Микэко умерла. Без нее стало немного тоскливо, а с Куро мы так и не смогли найти общий язык. Благо знакомство с людьми скрашивает мою скуку. Недавно вот появился один господин, который в письме попросил хозяина выслать мою фотографию. А на днях кто-то прислал для меня знаменитые кибиданго[26] из Окаямы. И чем больше признания я получаю, тем чаще забываю, кем являюсь на самом деле. Все чаще мне кажется, что мой облик незаметно для меня самого приближается к человеческому. Меня уже не так прельщает идея созвать моих сородичей на борьбу против превосходства двуногих господ. Более того, иногда мне даже кажется, что я уже стал полноценным членом человеческого общества, а значит, могу быть спокоен за свое будущее. Отнюдь не хочу сказать, что презираю своих собратьев, просто я хочу спокойствия и стабильности там, где меня понимают и принимают. Обидно, когда это желание называют сменой взглядов, лицемерием или предательством. А существует множество упрямых и мелочных людей, которым только дай кого-нибудь побранить. Не могу же я просто взять и изменить свои повадки, заботясь только о том, что произошло с Микэко, или переживая об общении с Куро. Мне хотелось бы с достоинством, равным людскому, оценивать мысли и поступки моих сородичей. И, наверное, это не так уж и трудно.

Только вот обидно очень, что, несмотря на всю мою проницательность, хозяин видит во мне только котенка, свернутого клубочком: съел мои кибиданго, как свои собственные, и слова не сказал. За фотографии он тоже, кажется, еще не принимался. На это я, конечно, всегда рад пожаловаться, но, что ни говори, все-таки хозяин есть хозяин, а я – это я. И наши взгляды на жизнь естественным образом разнятся – тут уж ничего не поделать.

Поскольку я почти окончательно стал человеком, описывать поведение кошек, с которыми я не общаюсь, мне весьма сложно. Так что с вашего разрешения я ограничусь описанием лишь таких господ, как Мэйтэй и Кангэцу.

Сегодня воскресенье, на улице стоит чудесная погода. Хозяин, вяло выбравшись из кабинета, разложил рядом со мной кисточку с чернильницей и стопку разлинованной бумаги, а сам улегся на живот и принялся усердно мурлыкать себе под нос. «Видимо, он собирается сочинить что-то и в раздумьях издает такие таинственные звуки», – подумал я и начал наблюдать за ним с интересом.

Спустя некоторое время он вывел жирными чертами: «Воскурю благовония». Неужели начало рассказа? Или даже хокку? Только я подумал, что написанное звучит уж слишком хорошо для хозяина, как он, оставив эту надпись, с новой строки стремительно вывел кистью: «Напишу-ка сначала о Тэннэн Кодзи»[27]. И вдруг кисть остановилась и застыла. Хозяин качал головой вправо и влево, однако, видимо, дельных мыслей так и не приходило, и теперь он сунул кончик кисточки себе в рот. От туши его губы почернели. Затем под написанным он вывел небольшой кружок, внутри поставил две точки – глаза, по центру нарисовал широкие ноздри и горизонтальной линией обозначил рот. Это уже не могло быть ни прозой и ни поэзией. Похоже, хозяин и сам потерял всякий интерес к своему занятию, поэтому быстрыми движениями зачеркнул рожицу. И тут же снова начал писать со следующей строки. Видимо, ему казалось: начни писать с новой строки – слова польются рекой. Наконец он одним движением вывел:

«Тэннэн Кодзи – человек, который изучает воздушное пространство, читает “Лунь юй”[28] и с соплями под носом пожирает печеный батат»[29]. С разговорными словами получилось как-то небрежно. Потом хозяин прочитал написанное вслух и неестественно громко рассмеялся:

– Ха-ха-ха! Ну и потеха! – Но тут же заметил: – Хотя «с соплями под носом» – это, пожалуй, уже чересчур, уберу-ка их, – и вычеркнул эту фразу. Одной линии здесь было бы достаточно, но он провел еще одну, а потом еще – получились аккуратные параллели. Он чертил их одну за другой, не обращая внимания, что задевает другую строку. На восьмой он понял, что следующая фраза у него не выходит, откинул кисточку и принялся накручивать свои усы. Он теребил их так грозно и яростно, будто от одного вида новая строчка должна была испугаться и прийти ему в голову, тянул их то вверх, то вниз.

В этот момент из гостиной вышла хозяйка и уселась прямо перед самым носом мужа.

– Послушайте, – позвала она.

– Что? – Голос хозяина казался гонгом, бьющим под водой. Такой тон ей явно не пришелся по вкусу, и она повторила:

– Послушайте…

– Ну чего тебе? – Теперь хозяин засунул в нос большой и указательный пальцы и с силой выдернул оттуда волосок.

– В этом месяце немного не хватает…

– Не может быть. С доктором за лекарства я рассчитался, в книжный еще в прошлом месяце занес. Должно было что-то остаться! – ответил он, глядя на только что вырванный волосок с таким восхищением, будто перед ним было одно из чудес света.

– Но ведь вы же не кушаете рис, а предпочитаете употреблять белый хлеб, да еще и с вареньем.

– Я и раньше съедал по несколько банок варенья.

– А в этом месяце вышло целых восемь!

– Восемь? Не припомню, чтобы ел столько.

– Не вы один. Дети же тоже его едят.

– Неважно! Все равно оно стоит не больше пяти-шести иен.

С невозмутимым видом хозяин принялся аккуратно один за другим втыкать выдернутые из носа волоски в бумагу. Они у него толстые и увесистые, поэтому стояли, не падая, как иголки. Одухотворенный, будто только что совершил небывалое открытие, хозяин подул на них. Но они так и остались стоять, словно проросли корнями в бумаге.

– Вот упрямцы. – Он снова подул со всей силы.

– Не только варенье, – продолжала жена, – есть же и другие необходимые продукты. – От возмущения ее щеки покраснели.

– Ну да, наверное, – отмахнулся хозяин. Он вновь засунул пальцы в нос и резко вырвал волоски. Среди рыжих, черных и смешанных ему попался один абсолютно белый. Хозяин уставился на него с удивленным видом, как на реликвию, и, зажав между пальцами, поднес к лицу хозяйки. Она скривилась и оттолкнула его руку.

– Фу, гадость какая!

– Да посмотри! – воскликнул хозяин в восхищении. – Это же седой волос из носа!

Тут жена, не выдержав, со смехом поспешила вернуться в гостиную. Экономические вопросы ее, видимо, больше не беспокоили. А хозяин снова принялся за своего Тэннэн Кодзи.

Прогнав супругу с помощью волоска из носа, он, казалось бы, наконец почувствовал облегчение и снова принялся за дело. С каждым вырванным волоском он спешил что-нибудь написать, но кисть упорно не желала подчиняться.

– «…пожирает печеный батат» – тоже лишнее, придется вычеркнуть, – и зачеркнул. – «Воскурю благовония» здесь тоже как-то неожиданно, это тоже уберу, – без сожалений раскритиковал он собственную работу. В результате от всей писанины осталась одна-единственная фраза:

«Тэннэн Кодзи – человек, который изучает воздушное пространство и читает “Лунь юй”»[30].

«Слишком уж коротко выходит, – подумал хозяин. – Ах, как надоело с ним возиться. Не буду писать рассказ, пусть будет эпитафия». Помахав кистью в воздухе, он начал выводить орхидею в верхней части листа – жалкое подобие рисунка на полях. И от слов не осталось ни единого иероглифа.

Затем он перевернул лист и написал что-то очень двусмысленное:

«Рожденный в пространстве,

Изучающий пространство

И умерший в пространстве;

Ах, пустынный и пространственный

Тэннэн Кодзи!»

Что это значило – одному Богу известно.

И пока хозяин составлял цепочку из бессмысленных слов, нежданно-негаданно, как и всегда, в комнату заявился Мэйтэй.

Он вообще, кажется, не видит разницы между своим домом и чужим – входит нагло, без стука, как к себе. И притом не всегда через парадную: иной раз может забежать на чай и через черный ход. Такой вот он человек: стыд, приличие, скромность и благодарность, видимо, потерял еще при рождении.

Не успев присесть, Мэйтэй спросил с порога:

– Опять, наверное, твой гигант Гравитация?

– Ну я ведь не только про него пишу. Сейчас вот сочиняю эпитафию для Тэннэн Кодзи, – с важностью ответил хозяин.

– Тэннэн Кодзи?.. Опять какое-нибудь посмертное имя вроде Гудзэн Додзи?[31] – как всегда наобум спросил Мэйтэй.

– А такое существует?

– Думаю, нет. Просто сначала подумал, что ты имел в виду что-то вроде него.

– Ну вот о Гудзэн Додзи я ничего не слышал, а вот ты Тэннэн Кодзи знаешь.

– Кто это, интересно, называет себя Тэннэн Кодзи?

