, что его обманули.

– Уж не помню, когда появилась. Да и что толку – плешь как плешь, – ответила она с какой-то жизненной мудростью.

В голосе хозяина послышалось раздражение.

– Как – какая разница, это ведь твоя собственная голова!

– Раз моя, вот и говорю, – заметила она, но все же слегка обеспокоилась: нащупала правой рукой свое темя и погладила свою плешь круговыми движениями.

– Ого, как разрослась! Я думала, она меньше, – произнесла хозяйка с легким удивлением. Похоже, только теперь до нее дошло, что лысина стала слишком велика для ее возраста.

– Когда женщины делают пучок, – стала она защищать себя, – волосы на темени натягиваются, вот потому у всех и появляются залысины.

– Если бы от одной прически все так быстро лысели, то к сорока годам каждая была бы похожа на металлический чайник. Это болезнь, не иначе. И, наверное, заразная. Надо бы немедленно показать тебя Амаки-сану, – и хозяин с беспокойством начал ощупывать свою голову.

– Вы так упрекаете мою внешность, а у самих, между прочим, седые волосы в ноздрях растут! Если уж лысина заразна, то и седина точно передается! – слегка сердито возразила жена.

– Седина в носу не видна, так что вреда от нее нет. А вот плешь, да еще на темечке молодой женщины – это уж неприлично. Одно уродство.

– Раз уродство, зачем же вы меня взяли в жены? Сами захотели, сами женились, а теперь ругаетесь…

– Да потому что не знал! До сегодняшнего дня – честное слово – и не подозревал. Раз уж ты такая гордая, почему не показала голову, когда замуж выходила?

– Что за глупость! Где это видано, чтобы в какой-то стране перед замужеством смотры головы устраивали!

– С лысиной еще ладно, можно потерпеть, но ты к тому же ужасно низкорослая. Безобразие какое!

– Да рост-то сразу видно. Вы же и женились, прекрасно зная, что я невысокая!

– Это я, конечно, знал. Но думал, может, еще подрастет, вот и женился.

– Двадцать лет человеку, а он, видите ли, надеется, что я еще вырасту… Да вы просто издеваетесь! – сказала жена, с досадой отбросив безрукавку и повернувшись к мужу. Теперь он не мог оставить ее слова без ответа.

Он сделался совершенно серьезным и начал излагать свои сомнительные доводы.

– Да кто сказал, что в двадцать лет рост уже остановился? Если невесту после свадьбы накормить как следует витаминами, того глядишь, и вытянется.

Вдруг зазвенел звонок, и вслед за ним раздался громкий голос: «Разрешите?» Похоже, Судзуки-кун, по сорнякам на крыше, наконец-то отыскал пещеру дремлющего дракона – жилище Кусями-сенсея.

Хозяйка, отложив ссору до лучших времен, схватила игольницу и безрукавку и поспешила уйти в гостиную. А хозяин в тот момент скомкал серое шерстяное одеяло и швырнул его в свой кабинет. Вскоре кухарка принесла визитную карточку пожаловавшего гостя. Хозяин взглянул на нее, и лицо его выразило удивление. Он бесцеремонно приказал проводить гостя в дом, а сам, не выпуская визитки из рук, прошел в уборную. Зачем же он так внезапно направился туда, да еще и прихватив с собой визитку Судзуки Тодзюро, – совершенно неясно. Как бы там ни было, больше всего не повезло той самой визитке, которую принудительно сопроводили в зловонное место.

Кухарка подвинула к нише ситцевый дзабутон[47], пригласила гостя со словами: «Пожалуйста, проходите» – и удалилась. Оставшись один, Судзуки-кун обвел комнату взглядом. Он внимательно осмотрел все по порядку: заметил и висевшую в нише подделку свитка с дзэн-буддистскими строками Мокуана[48] «Цветы распустились, и наступила весна всех народов», и дешевую столичную вазу из зеленого фарфора с веткой сакуры. Наконец, на дзабутоне, который ему только что поднесла кухарка, гость внезапно увидел кота. Думаю, и без уточнения понятно, что этим котом был именно я. В ту минуту внутри Судзуки-куна возникло легкое раздражение, едва отразившееся на его лице. Без сомнения, этот дзабутон был расстелен здесь именно для него. И вот, прежде чем он успел воспользоваться им, там уже без спросу устроилось какое-то странное животное и сидит себе как ни в чем не бывало. Такая наглость стала главным фактором, нарушившим душевное равновесие Судзуки-куна. Вот если бы он сам из скромности сперва уселся на твердый татами, дожидаясь, пока сам хозяин не предложит ему присесть, – это еще куда ни шло. А тут – кто-то осмелился занять дзабутон, что должен принадлежать ему! Был бы это человек – можно бы и уступить, но кот – это уже ни в какие ворота! Отсюда и вторая причина раздражения Судзуки-куна – то, что дзабутон оказался именно во владении кота. Не проявляя ни малейшего смущения, этот кот абсолютно бесправно восседал на сидушке с вызывающей горделивостью и хлопал круглыми, лишенными всякого дружелюбия глазами, уставившись на лицо Судзуки-куна, мол: «А ты еще кто такой?»