– Помнишь Соросаки? После окончания университета он поступил в аспирантуру и занялся исследованием по теории пространства. Да так увлекся, что в итоге умер от перитонита. А Соросаки, между прочим, был моим близким другом.

– Ну друг и друг, чего же здесь плохого. Но почему же его обозвали Тэннэн Кодзи? Чьих это рук дело?

– Моих. Я дал ему это имя. Мне оно больше нравится, чем другие буддийские имена, не такое пошлое, – похвастался хозяин, словно имя «Тэннэн Кодзи» было вершиной элегантности.

– Ну, давай покажи эту свою эпитафию, – засмеялся Мэйтэй и взял в руки исписанный лист бумаги. – Так, что тут у нас? «Рожденный в пространстве, изучающий пространство и умерший в пространстве; ах, пустынный и пространственный Тэннэн Кодзи!» – прочитал Мэйтэй громким голосом. – Знаешь, звучит неплохо. Для Тэннэн Кодзи самое то.

– Правда ведь хорошо? – Лицо хозяина засветилось от счастья.

– Высечь бы эту эпитафию на камне, что используют для маринования редьки, закинуть за главный храм да оставить его там, пусть лежит, чтобы иногда люди поднимали его для измерения силы. И красиво, и, глядишь, Тэннэн Кодзи упокоится с миром.

– Я тоже подумываю так сделать, – ответил хозяин вполне серьезно. И потом добавил: – Извини, я отлучусь ненадолго, скоро вернусь к тебе. А пока поиграй с котом или еще что, – и, не дождавшись ответа Мэйтэя, вдруг поднялся и вышел из комнаты.

Волею судьбы мне было поручено развлекать Мэйтэя, так что, если я не хотел показаться неприветливым, пришлось расточать свои кошачьи ласки. Вежливо мяукнув, я ловко взобрался на колени к гостю. Тогда Мэйтэй грубо схватил меня за загривок, так что мои лапы повисли в воздухе.

– Эх-е, какой ты стал упитанный. Так-так, – сказал он, рассматривая меня. – А задние лапы-то повисли! Не похоже, что мышей ловишь. Что, госпожа, ловит ваш кот мышей? – окликнул он хозяйку из соседней комнаты. Видимо, моего общества ему оказалось мало.

– Да каких там мышей? Ему разве что дзони наесться да поплясать, – ответила она, сразу припомнив мои старые грешки.

Из-за ее слов и воздушной акробатики, которой я был вынужден заниматься, вися в руке гостя, я почувствовал себя несколько неловко. Но Мэйтэй и не думал меня отпускать.

– То-то же! На морде написано, что он танцор. Хозяйка, кот ваш – еще тот хитрюга. Он же вылитый Нэкомата[32] из старых книжек с картинками! – ухмыльнулся своей манере Мэйтэй, настойчиво продолжая обращаться к хозяйке.

Та с заметным раздражением отложила шитье и вышла в гостиную.

– Вы, наверное, уже заскучали? Он скоро вернется. – Хозяйка подлила чаю в чашку и поставила ее перед Мэйтэем.

– Куда же он, интересно, пошел?

– Даже не знаю, он всегда уходит без предупреждения. Может, к врачу.

– К Амаки-сану, да? Попадаются же ему такие вот больные. Бедный Амаки-сан!

– Ага, – нехотя ответила хозяйка. Мэйтэй же совсем не обращал внимания на ее настроение.

– Как он себя чувствует последнее время? С желудком хоть немного получше?

– Не знаю, лучше или хуже. Можно сколько угодно обращаться к Амаки-сану, но столько варенья есть – ни один желудок не вылечишь, – сдержанно излила свое недавнее раздражение хозяйка.

– Неужели так много? Ну как ребенок, честное слово, – удивился Мэйтэй.

– Не только варенье, теперь еще и редькой тертой слишком увлекается – говорит, помогает от несварения.

– Неужели?! – воскликнул Мэйтэй.

– Он в газете вычитал, что в тертой редьке содержится амилаза, вот и ест теперь.

– Вот как! Значит, пытается редькой компенсировать вред от варенья. Как продуманно! Ха-ха-ха. – Жалобы хозяйки рассмешили Мэйтэя.

– А недавно он даже малышке скормил… – начала она.

– Варенье?

– Да нет, редьку тертую… Представляете? Говорит, малышка, подойди-ка, отец тебя угостит вкусным. Хоть раз, думаю, приласкает ребенка, а он такую глупость вытворил. А пару дней назад он как взял среднюю дочку на руки да и посадил прямо на шкаф…

– Какой же в этом смысл?

О чем бы ни зашла речь, Мэйтэй всегда стремился найти тайный смысл, будто все происходящее должно было быть всегда продумано до мелочей.

– А никакого. Он просто сказал ей: «Попробуй-ка спрыгнуть отсюда». А ведь девочке-то едва четыре стукнуло. Разве способна она на такие шалости?

– Да уж, смысла здесь немного. Но знаете, все же он человек добрый, без злобы.

– Еще бы он был злой – я бы не стерпела! – горячо выпалила хозяйка.

– Ну, ну, зачем же так шуметь, – в своей веселой манере Мэйтэй принялся за нравоучения, настолько несвойственные ему, – Хорошо жить без скандалов, правда? А Кусями-кун – человек скромный, в одежде неприхотливый, в загулы не уходит, словом, примерный семьянин.

– И все же вы сильно заблуждаетесь…

– Что, чем-то втайне увлекается? Ну в современном мире скрытность – это нормально… – беззаботно ответил Мэйтэй.

– Да нет, не замечала за ним особой распущенности. Только книжки свои бесполезные покупает, даже не читает их. И ладно бы с умом покупал только необходимые – так нет, он пойдет в «Марудзэн», когда ему вздумается, притащит несколько томов домой, а под конец месяца, когда придут счета, делает невинное лицо. В конце прошлого года столько долгов накопилось – уму непостижимо.

– Ну и пускай покупает! А когда придут за деньгами, вы скажите, что скоро заплатите, так они и уйдут.

– Но не получится же вечно так тянуть! – разочарованно продолжала хозяйка.

– Ну тогда расскажите мужу, что вас беспокоит, и попросите сократить расходы на литературу.

– Даже если и скажу, думаете, он станет слушать? Вот недавно заявил: «Ну какая из тебя жена ученого! Ничуть не ценишь книги! Послушай-ка, расскажу, что однажды случилось в Древнем Риме – хоть что-то знать будешь».

– Ого! Интересно! Ну-ка, ну-ка, и что же случилось? – оживился Мэйтэй, ведомый скорее любопытством, чем сочувствием.

– Говорит, будто был в Древнем Риме какой-то царь… как же его… Тарукин, кажется…

– Тарукин? Звучит как-то странно.

– Я эти заморские имена сложные все равно не запоминаю! В общем, он был седьмым по счету.

– Седьмой Тарукин, значит… очень странно. Ну и что же стало с этим Седьмым Тарукином?

– Ну вот, и вы туда же, насмехаетесь надо мной. Если уж знаете – могли бы просто объяснить, а не дразниться! Злой вы человек! – в сердцах накинулась она на Мэйтэя.

– С чего вы взяли, что я вздумал насмехаться над вами – не настолько я злой, чтобы заниматься подобным. Просто мне показалось, что Седьмой Тарукин – звучит как-то странно… Минутку. Э-э-э, седьмой римский царь, да? Точно не помню, но, кажется, его звали Тарквиний Гордый. Ну да ладно. Так что же, говорите, там произошло с этим царем?

– Как-то раз к нему пришла женщина с девятью книгами и предложила купить их у нее.

– Так, и?

– Когда царь спросил, сколько они стоят, женщина назвала какую-то неприлично высокую цену. «Это же очень дорого, – сказал царь, – может, уступишь немного?» Женщина тут же взяла три книги из девяти и вдруг бросила их в огонь.

– Жалко.

– А в тех книгах, говорят, были написаны то ли пророчества, то ли еще что-то, чего нигде больше не найти.

– Да вы что?

– Ну и тогда царь подумал, что, раз книг осталось шесть, цена будет меньше, и снова спросил, почем теперь книги. А она ему в ответ: «Цена та же, что и прежде, – говорит, – ни гроша не уступлю». Царь возмутился: «Это же грабеж!», а женщина взяла и бросила в огонь еще три книги. Царя, видимо, не оставляла мысль об этих книгах, и он спросил, за сколько же она продаст оставшиеся три. «За ту же цену, за которую продавала девять», – ответила женщина. Девять книг сначала превратились в шесть, а потом – в три, но цена не уменьшилась ни на рин. Царь подумал, что если продолжит торговаться, то и оставшиеся три полетят в огонь. В конце концов он решился купить три уцелевшие книги за большую сумму. Муж изо всех сил объяснял мне, потом спросил: «Ну как, поняла теперь, в чем ценность книг?» А я так и не поняла.

Высказавшись, хозяйка явно ждала от гостя вразумительного ответа. Однако даже такой умник, как Мэйтэй, выглядел слегка растерянным. Он достал из рукава своего кимоно носовой платок и принялся дразнить им меня, но тут его словно осенило:

– Однако, госпожа, – громко начал отвечать Мэйтэй, – ведь вашего мужа потому и называют ученым, что он скупает книги без разбору и захламляет ими весь дом. Недавно как раз читал один литературный журнал, в котором писали о Кусями-куне.

– Правда? – спросила хозяйка, резко повернувшись к Мэйтэю. Видимо, ей все-таки небезразлично, что говорят о ее муже. Супруги как-никак. – И что там было написано?

– Да всего пара строчек. Пишут, что слог Кусями-куна льется, «словно облака плывут по небу и вода течет по рекам».

– И все? – чуть улыбнулась хозяйка.

– Дальше было так: «Только кажется, что поймешь основную мысль, как она тут же исчезает».

Лицо хозяйки в этот момент выглядело странно.

– Значит, хвалили его? – спросила она обеспокоенно.

– Ну, вероятно, хвалили, – с невозмутимым видом ответил Мэйтэй и снова принялся водить своим платком у меня перед носом.

– Ну, если книги нужны ему для дела, то что поделаешь. Но все же он слишком эксцентричен.

«Ага, теперь решила зайти с этой стороны», – подумал Мэйтэй, но вслух ответил уклончиво: и хозяйку не хотел обидеть, и друга думал оправдать:

– Он и правда слегка чудаковат, но ведь люди науки все такие.

– Вот недавно, – продолжала хозяйка, – он вернулся из школы и сказал, что ему надо куда-то еще, поэтому переодеваться бессмысленно. И, представляете, сел в своем пальто на стол. А поднос поставил на решетку для котацу – помню, в тот момент сидела с миской риса в руках и думала: «Какой же чудной!»

– Он, наверное, был очень похож на воина, осматривающего отрубленную голову врага![33] Только в модном пальто. Но именно в этом и есть вся суть Кусями-куна – во всяком случае, он незауряден, – Мэйтэй изо всех сил пытался выгородить своего друга.

– Заурядный или нет – мне, женщине, судить трудно. Но что ни говори, его поведение переходит всякие границы!

– Заурядность хуже всего, – продолжал Мэйтэй.

Однако хозяйку явно не удовлетворил его ответ, и она, переменившись в лице, серьезно спросила:

– Вот вы все твердите: «заурядность, заурядность», но что, в конце концов, значит, по-вашему, эта заурядность?

– Заурядность? Это… ну… это немного трудно объяснить…

– Раз уж это что-то настолько расплывчатое, тогда, может, оно не так уж плохо? – Женская логика загнала Мэйтэя в угол.

– Оно вовсе не расплывчато! Я прекрасно понимаю, что это такое, – просто трудно объяснить словами.

– Тем не менее вы называете заурядным все, что вам не нравится. – Сама того не осознавая, хозяйка случайно попала в самую точку.

Тут и Мэйтэй понял, что оказался прижатым к стенке и придется обойтись заурядными методами.

– Послушайте, госпожа, заурядными можно назвать, скажем, тех людей, которым «еще нет двадцати восьми – двадцати девяти», и они сначала «молча поваляются в раздумьях», а «как наступит солнечный день – так тут же схватят флягу из тыквы-горлянки и отправятся гулять по набережной Сумида».

– А что, такие бывают? – Хозяйка отвечала из вежливости, не совсем понимая объяснения Мэйтэя. – Вы меня запутали, я ничего не поняла, – сдалась она в конце концов.

– Тогда вот так: представьте, что вы берете туловище Бакина[34] и приставляете к нему голову месье Пенденниса[35], а потом посылаете всю эту конструкцию в Европу на год-другой…

– И тогда получится заурядность?

На это Мэйтэй не ответил, лишь рассмеялся:

– А можно ведь и проще: возьмите ученика средней школы, прибавьте к нему продавца из универмага «Сирокия», разделите на два и получите образец заурядности.

– Неужели? – переспросила хозяйка, недоверчиво покачав головой. – Видимо, она все еще не могла постигнуть суть того, что объяснял ее гость.

– Ты все еще тут? – спросил хозяин, входя в гостиную, и уселся рядом с Мэйтэем. Никто не заметил, как он вернулся.

– Откуда такая грубость? – возразила хозяйка. – Вы же сами сказали: «Я скоро вернусь, подожди, пожалуйста». Вот он всегда так, – обратилась она к Мэйтэю.

– Пока тебя не было, я услышал о тебе, пожалуй, все возможные анекдоты.

– Женщинам лишь бы поболтать. Людям не мешало бы поучиться молчанию хотя бы у моего кота, – он ласково погладил меня по голове.

– Говорят, ты как-то дал ребенку отведать тертой редьки.

– Хе, – усмехнулся хозяин, – нынче даже младенцы умные. Только спроси: «Малышка, где горько?» – так она язык высовывает. Чудно!

– Да ты прямо собаку дрессируешь! Жестоко. Кстати, разве Кангэцу еще не должен был прийти?

– Кангэцу? – переспросил хозяин, нахмурившись.

– Конечно должен. Я же послал ему открытку – велел быть у тебя дома к часу дня.

– Вот уж кто не спрашивает чужого согласия – все решаешь, как тебе вздумается. И для чего тебе нужно было звать Кангэцу?

– Да не моя это идея. Он сам захотел. Видишь ли, Кангэцу-сенсей собирается выступать с докладом в Обществе физиков и попросил меня помочь ему. Ну я подумал: «Отличная возможность – пусть и Кусями-кун послушает». Потому я и назначил встречу здесь… У тебя же все равно куча времени, было бы в самый раз… Он особо не помешает, так что можно и послушать, – на одном дыхании произнес Мэйтэй.

Хозяин явно был возмущен, что кто-то так бесцеремонно распоряжается его личным пространством.

– Не смыслю ничего в физических докладах, – недовольно отозвался он.

– Да он не будет рассказывать про магниты для форсунок или другие сухие вещи. Тема-то из ряда вон: «Механика повешения». Ради такого ведь стоит послушать.

– Ну тебе, может, и не помешало бы, ты же сам однажды пытался повеситься, а вот я…

– Не думал, что человек, которого бросает в озноб от одного упоминания театра «Кабуки», придет к выводу, что он не в состоянии послушать доклад, – иронично заметил Мэйтэй. Хозяйка негромко рассмеялась и, взглянув на мужа, ушла в другую комнату. Хозяин молча продолжал гладить меня по голове и на этот раз – с особой нежностью и трепетом.

Примерно через семь минут, как и было условлено, явился Кангэцу-кун. Ради вечернего доклада он надел, что редко случается, фрак с белоснежным накрахмаленным воротничком. Выглядел он как минимум на двадцать процентов импозантнее обычного.

– Прошу прощения за небольшое опоздание, – спокойно поприветствовал он хозяина и Мэйтэя.

– Мы тебя уже заждались. Ну что, начнем? – спросил Мэйтэй, обратившись к хозяину. Тому деваться было некуда, он нехотя пробурчал:

– Угу…

Но Кангэцу-кун не спешил.

– Не позволите ли стакан воды? – сказал он.

– Ого, все по полной программе, – рассмеялся Мэйтэй. – Чего доброго, потом еще попросит аплодисментов!

Кангэцу-кун достал из внутреннего кармана рукопись и, медленно развернув ее, с достоинством начал:

– Это пока лишь репетиция, так что попрошу вас не скупиться на критику. Итак, казнь преступника через повешение – это метод, который был преимущественно распространен среди англосаксонских народов, но, если заглянуть в более древние времена, повешение повсеместно применялось как способ самоубийства. Считается, что у евреев, например, существовал обычай забрасывать преступника камнями. Если обратиться к Ветхому Завету, то слово «повешение» означает «подвесить труп преступника, чтобы он стал добычей зверей или хищных птиц». По данным Геродота, выставление трупов на улице ночью у евреев считалось крайне неприемлемым еще со времен ухода из Египта. Египтяне же, напротив, отрубали преступникам головы и, прибив обезглавленный труп к кресту, выставляли его на позор в течение всей ночи. Тем временем персы…

– Слушай, Кангэцу, – перебил его Мэйтэй, – ты как-то отклоняешься от темы повешения, так должно быть?

– Я сейчас как раз подхожу к основной части. Прошу вас еще немного потерпеть… Итак, расскажу, как же поступали персы. По всей видимости, они также прибегали к распятию в качестве наказания. Однако пока не представляется точным, прибивали ли они преступника еще живым или уже после смерти…

– Ну и хорошо, что неизвестно, – хозяин зевнул от скуки.

– Я хотел бы рассказать вам еще много о чем, но не смею вас больше удерживать…

– Не «удерживать», а «задерживать» – естественнее звучит. Правда, Кусями-кун? – снова придрался Мэйтэй.

– Да хоть так, хоть эдак – все одно и то же, – отозвался хозяин без особого интереса.