И это была третья причина, разрушающая его душевное равновесие. Но если уж у гостя было так много претензий, почему ему просто не схватить меня за загривок и скинуть с сидушки? Однако Судзуки-кун лишь молча смотрел. Не могу представить, что такой уверенный в себе человек испугался кота и не решился согнать его. Почему же гость не позволял себе проявить недовольство и покарать меня? Причиной тому, как можно предположить, было желание сохранить свое достоинство как отдельного индивидуума. Силой-то со мной мог управиться даже мелкий мальчишка, но ближайший помощник Канэды – Судзуки Тодзюро – дорожил своей репутацией и не смел никоим образом прогнать с маленькой сидушки этого, как ему казалось, священного кота. Хоть никто и не увидел бы, но вести с котом битву за место – недостойно человека. Всерьез вступать с котом в спор о том, кто прав – очень по-детски. Смешно даже. Чтобы избежать этого позора, гостю пришлось мириться с некоторыми неудобствами. Но чем больше он терпел, тем сильнее росла его неприязнь ко мне, и время от времени он с досадой смотрел на меня. А я, находя забавным его недовольное лицо, старался сохранять полную невозмутимость.

Пока между мной и Судзуки-куном разворачивалась безмолвная драма, хозяин, поправив одежду, вышел из уборной и сел на свое место, воскликнув: «Ох!» Судя по тому, что в его руках было не видать ни тени визитки, которую он унес с собой, имя Судзуки Тодзюро было, вероятно, приговорено к пожизненному заключению в зловонном месте. Не успел я подумать, какой злой рок настиг эту визитку, как хозяин тут же схватил меня за шкирку и с силой швырнул на веранду.

– Ну, присаживайся, – сказал хозяин, предлагая старому другу дзабутон. – Какой редкий гость. Когда же ты приехал в Токио?

Судзуки-кун перевернул подушку на другую сторону и уселся на нее.

– Да вот, был занят, не успел сообщить. Меня же недавно перевели в главный офис в Токио…

– Прекрасно. Давно мы не виделись. Это же первая наша встреча с тех пор, как ты уехал в деревню?

– Ага, уже почти десять лет прошло. Ну, иногда я приезжал в Токио, но дел было много, вот и не мог заглянуть раньше. Мне очень неловко, извини! Работа в компании хлопотная, не такая, как у тебя.

– За десять лет многое изменилось. – Хозяин осмотрел Судзуки-куна с головы до пят. Его аккуратно уложенный пробор на голове, английский твидовый костюм с шикарным галстуком и блестящая золотом цепочка на груди – всем своим видом он никак не походил на старого друга Кусями.

– Да, теперь даже такое приходится на себя вешать, – ответил гость, усердно поправляя галстук.

– Настоящая? – невоспитанно спросил хозяин, указывая на цепочку.

– Восемнадцатикаратное золото, – ответил Судзуки-кун с улыбкой. – А ты, гляжу, постарел. У тебя ведь, кажется, ребенок есть? Один?

– Нет.

– Двое?

– Нет.

– Еще больше? Значит, трое?

– Ага, трое. А сколько еще будет…

– А ты все шутишь. Старшему-то сколько сейчас? Должно быть, уже большой.

– Точно не знаю. Лет шесть, может, семь.

– Ха-ха-ха! Учительская жизнь – такая беспечная. Надо было тоже в преподаватели идти.

– Попробовал бы – через три дня сбежал.

– Не думаю. Это ж благородно, беззаботно, времени свободного полно, можно заниматься тем, что по душе… Красота. Хотя, впрочем, и бизнес тоже ничего, но не для нас. Если уж становиться предпринимателем – так по-крупному. А на нижних ступенях – что? Только и знай, что льстить направо и налево, бегать по застольям с дурацкими рюмками… Унизительно и глупо.

– А я, знаешь, с самых школьных лет терпеть не мог этих ваших «коммерсантов». Все могут за деньги поиметь. По-старому сказать, чистой воды мещане, – без стеснения принялся разглагольствовать хозяин, несмотря на то, что перед ним сидел представитель именно этого сословия.

– Ну не все так однозначно… В них, конечно, есть нечто неприличное, ведь если ты не готов пойти на смерть ради денег, то ничего не получишь… А между тем за деньгами глаз да глаз. Я вот только что ходил к одному коммерсанту, так он говорит: «Чтобы заработать деньги, нужно предать магический треугольник: долг, стыд и дружбу». Занятно, а? Ха-ха-ха!

– Кто же выдумал такую чушь?

– Это не чушь. Это сказал довольно мозговитый человек, в деловых кругах даже немного известный. Ты, наверное, его и не знаешь – он тут, на углу, недалеко живет.

– Канэда, что ли? Он-то «мозговитый»?

– Ты так нахмурился… Ну что ты, это же шутка. Просто такая метафора – мол, пока так не поступишь, денег не скопишь. А ты сразу все всерьез.

– Да магический треугольник еще куда ни шло. А вот нос его жены? Ты ведь у них был, сам видел. Этот нос…

– Жена, говоришь? Она, кстати, дама весьма гостеприимная.

– Да я про нос говорю. Про ее огромный нос. Я даже целую поэму хайтайси сочинил про него.

– Хайтайси? Это еще что такое?

– Разве ты не знаешь, что такое хайтайси? Ну и отстал же ты от жизни.

– Я человек занятой, мне не до литературы. Да и, по правде говоря, с юности к прекрасному не тянуло.

– Ты хоть знаешь, как выглядел нос Карла Великого?

– Ха-ха-ха, вот же бездельник! Не знаю я!

– А знаешь, что первого герцога Веллингтона подчиненные прозвали носатым?

– Что ж тебе все нос покоя не дает? Какая разница, какой он?

– А вот и есть разница. Ты знаешь, кто такой Паскаль?

– Снова: «знаешь – не знаешь»! Прямо как будто на экзамен пришел. И что там у тебя с Паскалем?

– Паскаль сказал вот что.

– Что?

– «Если бы нос Клеопатры был чуть меньше, мир был бы совсем другим».

– Ясно.

– Потому-то не стоит так легкомысленно относиться к носам.

– Ладно, ладно, буду уважать носы. Я ведь, собственно, к тебе по делу пришел. Помнишь того ученика своего… Мидзусима, кажется… да-да, Мидзусима… Только вот не могу вспомнить фамилию… Ты говорил еще, он постоянно к тебе ходит.

– Кангэцу?

– Да, да, Кангэцу! Вот именно о нем я хотел с тобой поговорить.

– Речь, часом, не о его женитьбе?

– Ну, скажем так, нечто в этом роде. Сегодня я был у Канэды…

– Недавно госпожа Нос сама приходила.

– Вот как? Да, его жена мне тоже рассказывала. Мол, зашла было к тебе, хотела подробно все узнать, но как назло тут Мэйтэй, стал смеяться, и в итоге ничего толком не выяснила.

– Выяснить? С таким носом? Уж извините.

– Да нет же, ты здесь ни при чем. Просто из-за того, что Мэйтэй вечно лезет, куда не просят, она не смогла пообщаться – и Канэда попросил меня сходить к тебе и разузнать, что нужно. Я, конечно, тоже никогда раньше таких просьб не выполнял, но если те двое не против, то было бы недурно уладить этот вопрос… За этим я, собственно, и пришел.

– Хорошая работа, – холодно ответил хозяин, хотя до конца не понял, о чем речь.

И все же внутри у него все сжалось: словно прохладный ветерок проскользнул под рукав кимоно в знойную летнюю ночь. Вообще хозяин – человек черствый, непреклонный. Однако это вовсе не значит, что его стоит уподоблять бесчеловечному продукту цивилизации. По его виду можно понять, когда он кипит от злости, восклицая: «Да что это такое!» Недавно он поссорился с этой носатой – просто потому, что придрался к ее носу, но это никак не касалось ее дочери. Да, он не любит коммерсантов, а значит, и некоего Канэду – представителя этой среды – тоже особо не жалует. Но и это к дочери не имело никакого отношения. Хозяин не питает к их дочери особых злых или добрых чувств, а Кангэцу-кун – его любимый ученик, почти как родной брат. Если те двое действительно любят друг друга, как говорит Судзуки-кун, то даже косвенно препятствовать их любви – неблагородный поступок… (Кусями-сенсей все-таки считал себя благородным человеком.) Если же они любят друг друга… Но в этом-то вся проблема. Чтобы пересмотреть свое отношение к этой ситуации, сначала нужно узнать правду.

– Послушай, а их дочь – она ведь за Кангэцу хочет? Не так важно, что думают Канэда и его жена, куда важнее мнение дочери.

– Ну… мнение… в общем… хочет, наверное, – ответ Судзуки-куна прозвучал неуверенно.

Он, по правде говоря, думал, что достаточно будет просто узнать, как обстоят дела у Кангэцу-куна, и передать это, а расспросить о настроениях самой барышни он не удосужился. Поэтому даже тактичный Судзуки-кун теперь выглядел слегка растерянным.

– «Наверное» – это ведь не определенный ответ, – сурово заметил хозяин, неспособный обойтись без прямых вопросов.

– Нет-нет, это я неудачно выразился. Девушка, без сомнения, и сама расположена к этому. Да, совершенно точно… Ах, Канэда-сан мне так и сказала. Ну, правда, она, говорят, временами ругает Кангэцу-куна…

– Дочка-то?

– Ага.

– Вот нахалка! Ругает его еще! Да это же первый признак, что ей он совсем не по нраву.

– Понимаешь, жизнь – штука странная: часто так бывает, что нарочно упрекаешь именно того, кто тебе по-настоящему нравится.

– Чепуха! Где ж ты видел такую глупость? – с раздражением воскликнул хозяин, которому, как видно, были совсем чужды подобные тонкости человеческих отношений.

– Ну а что поделать – такие «глупости», как ни странно, в мире сплошь и рядом. Даже жена Канэды-сана так это и объясняет, говорит: «Иногда она и вправду бранит Кангэцу-сана – называет его инфантильным. Значит, уж очень он ей по сердцу».

Хозяин, услышав эту изощренную логику, был настолько ошарашен, что вытаращил глаза и даже не ответил – уставился на Судзуки-куна, словно тот умел угадывать по лицу.

Судзуки-кун по взгляду хозяина понял, что дело принимает неприятный для него оборот, и решил перевести разговор в более осязаемую плоскость – туда, где и хозяин сможет самостоятельно оценить ситуацию.

– Ну ты сам подумай: с таким-то состоянием да хорошенькой наружностью ее куда хочешь можно пристроить. Кангэцу, конечно, человек выдающийся, но если уж говорить о его положении… Хотя о таком не принято говорить… Скажем лучше: если брать в расчет только их состояния, то тут ведь любому ясно, что Кангэцу-кун ей не подходит. Раз уж при всем этом родители так волнуются, что меня к тебе отправили, значит, она к Кангэцу неравнодушна – я прав? – Он разумно объяснил свою теорию.