– Итак, перейдем наконец к основной теме, суть которой я и хотел вам поведать.

– «Поведать» – это что-то из лексикона проповедников. Хотелось бы, чтобы докладчик подбирал более высокопарные слова, – опять вмешался Мэйтэй.

– Если «поведать» звучит непристойно, то как же, по-вашему, лучше сказать? – с легким раздражением спросил Кангэцу-кун.

Чтобы как-то вывести беседу из тупика, хозяин поспешил вмешаться:

– Не знаю, зачем Мэйтэй тут: слушать или только критиковать. Кангэцу-кун, не обращай внимания на этого зеваку, продолжай.

– «С раздражением поведал он про иву…» – как всегда неожиданно высказался Мэйтэй.

Кангэцу-кун невольно прыснул от смеха.

– Реальное применение повешения в качестве наказания, согласно моим изысканиям, впервые встречается в двадцать второй песне «Одиссеи». Точнее, речь идет о тех строках, где Телемах повесил двенадцать рабынь Пенелопы. Я мог бы даже зачитать для вас оригинал этой строки на древнегреческом, но, пожалуй, это будет выглядеть слегка нескромно, так что, с вашего позволения, я воздержусь. Можете ознакомиться с этим местом с четыреста шестьдесят пятой строки по четыреста семьдесят третью – вы сами все поймете.

– Лучше не упоминать про древнегреческий. А то звучит так, будто ты действительно кичишься своими знаниями. Верно говорю, Кусями-кун?

– Здесь я согласен. Куда приятнее, когда человек не пытается хвастать. – Хозяин внезапно поддержал точку зрения Мэйтэя.

На самом деле никто из них двоих не знал древнегреческого.

– В таком случае вечером я опущу эти слова и поведаю о… Точнее, расскажу… Расскажу о следующем. Если представить сейчас повешение тех времен, то можно выделить два метода его исполнения. Первый – это когда Телемах с помощью Евмея и Филойтия привязывал один конец веревки к столбу, а на самой веревке в нескольких местах завязывал узлы, создавая петли. Далее в эти петли он поочередно просовывал головы женщин, а другой конец резко затягивал – и женщины повисали.

– Иными словами, они висели на веревке как рубашки в европейской прачечной.

– Все верно. А второй способ заключается в следующем: один конец веревки по-прежнему крепился на столбе, а другой сначала подвешивался высоко под потолок. С этой натянутой веревки свисали другие веревки, и на каждой из них были завязаны петли. Туда просовывали головы женщин, а потом просто выбивали подставку у них из-под ног. Вот и все устройство.

– То есть это похоже на веревочную гирлянду, на концах которой висят круглые бумажные фонари.

– Что ж, круглых фонарей я, признаться, никогда не видел, так что с уверенностью утверждать не берусь. Но если они существуют – то, вероятно, и правда, похожи… А теперь попытаемся доказать, что первый способ, как бы правдоподобно он ни выглядел, невозможен с точки зрения законов механики.

– Занятно, – сказал Мэйтэй.

– Да, занятно, – охотно согласился хозяин.

– Итак, прежде всего, допустим, что женщины подвешены на одинаковом расстоянии друг от друга. Далее предположим, что веревка, соединяющая шеи двух самых низко расположенных женщин, натянута горизонтально. Тогда пусть α₁, α₂, …, α₆ – это углы, которые веревка образует с линией горизонта, а T₁, T₂, …, T₆ – силы, действующие на каждую из частей веревки. Через T₇ = X обозначим силу, приложенную к самому низкому участку веревки. W, разумеется, – это вес женщин, запомните это, пожалуйста. На данном этапе все ли понятно?

Переглянувшись, Мэйтэй с хозяином ответили:

– В общих чертах.

Однако их слова были только личным мнением и не означали, что другие слушатели ответят так же.

– Теперь, согласно теории равновесия в многоугольниках, которая вам хорошо известна, получаем двенадцать уравнений следующего вида:

1) T_₁cos α_₁ = T_₂cos α_₂

2) T_₂cos α_₂ = T_₃cos α_₃ …

– А что так много уравнений? – грубо прервал докладчика хозяин.

Кангэцу-кун поник и с горьким сожалением произнес:

– Но ведь в этих уравнениях как раз и кроется суть всей моей лекции…

– Раз в них вся суть, может, оставим их на потом? – Мэйтэю тоже, кажется, было немного неловко.

– Если сократить их, то все мое сложное исследование механики пойдет насмарку…

– Не церемонься, сокращай смелее, – хладнокровно заявил хозяин.

– Что ж, раз вы так говорите, придется сократить, хоть и не хочется.

– Вот и славно. – С этими словами Мэйтэй некстати захлопал в ладоши.

– Теперь перейдем к Англии. В эпосе «Беовульф» упоминается виселица – так называемая галга, – что, очевидно, свидетельствует о том, что казнь через повешение практиковалась уже в те времена. По мнению Блэкстона, если осужденный на повешение по каким-то причинам не умрет сразу, его должны подвергнуть казни повторно. Но, как ни странно, в «Видении о Петре Пахаре» есть такие слова: «Каким бы ни был злодей, по закону его не могут повесить дважды». Что из этого правда, я не знаю, однако существуют примеры, когда люди не умирают после первой попытки. В 1786 году произошел известный случай с попыткой повешения преступника по имени Фицджеральд. По странному стечению обстоятельств при первой попытке, когда подставку выбили у него из-под ног, веревка на его шее внезапно порвалась. При повторном повешении веревка оказалась слишком длинной, ноги преступника доставали до земли, поэтому он, конечно, не умер. И только на третий раз, уже с помощью зрителей, удалось довести наказание до конца.

– Ну дают! – воскликнул Мэйтэй, явно приободрившись.

– И правда, никак не мог умереть, – подхватил хозяин.

– Еще один интересный факт: говорят, что после повешения рост человека увеличивается примерно на один сун[36]. Кстати, доказано врачами.

– Что-то новенькое. Кусями-кун, – повернулся Мэйтэй к хозяину, – может, тебе тоже стоит попробовать – вдруг вытянешься на сун и станешь одного роста с остальными людьми?

Хозяин внезапно с серьезным видом спросил:

– Кангэцу-кун, а может, действительно были случаи, когда люди, оставшиеся в живых после повешения, вырастали на сун?

– Вряд ли, – поспешил ответить Кангэцу-кун. – Рост подвешенного увеличивается из-за растяжения спинного мозга. Проще говоря, позвоночник не растет, а повреждается.

– Ну тогда лучше и не пробовать, – вздохнул хозяин, отказываясь от этой идеи.

Тексту доклада не было конца. Кангэцу-кун собирался даже затронуть физиологические процессы, которые происходят при повешении, но Мэйтэй все время лез со своими дурацкими фразами, а хозяин то и дело громко зевал. В итоге доклад был прерван на полуслове, и Кангэцу-кун ушел домой. Я и знать не знаю, как именно он вел себя и что в итоге говорил тем вечером, поскольку меня там не было.

Два-три дня прошли без всяких происшествий. Но однажды днем, около двух часов, опять заявился Мэйтэй, как обычно легкомысленно и праздно, словно ребенок. Не успел он сесть, как вдруг начал с таким видом, будто собирался сообщить как минимум о падении Порт-Артура:

– Эй, слышал об «инциденте в Таканаве» Оти Тофу?

– Не слышал. Не видел его в последнее время, – ответил хозяин угрюмо.

– Я, вообще-то, сегодня, несмотря на свою занятость, специально нашел время, чтобы прийти к тебе и рассказать о злоключениях Тофу.

– Опять ты льстишь себе. Ты, друг мой, сущий беззаконник.

– Ха-ха-ха! Не «беззаконник», а скорее «бесстыдник», – поправил Мэйтэй. – Тут уж существенное различие: затронута моя честь.

– Все одно и то же, – буркнул хозяин. Настоящее воплощение Тэннэн Кодзи!

– В прошлое воскресенье, говорят, Тофу отправился в Таканаву, в храм Сэнгакудзи. И зачем только, в такую стужу! Да и вообще нынче, пожалуй, уж странно – идти в Сэнгакудзи. Будто он совсем не знает Токио, как какой-нибудь приезжий.

– Да это дело самого Тофу. У тебя нет права удерживать его.

– Верно, у меня нет права вмешиваться в его дела. Права тут вовсе ни при чем. Но в том храме ведь есть такое зрелище – Общество по сохранению реликвий сорока семи праведных самураев. Ты знаешь об этом?

– Никак нет.

– Не знаешь? Но ведь ты хоть раз был в Сэнгакудзи?

– Нет.

– Не был? Ну ты даешь! Теперь понятно, отчего ты так горячо защищаешь Тофу. Родился в Эдо, а Сэнгакудзи не знает – стыдно!

– Хоть и не знаю, а учителем все равно быть могу, – еще более отрешенно произнес хозяин, становясь все более похожим на Тэннэн Кодзи.