Только тогда его доводы показались хозяину вполне убедительными, и он наконец-то успокоился. Однако Судзуки-кун не стал медлить, он понимал, что если зазеваться, то хозяин может вновь расшуметься. Надо было как можно быстрее продвигать разговор вперед и немедленно выполнить данное ему поручение всеми возможными способами.

– Так вот. Все так и есть. Родителям девушки не нужны ни деньги, ни состояние жениха. Им, наоборот, важно, чтобы его компетенция соответствовала положению невесты. Ну там, скажем, если бы он стал доктором наук, тогда они готовы выдать за него дочь. Не пойми превратно, это вовсе не от тщеславия! В тот раз, когда Канэда-сан заходила к тебе, Мэйтэй был у тебя и наговорил всяких глупостей… Нет-нет, твоей вины в том нет. Канэда-сан, между прочим, тебя очень хвалила: мол, ты человек прямой, нельстивый. Определенно, виноват был Мэйтэй… Так вот, если Мидзусима защитит докторскую диссертацию и получит ученую степень, то это принесет почет семейству Канэда в обществе.

Как думаешь, успеет ли Мидзусима-кун в скором времени защитить свою докторскую и приблизиться к получению степени доктора наук? А вообще самому Канэде, может, и все равно, есть у него эта степень или он только университет окончил. Но ведь существует так называемое общественное мнение, а с ним не так-то просто совладать.

После такого серьезного объяснения требование получить докторскую степень со стороны семьи девушки не казалось таким необоснованным, и хозяин поневоле согласился с точкой зрения Судзуки-куна и даже захотел помочь ему. В общем, хозяин теперь был под влиянием своего гостя. Ну это и понятно, ведь Кусями-сенсей – человек простой и доверчивый.

– Что ж, когда Кангэцу в следующий раз заглянет, я попробую посоветовать ему заняться написанием докторской. Однако прежде всего надо расспросить его, намерен ли он жениться на дочери Канэды – без этого ведь никуда.

– «Расспросить»? Ты, друг, не думаешь ли, что такие прямолинейные расспросы помогут делу? Все-таки лучше всего будет в ходе обычной беседы ненавязчиво прощупать его намерения, это и быстрее гораздо.

– «Прощупать намерения»?

– Ну, может, это не совсем подходящее выражение… Да даже и щупать не придется, ведь из обычного разговора с человеком многое становится ясно само собой.

– Ну тебе, может, и ясно что-то из разговора, а я, пока прямо не спрошу, ничего толком не пойму.

– Ну не поймешь – не беда. Нехорошо ведь, когда такие люди, как наш добрый приятель Мэйтэй, не понимают, но все равно суют свой нос куда не просят и все портят. Даже если ты не сможешь помочь Кангэцу советом, прошу, хотя бы не мешай. Все-таки он сам должен решить, как ему быть… Нет, я не тебя имею в виду, а этого Мэйтэя. Стоит ему только открыть свой рот – все уничтожит, ничего уже не вернешь.

Едва гость закончил ругать Мэйтэя, как тот оказался, что называется, «легок на помине», нагрянув, как обычно, без приглашения через черный ход.

– Ну и ну, редкий гость пожаловал, – произнес Мэйтэй. – А то Кусями стал слишком невнимателен с завсегдатаями вроде меня. К нему стоит заглядывать не чаще раза в десять лет. Смотри-ка, и сладости нынче получше обычного, – добавил он и бесцеремонно набил рот японской пастилой.

Судзуки-кун заерзал на дзабутоне, хозяин горько ухмыльнулся, а Мэйтэй молча жевал. Я наблюдал за этой сценой, лежа на веранде, и вдруг подумал: «Пьесы без слов вполне могут быть поставлены и за пределами театра». Если у последователей дзэн принято вести молчаливые беседы, в которых чувства передаются без слов, то эта немая сцена – настоящий театральный акт. Короткий, но до предела выразительный.

– Думал, ты станешь вечным странником, а ты вон как – взял и вернулся. Хотел бы я долго жить. Глядишь, повезет и встречу такого, как ты, – заявил Мэйтэй, обращаясь к Судзуки-куну с тем же нахальством, которое он проявляет к хозяину. Хотя, казалось бы, после десяти лет разлуки даже товарищи по холостяцкой жизни должны вести себя не так бесстыже, но только не Мэйтэй, даже не знаешь – это у него от гениальности или от дурости.

– Да не такой я и дурак, – уклончиво ответил Судзуки-кун; он никак не мог успокоиться и, как всегда в такие моменты, крутил в руках свою золотую цепочку.

– Ты на трамвае приехал? – внезапно обратился к нему со странным вопросом хозяин.

– Я что, пришел сегодня лишь затем, чтобы вы, господа, поиздевались надо мной? Хоть вы и называете меня провинциалом, у меня… У меня, между прочим, шестьдесят акций железной дороги имеется.

– Э, это уже серьезно! У меня как-то на руках были восемьсот восемьдесят восемь с половиной акций. Да вот сейчас осталась лишь половина: остальное поела, вероятно, моль. Приехал бы ты в Токио пораньше, глядишь, получил бы от меня десяток хороших бумаг, пока их еще не сожрали. Жаль, упустили момент.

– А ты, как всегда, язвишь. Но шутки шутками, а акции не так уж и бесполезны. Они ведь с каждым годом только растут в цене.

– Это верно. Вот даже мои пол-акции взять, лет так через тысячу я скоплю такие богатства, что даже трех амбаров будет мало. Мы с тобой, признаться, люди мозговитые, в современном мире живем. А вот таких, как Кусями, очень жаль. Для него небось ценные бумаги – это те, на которых он свои стишки пишет, – посмеялся Мэйтэй и, снова взяв кусочек пастилы, взглянул на хозяина. У того от действий гостя тоже разыгрался аппетит, и рука его невольно потянулась к блюду со сладостями. Все положительные моменты в этом мире, что ни говори, имеют право на подражание.

– Да ну их, акции эти. Вот бы Соросаки хоть раз прокатить на трамвае… – произнес хозяин, с разочарованием рассматривая свой след от зубов на пастиле.

– Да если бы Соросаки на трамвае ездил, он бы каждый раз до Синагавы уезжал. Пусть уж лучше он останется в нашей памяти как Тэннэн Кодзи, как и начертано на его могильном камне, что когда-то использовался для маринования редьки.

– Умер он все-таки, да? Очень жаль. Голова у него была светлая. Большая потеря… – высказался Судзуки-кун.

Мэйтэй продолжил:

– Голова-то светлая, а вот готовить у него получалось хуже всех. Когда его очередь наступала, я уходил по делам и спасался одной собой.

– И то верно. От его стряпни постоянно пахло гарью, а внутри она была сырая – мне тоже не нравилось. А к рису он подавал тофу обязательно в сыром виде: холодный настолько, что невозможно есть, – в памяти Судзуки-куна пробуждались недовольства десятилетней давности.

– Тогда Кусями был закадычным другом Соросаки, и они каждый вечер вместе ходили отведать сируко[49]. Теперь из-за того он мучается от несварения. По правде говоря, Кусями ел этого сируко в разы больше, так что, по-хорошему, он должен был умереть раньше.

– Что за логика? А сам-то под видом вечерней гимнастики каждую ночь выходил с бамбуковым мечом к буддистскому кладбищу и колотил по надгробиям, даже как-то раз получил нагоняй от местного монаха! Это уж куда больнее сируко.

– Ха-ха-ха, да, было такое! Монах тогда строго сказал: «Хватит стучать по головам усопших, мешаешь им спокойно спать». Да что там мой бамбуковый меч, вот у нашего генерала Судзуки – рука не промах! Он вздумал побороться с каменными памятниками и штуки три сшиб.

– Помню, тогда монах был страшно зол. Требовал, чтобы я все исправил. Говорю ему: «Подождите, пока найму рабочих», а он: «Так не пойдет. Чтобы искупить грех, ты должен сам все восстановить, иначе будешь противиться воле Будды».

– В тот момент ты выглядел так жалко: в муслиновой рубашке и набедренной повязке на завязках, стоял в луже и пыхтел…

– А ты спокойно это зарисовывал! Ужас! Обычно я человек незлобивый, но тогда по-настоящему возмутился. Я до сих пор помню твою отговорку, а ты помнишь?

– Кто же запомнит отговорку десятилетней давности? Но я помню, что на том памятнике было вырезано: «Покойся с миром, великий Кокаку Дайкодзи, январь 1777 года, дракон». Изящный древний стиль. Когда я переезжал, мне даже хотелось его украсть. Памятник в готическом стиле, отвечающий всем законам эстетики… – Мэйтэй снова вставил невпопад свои «высокие» рассуждения об эстетике.

– Это все очень хорошо, но твоя отговорка тогда звучала так: «Я намерен посвятить себя эстетике, а потому должен запечатлеть как можно больше любопытных явлений, происходящих между небом и землей, чтобы впоследствии использовать это как материал для научных исследований. Жалеть – это излишняя сентиментальность, недопустимая в устах человека, настолько верного науке». Ты говорил так хладнокровно! Мне тогда показалось, что ты совсем бессердечный, и я грязными руками разорвал твой альбом с набросками.

– Между прочим, моя многообещающая карьера художника и пошла под откос с того самого момента. Ты порвал мою библию творца искусств. Я до сих пор в обиде на тебя за тот случай.

– Кто на кого обижаться должен!

– Мэйтэй ведь и тогда был известным хвастуном, – вмешался в разговор хозяин, дожевывая кусочек пастилы. – Ни разу не сдержал своего обещания. А если спросишь – ни за что не признается, прожужжит только что-то себе под нос. Помню, как-то раз, когда во дворе храма зацвела индийская сирень, он заявил, что намерен написать введение в эстетическую науку к моменту, когда все цветения сирени опадут. Я тогда сразу сказал: «Это невозможно. Ни за что не успеешь». Но Мэйтэй настаивал: «По мне не скажешь, однако воля у меня железная. Не веришь – давай заключим пари». Ну, я воспринял это всерьез и согласился. Кажется, мы поспорили на ужин в европейском ресторане где-то в Канда. Я был уверен, что он ничего не напишет, потому и согласился. Хотя, по правде говоря, в душе я все-таки немного боялся: у меня не было денег угощать его европейской кухней. И вот, ни за семь, ни за двадцать дней Мэйтэй не написал ни страницы. Сирень – до самого последнего цветочка – наконец, вся опала. Этот вот человек сохранял тихое спокойствие. Ну, думаю, теперь-то уж я точно дождусь угощения. Я напомнил о нашем уговоре, а он сделал вид, будто вовсе ни при чем.