– Ну, слушай дальше. Когда Тофу вошел в выставочный зал и начал разглядывать экспонаты, туда пришла немецкая супружеская пара. Сначала они что-то спросили Тофу по-японски. Но ты же знаешь, ему только дай шанс поговорить на немецком. Вот он и заговорил. И, к удивлению, вышло довольно неплохо. Только теперь он думает, что именно это и стало источником всех бед.

– А дальше что? – Хозяин наконец поддался на удочку.

– Немец посмотрел на футляр для печатей, лакированный золотом, работы Отаки Гэнго, и спросил, можно ли его купить. Ответ Тофу был весьма убедительным: мол, японцы – честный народ, и футляр не продается. До тех пор все шло еще более-менее удачно, но немцы, увидев, что он умеет говорить по-немецки, засыпали его вопросами.

– Какими именно?

– Вот в том-то и беда: если бы еще можно было понять! А они – скороговоркой, да без разбора. Смысл ухватить невозможно. По жестам он понимал, что спрашивают про какой-нибудь пожарный крюк или двуручную кувалду, но он ведь никогда не учил таких слов на немецком, вот и ответить не мог.

– Ну это естественно, – заметил хозяин, невольно сочувствуя, вспоминая собственную участь школьного учителя.

– Тут вокруг начали собираться зеваки, привлеченные редким зрелищем. В конце концов они со всех сторон окружили Тофу и немца. Тофу растерялся и принялся путаться в словах. От прежнего задора не осталось и следа, он совсем смутился.

– Ну и чем все кончилось? – спросил хозяин.

– В итоге Тофу, видно, не выдержал и сбежал, буркнув «сайнара». Я потом спросил его: «“Сайнара” звучит немного странно, разве в Японии так прощаются?» – и он ответил, что надо говорить «сайонара», но раз собеседник с запада, то он, чтобы сохранить гармонию, сказал «сайнара». Вот видишь, даже в тяжелую минуту Тофу не забывает о гармонии – достойно уважения!

– Это ладно, а что сделали немцы?

– Те только опешили и таращили глаза. Ха-ха-ха, разве не забавно?

– По-моему, ничего забавного тут нет. Куда смешнее, что ты специально пришел рассказать мне о такой ерунде, – заметил хозяин, стряхнув пепел с папиросы в деревянный мангал.

В этот самый миг в решетчатую дверь кто-то зазвонил так резко, что они даже вздрогнули. «Извините!» – раздался пронзительный женский голос. Мэйтэй и хозяин невольно переглянулись и замолкли.

«Женщины – редкие гостьи нашего дома», – подумал я, и обладательница пронзительного голоса тут же вошла, скользя по татами в двухслойном кимоно из шелкового крепа. Лет ей было чуть больше сорока. Волосы, прореженные залысинами, возвышались надо лбом подобно плотине, в высоту прическа составляла пол-лица. Ее глаза, узкие, как у кита, симметрично поднимались к вискам, напоминая крутые склоны. А нос, напротив, был чрезмерно велик. Казалось, что его у кого-то украли и пересадили на ее лицо. Если бы в саду в десять квадратов поставили каменный фонарь из храма Сёконся, он бы занял все место – прям как этот нос. Форма его была так называемая крючковатая: сначала, пока рос, он изо всех сил тянулся вверх, но потом, словно устыдившись чрезмерности, поспешил наклониться вниз, и теперь его кончик закрывал нижнюю губу. Когда женщина говорила, казалось, что говорит она не ртом, а носом! Я же, в знак уважения к такому впечатляющему носу, отныне намерен именовать гостью «Ханако»[37].

Ханако, закончив приветственные слова, окинула взглядом комнату и сказала:

– Ах, у вас прекрасный дом!

Хозяин только подумал про себя: «Наверное, шутит», – и молча затянулся табаком.

Мэйтэй же, глядя на потолок, заметил:

– Слушай, у тебя там интересный узор! Это древесный рисунок такой или течь от дождя?

Хозяин усмехнулся:

– Разумеется, течь.

– Чудесно! – невозмутимо добавил Мэйтэй.

В душе Ханако закипела: «Какие невежественные люди, совершенно не знающие светских приличий!» И некоторое время они сидели втроем, образовывая молчаливый треугольник.

– У меня к вам небольшой разговор, потому и пришла, – вновь начала разговор Ханако.

– О? – безразлично отозвался хозяин.

«Так не пойдет», – подумала Ханако и продолжила:

– Дело в том, что я живу совсем неподалеку… Вон там, в доме на углу переулка.

– А, в большом европейском доме с каменным амбаром? Там еще висит табличка «Канэда», – сказал хозяин, будто осознав, о ком именно идет речь, но уважения к госпоже Канэда у него нисколько не прибавилось.

– У нас недавно освободилось жилье… Вообще с вами должен говорить мой муж, но он занят по делам фирмы… – продолжила она, испытующе посмотрев и явно рассчитывая произвести впечатление.

Хозяин остался совершенно невозмутим. Ему с самого начала не понравилась ее манера говорить – слишком свободная для женщины, только познакомившейся с мужчиной.

– Причем у мужа не одна фирма, а даже две или три, – сказала она, – и он управляет каждой… Вы, вероятно, и так это знаете? – прибавила она с выражением: «Ну, теперь-то вы должны отнестись ко мне почтительно».

Однако хозяин и глазом не моргнул. Он из тех людей, кто рассыпается в почестях при словах «доктор» или «университетский профессор», но, странное дело, к предпринимателям уважения почти не питает. Для него даже учитель средней школы выше, чем делец. Но даже если на самом деле он так не считает, то, наверное, давно понял, что вряд ли может рассчитывать на благосклонность деловых людей из-за своего несносного характера. Поэтому он не особо осведомлен о том, что не касается его жизни, – только в науке и разбирается. Особенно заметно это в делах предпринимателей и прочих богатых людей: он совсем не понимает, где, кто и чем занят. А если вдруг и разберется, то все равно не проявит ни почтения, ни уважения.

Ханако же и присниться не могло, что где-то под одним небом с ней может существовать такой чудак. В любом собрании, перед любым высокопоставленным человеком она гордо представлялась госпожой Канэда. Тем более, казалось ей, этому старому сенсею достаточно услышать: «Я живу в особняке на углу переулка», и он тут же ахнет, даже не спросив о занятиях ее мужа.

– Знаешь человека по фамилии Канэда? – небрежно спросил хозяин у Мэйтэя.

– Конечно знаю. Канэда-сан – друг моего дяди. Недавно он заглянул на пикник в саду, – вполне серьезно ответил Мэйтэй.

– Вот как? И кто же твой дядя?

– Барон Макияма, – еще серьезнее сказал Мэйтэй.

Хозяин хотел что-то возразить, но не успел – Ханако резко повернулась к Мэйтэю. Тот чинно, с видом полного достоинства сидел в кимоно из дорогого шелка, накинув сверху старинную индийскую набойку.

– Ах, так вы… Как же я не признала! Простите великодушно за мою неучтивость. Мы ведь обязаны покровительству Макиямы-сана, и в гостинице нашей его имя нередко упоминается с благодарностью, – вдруг перешла она на подчеркнуто вежливую речь и даже поклонилась.

Мэйтэй лишь протянул:

– Ах, да что вы… ха-ха-ха!

Хозяин сидел, пораженный, и молча наблюдал за ними.

– И по поводу брака нашей дочери мы тоже не раз обращались к Макияме-сану…

– Неужели? – воскликнул Мэйтэй. В его голосе слышалось искреннее изумление – уж слишком неожиданным было это признание.

– В самом деле, со всех сторон к нам сватаются. Но ведь у нас и положение, сами понимаете. Потому мы не можем отдать дочь за кого попало…

– Совершенно справедливо, – кивнул Мэйтэй, но тут же снова успокоился.

– Собственно по этому поводу я и хотела посоветоваться, – сказала она и, обернувшись к хозяину, грубо начала: – Говорят, к вам часто заходит некий Мидзусима Кангэцу. Что это вообще за человек?

– А зачем вам знать про Кангэцу? – в тон ей ответил хозяин.

– Очевидно, речь идет о браке вашей дочери, и вам хотелось бы заранее узнать хоть что-нибудь о нравах и характере Кангэцу-сана, – смекнул Мэйтэй.

– Если бы вы могли рассказать мне, это бы очень помогло…

– Так, значит, вы хотите выдать вашу дочь за Кангэцу? – начал хозяин, но Ханако тут же перебила:

– Я такого не говорила! К нам много кто сватается, велика беда: если не за него, так за кого-нибудь другого.

– В таком случае и про Кангэцу расспрашивать незачем, – вспылил хозяин.

– Но и скрывать не надо, – с угрозой в голосе возразила Ханако.

Мэйтэй сидел между ними, держа свою трубку с серебряным наконечником, словно боевой веер гэмпай-утива, и мысленно подбадривал: «Эй-ха! Ну, давай бей!» – словно на турнире по борьбе.