– Опять небось придумал какую-нибудь отговорку, – вставил Судзуки-кун.

– Действительно, какой нахал. У меня из талантов, может, только стремление одолеть других любой ценой.

– Даже если ты ни строчки не написал? – теперь уже сам Мэйтэй задал вопрос.

– Разумеется. Ты тогда сказал: «Что касается силы воли, то я любому дам фору. Но, к сожалению, у меня ужасно плохая память. Желание написать “Основы эстетики” у меня было – искреннее и твердое. Но, увы, уже на следующий день после того, как я поделился этим намерением с тобой, я напрочь его забыл. А раз так, то к назначенному моменту книга, естественно, так и не была написана. Следовательно, виновата моя память, а не воля. А раз воля ни при чем – с чего бы мне тебя угощать?» – вот так он и заявил.

– Ну да, в этом весь Мэйтэй. Прямо образец его фирменного стиля, – заметил Судзуки-кун, почему-то явно развеселившись. Интонации его, впрочем, сильно отличались от тех, которыми он говорил о Мэйтэе в его отсутствие. Может, это и есть черта умного человека – знать, как и с кем говорить.

– Что тут смешного? – проворчал хозяин, все еще сердясь.

– Это, конечно, прискорбно, – ответил Мэйтэй, – но именно потому я, в качестве компенсации, и ищу чуть ли не под фанфары языки павлина – не деньгами едиными, как говорится. Так что не сердись, подожди немного. Впрочем, сегодня я принес тебе нечто поистине из ряда вон выходящее.

– От тебя всегда можно ждать чего-нибудь из ряда вон, – сухо заметил собеседник. – Расслабляться с тобой нельзя.

– Но, послушай, сегодняшняя новость – настоящая сенсация, неподдельная, без скидки ни на монету! Знаешь ли ты, что Кангэцу начал писать докторскую диссертацию? Скажу тебе, Кангэцу ведь человек с виду до невозможности рассудительный, и я был уверен, что он ни за что не возьмется за такую скучную и бессмысленную работу, как диссертация. А вот поди ж ты – видно, и в нем кровь играет! Прямо-таки не могу не сообщить эту новость госпоже Нос – вдруг он нынче грезит стать каким-нибудь доктором желудей.

Услышав имя Кангэцу, Судзуки-кун стал поспешно делать хозяину знаки подбородком и глазами: мол, не говори, не говори! Но хозяину – хоть бы что. Беседуя с Судзуки-куном, он проникся сочувствием к дочери Канэда, но теперь, когда Мэйтэй вновь упомянул госпожу Нос, он вдруг вспомнил их ссору. Воспоминание это показалось ему одновременно и нелепым, и немного неприятным. Однако весть о том, что Кангэцу-кун взялся за докторскую, была, чего уж там, настоящим подарком. И, как ни хвастался Мэйтэй, тут он был прав: это и впрямь редкая новость. Причем не просто редкая, а и радостная, добрая весть.

Женится Кангэцу-кун на дочери Канэда или нет – это теперь дело второстепенное. В любом случае, если он станет доктором, это прекрасно. Сам хозяин не думал о том, что он – неудавшаяся статуя, забытая в углу мастерской, пока ее не изъедят черви. Но вот Кангэцу-кун – прекрасная статуя, которую стоит как можно скорее покрыть позолотой.

– Неужели он и впрямь начал писать диссертацию? – с живым интересом переспросил он, совершенно проигнорировав предостерегающие знаки, которые подавал ему Судзуки-кун.

– Ты вечно все ставишь под сомнение, – усмехнулся Мэйтэй. – Хотя, сказать по правде, до конца не ясно: то ли у него там про желуди, то ли про механику самоубийств через повешение… Впрочем, зная Кангэцу, можно не сомневаться – он любому утрет нос.

Каждый раз, когда Мэйтэй по-прежнему бесцеремонно упоминал Ханако, Судзуки-кун начинал заметно нервничать. Но Мэйтэй продолжал в том же духе, не обращая на него внимания.

– Я тут, знаешь, недавно продолжил свои изыскания по части носов и вдруг обнаружил, что в «Тристраме Шенди» тоже есть рассуждение о носах. Вот бы показать госпожу Нос Стерну – какой превосходный материал! Уж он-то сумел бы сотворить из нее нечто великое. Удивительно и прискорбно, что такой Нос погибнет в безвестности, несмотря на всю свою внушительность. В следующий раз, как он зайдет к нам, я, пожалуй, ради эстетического интереса, его зарисую.

И продолжал в том же духе, как всегда, не стесняясь нести все, что придет в голову.

– А ведь, – сказал хозяин, – по словам Судзуки-сана, та девушка, кажется, и впрямь хочет выйти за Кангэцу.

Тут лицо Судзуки-куна приобрело выражение крайнего неудобства, и он стал усердно подавать хозяину знаки глазами, будто говоря: «Не стоит это обсуждать!» – но хозяин, как всегда, не заметил: ни малейшей реакции.

– Что ж, – заметил Мэйтэй, – в этом есть даже что-то изысканное: даже такое создание способно влюбиться! Хотя, надо полагать, это не настоящая любовь, так – любовь на кончике носа, не более.