– Так что же, – начал с козырей хозяин, – по-вашему, Кангэцу непременно желает жениться на вашей дочери?

– Не то чтобы он прямо выказывал свое желание…

– Значит, вы думаете, что он все-таки желает? – Хозяин, похоже, понял, что с этой женщиной не стоит ходить вокруг да около.

– Дело ведь не так далеко зашло… Но, пожалуй, для Кангэцу-сана это тоже было бы не совсем неприятно, – выкрутилась Ханако, словно удержав на краю ринга равновесие.

– А что, Кангэцу, значит, испытывает чувства к вашей дочери? – Хозяин выпрямился и выставил грудь, будто говоря: «Только попробуй согласиться!»

– Что-то вроде того, – спокойно ответила Ханако.

На сей раз «лобовая атака» не сработала. Даже Мэйтэй, до сих пор с видом веселого судьи наблюдавший за перепалкой, отложил трубку и заинтересованно подался вперед.

– Неужели Кангэцу пишет любовные письма вашей дочери? Как чудесно! Будет еще одна история, чтобы рассказать под Новый год! – обрадовался он.

– Нет, не письма. Гораздо хуже! – съязвила Ханако. – Да вы ведь и сами знаете.

– Ты в курсе? – спросил хозяин у Мэйтэя, округлив глаза.

Мэйтэй отозвался так же туманно:

– Я? С чего бы. Если кто и знает, то ты.

– Нет-нет, вы оба отлично это знаете! – торжествующе заявила Ханако.

– Что?.. – Оба мужчины одновременно выразили изумление.

– Ну раз вы позабыли, я напомню. В конце прошлого года в доме Абэ-сана в Мукадзимa был концерт, куда ездил и Кангэцу-сан. А на обратном пути, у моста Адзума, кое-что произошло. Подробности я опущу – во избежание неприятностей для участвовавших. Но, полагаю, одного этого доказательства вполне достаточно. Что скажете?

И, произнеся это, она сжала колени руками, на пальцах сверкнули кольца с бриллиантами. Великий нос ее засиял еще более властно и самодовольно, и хозяина с Мэйтэем для нее будто не существовало.

Хозяин, даже Мэйтэй – оба были настолько ошеломлены этим внезапным ударом, что некоторое время сидели в оцепенении, словно больные после приступа лихорадки. Но, когда шок понемногу отступил, они вдруг почувствовали комизм положения и, как сговорившись, разразились дружным хохотом.

И только Ханако, ожидавшая другой реакции, злобно смотрела на них, думая, что смеяться в такой момент – верх невежества.

– Так это и есть ваша дочь? Ну да, теперь ясно. Совершенно верно: Кангэцу в нее влюблен. Ну, что скажешь, Кусями? Больше нет смысла скрывать!

Хозяин только хмыкнул в ответ.

– И в самом деле, нечего тут скрывать, – продолжала торжествующе Ханако. – Ведь доказательства есть, улики налицо!

– Что ж, выхода нет. Расскажем вам обо всем, что касается Кангэцу-куна. Кусями, хватит смеяться, ты ведь хозяин дома – это никуда не годится! Секреты – страшная вещь. Сколько ни таи, все равно где-нибудь да всплывет. Но скажите, Канэда-сан, отчего мне особенно чудно: как это вам удалось выведать такой секрет? Просто изумительно! – болтал Мэйтэй.

– Ну я ведь тоже не промах, – самодовольно ответила Ханако.

– Даже слишком не промах! Признавайтесь, от кого вы все это услышали?

– Да от жены рикши, что живет за углом.

– Того самого рикши, у которого черный кот? – изумился хозяин.

– Именно. Вы знаете, благодаря ей я немало узнала о Кангэцу-сане. Каждый раз, как он приходил сюда, я просила ее пересказывать мне ваши разговоры.

– Это уж слишком! – громко воскликнул хозяин.

– Да что вы, мне вовсе нет дела до ваших слов. Меня интересует только Кангэцу-сан, – спокойно заметила Ханако.

– Кангэцу или кто бы то ни был – все равно! Да и сама эта жена рикши мне до чертиков не нравится! – Хозяин уже начинал злиться.

– Однако у нее есть право стоять у вашего забора. А если вам неприятно, что ваши разговоры слышно, то говорите тише либо перебирайтесь в дом побольше, – возразила Ханако без малейшего смущения.

– Впрочем, я и не только от нее все узнавала. Что-то слышала от учительницы игры на двухструнном кото, которая живет через дорогу.

– Про Кангэцу? – насторожился хозяин.

– Не только про него, – ответила она холодно и загадочно.

Хозяин, вместо того чтобы смутиться, лишь фыркнул:

– Эта учительница слишком задирает нос. Идиотка!

– Позвольте! – тут же осадила его Ханако. – Не стоит называть так женщин.

Манера речи выдавала ее все сильнее. Казалось, что она пришла сюда вовсе не ради переговоров, а чтобы поссориться. Мэйтэй, как всегда, сидел, слушая их перепалку, как отшельник Тэккай, с любопытством наблюдающий петушиный бой.

Осознав наконец, что он не победит Ханако в обмене колкостями, хозяин замолчал. Но тут его словно осенило:

– Вы все утверждаете, будто Кангэцу влюбился в вашу дочь. А ведь, насколько я слышал, дело обстояло немного иначе… Верно, Мэйтэй? – с надеждой обернулся он к товарищу.

– Ага, Кангэцу, кажется, рассказывал, что ваша дочь заболела… и что-то бормотала в бреду, – осторожно поддакнул Мэйтэй.

– Глупости! Ничего такого не было! – отрезала госпожа Канэда, ее слова звучали четко и прямо.

– Однако сам Кангэцу уверял, что слышал это от жены одного доктора, – не сдавался хозяин.

– Ха! Так это моя уловка. Я нарочно попросила ее подогреть интерес Кангэцу, – торжествующе заявила Ханако.

– И что же, она согласилась на это? – изумился хозяин.

– Еще бы! Но, разумеется, не даром. Пришлось потратиться на то и се… – ответила та без тени смущения.

– Значит, вы твердо решили, что не уйдете отсюда, пока не выведаете о Кангэцу до последней детали? – Мэйтэй, видно, тоже начинал раздражаться и позволил себе непривычно резкий тон. – Тогда слушайте, – сказал он, повернувшись к хозяину. – Давай, Кусями, нечего увиливать. Мы же ведь ничего от этого не потеряем? Расскажем все, что знаем про Кангэцу, ничего страшного. Но только чтобы по порядку, ясно?

Ханако наконец-то успокоилась и с некоторой осторожностью задала первый вопрос. Теперь она снова заговорила вежливым тоном.

– Говорят, у Кангэцу-сана есть степень бакалавра наук. А чем именно он занимается?

– В аспирантуре занимается исследованием магнитного поля Земли, – серьезно ответил хозяин.

К несчастью, Ханако не поняла его слова и только протянула:

– А за такое дают докторскую степень?

– Что, без докторской степени он вам не нужен? – с оттенком недовольства переспросил хозяин.

– Простых бакалавров сколько угодно, – спокойно возразила Ханако.

Хозяин глянул на Мэйтэя и нахмурился еще сильнее.

– Станет он доктором или нет – мы поручиться не можем. Давайте лучше о чем-нибудь другом, – заметил Мэйтэй, тоже не в слишком хорошем настроении.

– В последнее время он тоже занимается этим… магнитным чем-то?

– Несколько дней назад он выступал в Обществе физиков с докладом о результатах исследования о механике повешения, – без задней мысли сказал хозяин.

– Фу, ну и странный же человек, повешением каким-то занимается! Да, так доктором ему точно не стать, – фыркнула Ханако.

– Если самому повеситься – тогда действительно трудно, а вот если речь идет о механике повешения, то доктором стать все-таки можно, – ответил хозяин.

– Да ну? – Ханако посмотрела на него, пытаясь прочитать его выражение лица.

К сожалению, она не понимала, что значит слово «механика», и потому не могла найти себе места. Однако спросить напрямую значило показать свое неведение, и ей ничего не оставалось, кроме как гадать по лицам собеседников. А лицо хозяина было мрачным.

– Может, он изучает еще что-нибудь, более понятное обычному человеку?

– Ну, как-то раз он написал работу о структурной стабильности желудей и о том, как это связано с движением небесных тел.

– Неужели желуди тоже изучают в университете? – удивилась Ханако.

– Ну, я человек посторонний. Но раз уж Кангэцу этим занимается, значит, в этом есть научная ценность, – невозмутимо отмахнулся Мэйтэй.

Поняв, что разговоры о науке ей не понять, Ханако решила поменять тему.

– К слову… Слышала, он под Новый год сломал два передних зуба, пока ел грибы?

– Да. В последний раз, когда мы встречались, там виднелись прилипшие кусочки моти, – оживился Мэйтэй, будто вопрос пришелся ему по душе.

– Ну и мерзость! Почему он не воспользовался зубочисткой?

– В следующий раз, как увижу, обязательно сделаю ему замечание, – хихикнул хозяин.

– Если зубы ломаются даже от грибов, значит, они совсем плохие. Как думаете?

– Здоровыми их не назовешь… правда, Мэйтэй?

– Да уж, хорошего мало, но в этом есть своя прелесть. И смешно, что он до сих пор их не вылечил. Кусочки моти все еще застревают. Удивительное зрелище, честное слово.

– У него что, нет денег на вставные зубы? Или просто по прихоти?

– Уж не беспокойтесь. Вряд ли он собирается всю жизнь зваться «Господином без двух передних зубов», – заметил Мэйтэй, веселясь все сильнее.

Тогда Ханако опять переменила тему:

– Может, у вас найдется письмо или открытка, написанная его рукой? Хотелось бы взглянуть.

– Открыток у меня много, вот, смотрите, – хозяин принес из кабинета три-четыре десятка.

– Зачем так много, мне бы только парочку…

– Тогда я сам подберу что-нибудь подходящее, – предложил Мэйтэй и протянул одну из открыток. – Вот эта хорошая.

– Ого, он еще и рисует? Неплохо, неплохо… Дайте взглянуть, – она посмотрела и вдруг воскликнула: – Ах, это же барсук! Почему из всего, что можно было нарисовать, он выбрал именно барсука? И удивительно, ведь прямо как настоящий!

– А вы текст прочитайте, – усмехнулся хозяин.

Ханако начала читать, словно кухарка, которой доверили газету:

«В канун старого Нового года горные барсуки устраивают праздник в саду и с воодушевлением пускаются в пляс. Они поют: “Ну-ка, приходи, Новый год, и возьми с собой красавицу Оояма Фуми!” – Суппоко-пон-но-пон».

– Что это такое? Он же просто издевается! – нахмурилась Ханако.

– А небесная нимфа вам не по душе? – Мэйтэй показал другую открытку. На ней небесная дева в перьях небесного одеяния играла на бива.

– У нее нос маловат, не находите?

– Ничуть, скорее средний. Лучше прочитайте текст, а не в нос вглядывайтесь.

Там было написано:

«Жил-был когда-то один астроном. И вот в одну ночь он, как всегда, поднялся на высокую башню, чтобы понаблюдать за звездами, и вдруг увидел прекрасную небесную нимфу. Она играла чарующую неземную мелодию, и астроном, позабыв о пронизывающем холоде, заслушался. Когда его нашли на следующее утро, его труп казался белым от инея. Старый лгун сказал, что это правда».

– Ну что за вздор? Ни смысла, ни толку! И это бакалавр? Ему бы хоть «Литературный клуб» почитать, глядишь, хоть польза была бы, – разозлилась Ханако, обрушившись на Кангэцу-куна.

Мэйтэй, подшучивая, протянул третью открытку:

– А что скажете про эту?

На этот раз на открытке был парусник, а под ним, как всегда, виднелась надпись.

«Шестнадцатилетняя девочка просыпается от крика ржанков на бурном берегу и плачет: она одна. Родители – на дне морском».

– Ну надо же, как красиво! Восхитительно, и ведь умеет писать! – воскликнула Ханако.

– Умеет, думаете?

– Еще бы. Можно спеть под сямисэн.

– Если можно, значит, дело настоящее. Ну а вот это как вам?

– Нет-нет, хватит, – остановила его Ханако. – Я уже поняла, что у него много талантов.

Похоже, Ханако решила, что задала все нужные вопросы о Кангэцу-куне. Она поднялась и сказала:

– Прошу прощения за столь назойливые расспросы. Только прошу вас, не говорите Кангэцу-сану о моем визите.

Выходило так: она непременно должна узнать все, что касается Кангэцу-куна, но обо всем, что касается ее самой, Кангэцу-кун знать не должен.

Мэйтэй и хозяин ответили рассеянным «да-да».

– Со временем я обязательно отблагодарю вас, – прибавила Ханако и ушла.

Как только хозяин и Мэйтэй, проводив ее, вернулись на место, Мэйтэй спросил:

– Это что было?

– И впрямь, что это было? – отозвался хозяин теми же словами.

Из внутренней комнаты донесся сдержанный смешок хозяйки, видно, та не выдержала.

Мэйтэй во весь голос крикнул:

– Госпожа, госпожа! К нам только что приходил подлинный образец заурядности! Но если заурядность достигает такого уровня, то она уже по-своему блистательна. Не стесняйтесь, смейтесь!

Хозяин недовольно сказал:

– Прежде всего, у нее лицо какое-то неприятное.

Мэйтэй тут же подхватил:

– Нос-то прямо в центре лица уселся и хитро важничает.

– И к тому же кривой!

– Да еще и немного с горбинкой. Оригинально, – смеялся Мэйтэй.

– Жалко ее мужа! У него жена с таким лицом, – добавил хозяин все с тем же раздражением.

– Ее лицо как непроданный товар из прошлого века, уже не нужный в следующем и выставленный в лавке на посмешище, – продолжал городить нелепости Мэйтэй.

В этот момент хозяйка вышла из внутренней комнаты и, как женщина, сделала замечание:

– Если вы продолжите ее ругать, то жена рикши опять все расскажет.

– Пусть рассказывает, ей только на пользу.

– Все-таки оскорблять кого-то из-за лица – слишком низко. Ведь никто не выбирает свой нос. И потом, речь ведь идет о женщине. Это уж слишком жестоко. – Она встала на защиту носа Ханако, а заодно и косвенно защитила собственную внешность.

– Жестоко? Ничуть. Это вовсе не женщина, а дура какая-то. Не так ли, Мэйтэй?

– Может, и дура, но зубы-то острые – изрядно тебя исцарапала, – усмехнулся тот.

– За кого она вообще меня принимает? Никакого уважения к учителю.

– Да хоть бы за соседского рикши. Чтобы такие люди уважали – нужно непременно быть доктором наук. А то ты такой недальновидный, что до сих пор не стал доктором. Правда ведь, госпожа? – И Мэйтэй, смеясь, взглянул на хозяйку.

– Да что вы, какой из него доктор, это невозможно, – даже жена согласилась.

– Еще посмотрим! Может, я и теперь стану доктором. Не смейте недооценивать! Ты, пожалуй, и не знаешь, что некий Исократ в Древней Греции в девяносто четыре года написал великий труд. А Софокл, когда потряс мир своим шедевром, был почти столетним стариком. Симонид сочинил изящные стихи в возрасте восьмидесяти. У меня ведь…

– Что за глупости! С вашей-то болезнью желудка разве живут так долго? – хозяйка уже подсчитала срок жизни мужа.

– Как грубо!.. Сходи-ка к Амаки-сану и спроси! Да ведь все из-за того, что ты меня заставляешь носить это мятое-премятое черное хаори и латаное-перелатаное кимоно – вот потому такая женщина и осмелилась высмеивать меня! С завтрашнего дня буду носить такие же вещи, как у Мэйтэя. Так что приготовь!

– Одежда как у Мэйтэя! Да у вас такого нет! Между прочим, Канэда-сан была вежлива с Мэйтэй-саном только из-за имени его дядюшки. Тут вовсе не в одежде дело, – ловко увернулась хозяйка, сняв с себя всякую ответственность.

Хозяин, услышав слово «дядя», вдруг словно вспомнил что-то и обратился к Мэйтэю:

– Слушай, я только сегодня впервые слышу, что у тебя есть дядя. Ты ведь ни разу о нем не упоминал. Он у тебя и вправду есть?

Мэйтэй, будто только этого и ждал, сразу ответил:

– Еще как есть. И этот дядя ужасно упрям. Тоже откуда-то из прошлого века.

– Ха-ха-ха, у вас всегда интересная точка зрения! А где он живет? – спросила хозяйка.

– В Сидзуоке. Да не просто живет – живет с самурайским пучком чонмагэ на голове! Об этом даже говорить страшно. Когда ему говорят надеть шапку, он гордо отвечает, что дожил до этого возраста, ни разу не почувствовав такой холод, чтобы понадобилась шапка! А если скажешь ему лечь и поспать, ведь холодно, он заявит, что человеку вполне достаточно четырех часов сна. Спать больше четырех часов – это уже роскошь. И потому встает еще до рассвета. А потом еще хвастается, что много лет тренировался, чтобы сократить свой сон до четырех часов. В молодости, как ни старался, все равно клонило в сон. Гордится тем, что теперь будто наконец достиг состояния свободы, когда может спать ровно столько, сколько хочет, и безмерно этому рад. Спать мало в шестьдесят семь – это ж само собой разумеется! Никакая это не тренировка, но он уверен, что добился всего силой воли и самодисциплиной. Ну и конечно, когда выходит из дома, непременно берет с собой веер с железными ребрами.

– А зачем?

– Да кто его знает! Просто носит. Может быть, вместо трости за него держится. Но вот недавно с этим случилась забавная история… – и, говоря это, Мэйтэй уже обратился к хозяйке.