– Ну, даже если так, если Кангэцу ее возьмет, – пробормотал хозяин.

– Что значит «если возьмет»? – засмеялся Мэйтэй. – Ты же недавно был категорически против! А теперь, гляди-ка, смягчился.

– Не смягчился я! – вспыхнул хозяин. – Ни в коем случае. Но… – Тут он запнулся.

– «Но» – уже признак изменений. Послушай, Судзуки, ты ведь тоже, хоть и сидишь на самом краю делового олимпа, человек практический, так что выслушай – просто чтобы знать. Этот Канэда, понимаешь, и его дражайшая дочурка… Представить себе, что такая особа станет супругой нашего выдающегося Мидзусимы Кангэцу, – это все равно что повесить крошечный бумажный фонарик рядом с громадным храмовым колоколом. Как по мне, мы, его друзья, не можем спокойно смотреть на такую несправедливость. Даже тебе, представителю делового мира, вряд ли это покажется уместным, верно?

– Ты, как всегда, полон энергии, – уклончиво ответил Судзуки-кун, стараясь перевести в шутку. – Просто поразительно: за десять лет ты ничуть не изменился.

– Если уж хвалишь, – усмехнулся Мэйтэй, – так мог бы и за ученость похвалить. Вот, скажем, древние греки, они ведь превыше всего ценили физическое воспитание. За победу в состязаниях выдавали ценные награды, как могли поощряли спорт. И вот странное дело – я недавно заметил: нигде нет упоминаний, чтобы за ученые знания хоть когда-нибудь полагалась какая-то награда. До сегодняшнего дня это было для меня загадкой.

– Пожалуй, и впрямь странновато, – вежливо согласился Судзуки-кун, по-прежнему стараясь плыть по течению.

– Однако всего пару-тройку дней назад, занимаясь исследованиями в области эстетики, я вдруг обнаружил причину всего этого, – продолжал Мэйтэй. – И вот долгие годы сомнений рассеялись одним махом. Поистине освобождающее озарение, высшая степень восторга и ликования.

Слова Мэйтэя были настолько пышны и возвышенны, что даже искушенный Судзуки-кун, мастер дипломатии, не выдержал – лицо его выразило неуверенность, будто он хотел сказать: «Это уж за пределами моего понимания». Хозяин, тоже не без иронии, наклонился вперед и, не говоря ни слова, вновь начал постукивать по краю конфетной тарелки слоновой палочкой. Только один Мэйтэй продолжал как ни в чем не бывало самодовольно вещать.

– А знаешь, кто вывел нас из мрака невежества и вразумил нас, объяснив это явление? Не кто иной, как сам Аристотель – тот самый греческий философ, основатель школы эстетического созерцания! Он-то и раскрыл, почему греки раздавали награды за гимнастические состязания, но никогда – за ученые знания. Его объяснение таково… Эй, не стучи по блюдцу, слушай внимательно! В общем, он говорил: «Награды, выдаваемые в состязаниях, превосходят по ценности сами искусства, за которые их дают, – именно потому они и имеют смысл как поощрение. Но знания, знания сами по себе – это совсем другое. Если бы мы вздумали вознаградить за знание, то нам пришлось бы дать нечто более ценное, чем знание само. Но разве есть в этом мире нечто ценнее знания? Конечно же нет! Все, что бы мы ни дали, окажется ниже по достоинству и тем самым унизит само знание». Вот почему греки и отказались вообще давать за него какие-либо награды. Они поняли, что даже если навалить перед мудрецом гору, подобную Олимпу, и опрокинуть на него все богатства Креза – это все равно будет ничтожно мало. И с тех пор решили: за знание – ничего. Ни злата, ни серебра. Потому что ничто из этого не может быть достойной ему наградой. Вот ты теперь понял, почему деньги не равны знанию?

А теперь давай посмотрим на это с точки зрения современности. Кто такой этот Канэда? Обычный человек, на чьей банкноте есть глаза и нос. Или, если выразиться более художественно, он – просто ходячая банкнота! И его дочь – не более чем ожившая почтовая марка.

А теперь посмотри на Кангэцу. Человек, с отличием окончивший высшее учебное заведение, самое престижное в стране. Ни лени, ни усталости – день и ночь он занимается проблемой стабильности желудей! Сейчас, как говорят, готовит к публикации великую диссертацию, которая затмит самого Лорда Кельвина! Ну да, однажды он чуть было не сиганул с моста Адзумабаси – но это ведь всего лишь порыв пылкого юношеского сердца. Это никак не умаляет его значения как ученого.

Если говорить о Кангэцу-куне, выражаясь моими собственными словами, он – не человек, а ходячая библиотека! Начиненная знаниями мина двадцать восьмого калибра! И если в один прекрасный момент эта мина рванет – …если, конечно, все-таки рванет… – наверняка рванет…

На этом месте Мэйтэй вдруг запнулся: не удавалось найти подходящую аналогию для завершения своей собственной метафоры. Он выглядел немного напуганным из-за того, что подводит самого себя и не способен завершить свою мысль так же пышно, как начал (в народе про такое обычно говорят: «Начал за здравие – кончил за упокой»). Но вскоре ему удалось прийти в чувства, и он добавил:

– Даже миллион ходячих марок – от одной такой бомбы – разнесутся в пух и прах! Вот почему Кангэцу-кун не может жениться на этой девушке, она ему совершенно не подходит. Я не приму такого! Ну разве можно выдать самого умного из всех животных – слона, за самого алчного – свинью? Согласен со мной, Кусями-кун?

Сказав это, он откинулся назад с видом победителя. Хозяин, ничего не ответив, вновь принялся постукивать по блюдцу. Судзуки-кун же выглядел слегка подавленно…

– Ну, может, и не так все страшно, – ответил он уклончиво, без особого рвения.

До этого он столько наговорил про Мэйтэя, что теперь, если вдруг скажет лишнего, от такого человека, как хозяин – бесцеремонного и совершенно непредсказуемого, – можно ожидать чего угодно. Лучше уж обойтись без крайностей, да и свести на нет остроту нападок Мэйтэя. Это и будет самым разумным решением.

Судзуки-кун – человек умный. Он твердо придерживается правила избегать ненужного сопротивления, потому что полагает, что в наше время спор без пользы – уже анахронизм, пережиток феодальной эпохи. Настоящая цель жизни – не в спорах и препирательствах, а в поступках. Если дело идет так, как он задумал, – значит, цель достигнута. А уж если оно идет гладко, без волнений, забот и конфликтов, – значит, цель достигнута по-райски.

Вот так, следуя своей философии «жизни по-райски», Судзуки-кун после выпуска из университета добился успеха, заимел золотые часы, заручился доверием супругов Канэда и сумел, все тем же путем, ловко и спокойно убедить Кусями – и почти достиг цели, которой добивался.

Но вот тут, в самый последний момент, в этот идеальный план вторгается Мэйтэй – человек, которого не может охватить ни одна система, к которому нельзя подступиться никакими привычными мерками, – странствующий баламут, у которого, как кажется, логика совсем не похожа на логику обычных людей. И вот он, этот Мэйтэй, врывается, как вихрь, и рушит всю с трудом выстроенную гармонию.

Изобретателем философии «жизни по-райски» был джентльмен эпохи Мэйдзи. Ее практическим воплотителем стал Судзуки Тодзюро. И пострадал из-за нее тоже, увы, Судзуки Тодзюро.

– Ты тут расселся с видом человека, который ничего не знает, – с укоризной начал Мэйтэй. – Говоришь: «Может, все не так уж страшно», притворяешься сдержанным и благовоспитанным, словом не обмолвишься лишний раз. Но уж позволь – если бы ты видел, как вела себя госпожа Нос, когда недавно заявилась сюда, то непременно бы испугался. Скажи, Кусями-сан, ведь ты тогда сражался как герой?

– Ну и все же, – невозмутимо заметил хозяин, – поговаривают, что впечатление я произвел лучше, чем ты.

– А-ха-ха! – засмеялся Мэйтэй. – Ну ты и самоуверенный! Молодец! Без такой-то уверенности тебе и впрямь не усидеть бы в школе, когда и ученики, и преподаватели дразнят тебя диким чаем, а ты словно и не замечаешь, продолжаешь исправно появляться на уроках. Хоть у меня и сильная воля, но до твоей выдержи ей далеко.

– Подумаешь, – пожал плечами хозяин. – Ученики, учителя… что мне до их бормотаний? Вон, Сент-Бёв – величайший критик всех времен – читал лекции в Парижском университете и пользовался там такой дурной славой, что ему приходилось носить кинжал под рукавом, чтобы отбиваться от студентов. Или взять Брюнетьера – он в Сорбонне разгромил романы Золя, и…

– Да ведь ты, прости, не профессор университета, – перебил Мэйтэй. – Ты всего лишь преподаватель английского! А сравниваешь себя с такими авторитетами – будто мелкая рыбешка решила уподобиться киту. После таких речей тебя совсем задразнят.

– Молчи уж, – буркнул хозяин. – Я почти такой же ученый, как Сент-Бёв.

– Ну ты сравнил! – рассмеялся Мэйтэй. – Только не вздумай, прошу тебя, носить с собой кинжал – опасное это дело. Если профессор университета ходит с кинжалом, то учителю полагается, пожалуй, разве что маленький ножичек. Но и ножичек – это все-таки острое, небезопасное. Лучше уж сходи на Накамисэ и купи себе игрушечную пневматическую винтовку – будешь носить за спиной. Это и мило и весело. Правда, Судзуки?

Тот, радуясь, что разговор наконец-то отошел от дела Канэды, с облегчением вздохнул.

– Ты все такой же – наивный и веселый. Первый раз за десять лет встретился с вами и будто из тесного переулка вышел в широкое поле. Знаете, с нашими нынешними знакомыми – одни сплошные стеснения. Что ни скажешь – все надо взвешивать, остерегаться, не задеть бы кого ненароком. Устаешь от этого. А вот болтать без оглядки, по-дружески, как в студенческие годы, – это совсем другое. Ах, как неожиданно приятно было встретить тебя, Мэйтэй! Но мне пора – есть дела, так что позволь откланяться.

С этими словами Судзуки-кун поднялся. Мэйтэй тоже встал:

– И я пойду. Мне нужно на Нихонбаси, в «Кёфукаи» – там сегодня вечер сценических искусств. Давай пойдем вместе.

– Вот и отлично, давно не гуляли. Пройдемся, как в старые добрые времена, – согласился Судзуки-кун.

И оба, весело болтая, вышли из дома.