– И что же? – отозвалась хозяйка.

– Так вот, этой весной вдруг получаю от него письмо: «Срочно пришли мне котелок и фрак». Я, конечно, удивился, написал ему письмо, чтобы уточнить, а он ответил, что ему для себя нужно. Двадцать третьего числа в Сидзуоке будет парад в честь победы, так что, говорит, к этому сроку обязательно достань. Но самым странным было то, что мне было велено купить на глаз котелок подходящего размера, размер фрака тоже примерно подобрать и заказать в «Даймару»…

– Постой, разве «Даймару» теперь и фраки шьет? – удивился хозяин.

– Да нет, он просто перепутал с «Сирокия», – сказал Мэйтэй.

– Но ведь на глаз-то все равно не подберешь?

– Вот в этом и весь дядя.

– Ну а что дальше?

– Ну а дальше? Пришлось наугад заказать и послать.

– Смотри-ка, ты тоже хорош! И успел?

– Ну, кое-как управился. Потом смотрю – в местной газете сообщают, что в тот день старик Макияма вдруг явился во фраке и, как всегда, со своим веером…

– Значит, с веером-то он все же не расстался.

– Ага. Я уж думаю: когда умрет, так в гроб к нему только веер и положить.

– Ну хоть котелок и фрак подошли, вот и славно.

– Ничего подобного! Я только порадовался, что все обошлось, как вдруг через время получаю посылку из Сидзуоки. Думаю: наверное, подарок в благодарность. Открыл – а там тот самый котелок! И записка при нем: «Несмотря на то что Вы настолько любезно приобрели сей котелок, он оказался мне немного великоват. Прошу вернуть его в магазин и попросить там уменьшить. Стоимость за переделку я вышлю Вам почтовым переводом».

– Какая промашка! – сказал хозяин, обрадовавшись, что в мире все-таки есть люди, еще более неосмотрительные, чем он сам. Потом он спросил: – Ну и что дальше?

– Да что уж там, ничего не поделаешь, пришлось принять и носить самому.

– Ту самую шляпу? – похихикал хозяин.

– Так этот человек – барон? – удивилась хозяйка.

– Кто-кто?

– Ну, ваш дядюшка, с железным веером.

– Да нет же, это просто китаист, в молодости в Сэйдо так увлекался неоконфуцианством, что даже теперь, когда вокруг одни электрические лампы, торжественно носит чонмагэ. Ничего не поделаешь, – говоря это, он поглаживал себя по подбородку.

– Но ты ведь только что сказал той женщине про барона Макияма.

– Да, так и сказали. Я сама слышала в гостиной, – подтвердила хозяйка, соглашаясь с хозяином.

– А, точно, – Мэйтэй захохотал. – Все это вранье. Если б у меня был дядюшка-барон, я бы давно уже стал директором какого-нибудь департамента! – Он произнес это с полным спокойствием.

– То-то я и подумал, что как-то странно. – Хозяин выглядел и радостным, и взволнованным.

– Ну и ну, как вы могли так врать! Вы, оказывается, мастер на выдумки, – искренне восхищается хозяйка.

– Я-то – дилетант, а вот та дама – профессионал.

– Вы и не думаете уступать.

– Но, сударыня, моя ложь – просто ложь, а ее – с умыслом, с расчетом. Это уже нечестно. Когда обман, рожденный обезьяньей хитростью, выдают за природное остроумие, даже бог комедии не сможет сдержать тяжелого вздоха.

– Не знаю, – протянул хозяин, потупив взгляд.

– Все одно и то же, – ответила, посмеиваясь, хозяйка.

Я до сих пор ни разу не заходил в переулок на той стороне. И, конечно, не видел усадьбу Канэда. Да даже услышал я об этом только сейчас. В доме хозяина ни разу не заходила речь о промышленниках, так что я, питающийся за его счет, не проявлял к ним ни малейшего интереса. Однако, только получив визит от Ханако и, хоть и издалека, выслушав ее рассказ, представив себе красоту ее дочери, вообразив богатство и власть, – я уже не могу вальяжно спать на веранде, как подобает коту. Более того, я невыразимо сочувствую Кангэцу-куну. Ханако уже подкупила жену профессора, жену рикши, да даже Тэнсёин, играющую на двухструнной цитре, разузнала о нем все, даже о недостающих передних зубах, а он только улыбается да поправляет шнурок на хаори. Как бы ни был он молод и неопытен, но для выпускника естественных наук это слишком уж бездарно. С другой стороны, перед нами дама, у которой на лице красуется настолько великолепный нос, – не каждому дано приблизиться к такой особе. Хозяин, конечно же, предпочтет остаться в стороне, а главное, он слишком беден. Такой Гудзэн Додзи, как Мэйтэй, хоть и не знает нужды в деньгах, вряд ли сможет помочь Кангэцу-куну. В итоге автора лекций о механике повешения остается только жалеть. Будет несправедливо, если даже я не рискну проникнуть во вражеский стан, чтобы разведать обстановку. Ведь я не простой кот – я живу в доме, где хозяин, прочитав Эпиктета, может швырнуть книгу об стол. Я не из тех глупых и бестолковых кошек, что бродят по свету.

Смелость совершить этот подвиг найдется в кончике моего хвоста. Я не обязан Кангэцу-куну никакими услугами, но дело тут не в порыве горячности ради одного человека. Если говорить высоким штилем, это благородный поступок, призванный воплотить в жизнь волю небес, любящих справедливость. Раз уж они без зазрения совести раструбили на весь свет историю с мостом Адзумабаси, раз уж подсылают под чужие крыши собак-шпионов и с гордостью распространяют среди знакомых полученные сведения, раз уж вербуют извозчиков, конюхов, бродяг, студенческих хулиганов, старух-однодневок, повитух, колдуний, массажистов и даже простаков, – чтобы досаждать полезным государству людям, не обращая внимания на последствия, – то и у кота есть свое достоинство.

К счастью, погода хорошая, хоть оттепель и доставляет некоторые неудобства, но ради дела я готов отдать и жизнь. Грязь на лапах, отпечатки цветущей сливы на веранде – это, конечно, может не понравиться кухарке, но для меня не проблема. Не откладывая на завтра, прямо сейчас отправлюсь в путь! Так я, полный решимости и отваги, бросился к кухне, но вдруг остановился: «Подожди-ка».

Я, кот, не только достиг вершин эволюции, но и по своему развитию не уступлю третьекласснику. Увы, только гортань у меня все еще устроена по-кошачьи – я не могу говорить человечьим языком. Даже если мне удастся пробраться в усадьбу Канэда и как следует разведать обстановку, я не смогу рассказать об этом Кангэцу-куну. Не смогу рассказать ни хозяину, ни Мэйтэю. А если не смогу – мои сведения все равно что алмаз, зарытый в земле: сколько ни свети солнце, он не заблестит. Подвиг окажется бесполезным. «Глупость какая! Может, и не стоит?» – стою у порога, раздумывая.

Но раз уж задумал, нечего бросать на полпути – это все равно что ждать ливня, который так и не пришел, а черные тучи ушли к соседям – как-то жалко, неловко. Ладно, если бы я был не прав, но если дело касается справедливости, человечности, то даже ценой напрасных усилий, даже ценой гибели – идти вперед – долг истинного мужчины. А коту несложно и потрудиться зря и испачкать лапы понапрасну.

Рожденный котом, я не могу говорить с Кангэцу-куном, Мэйтэем или Кусями на человеческом языке, но зато, если надо пробраться незамеченным, лучше меня никого не найти. Совершить то, что не под силу другим, – само по себе приятно. Если я один узнаю, что творится в доме Канэда, – это приятнее, чем если никто не узнает. Если я хотя бы дам им понять, что их секреты известны, – это уже приятно. Когда столько радостей поджидает на пути, как не пойти? Все-таки отправлюсь.

Когда я добрался до того переулка, то увидел, как и говорили, на углу возвышался западный особняк, занимавший пространство с таким видом, будто оно ему по праву принадлежит. «Наверное, и хозяин этого дома так же надменно себя ведет», – подумал я, проходя через ворота и разглядывая постройку. Никакого смысла в этой архитектуре не было – только двухэтажное здание, устремленное ввысь словно для того, чтобы запугивать прохожих. Наверное, это и есть то самое «заурядное», о котором говорил Мэйтэй.

Обойдя дом справа от парадного входа и пробравшись через кусты, я вышел к черному ходу. Кухня и впрямь была огромной – как минимум в десять раз просторнее, чем у хозяина. Все сияло чистотой и порядком – не уступит, пожалуй, даже кухне маркиза Окумы, о которой недавно так подробно писала газета «Ниппон симбун». «Вот это образцовая кухня», – подумал я, забираясь внутрь.

Смотрю – в небольшой комнате метров на шесть на земляном полу стоит жена рикши и, судя по всему, о чем-то горячо спорит с поваром и кучером. «Нехорошо это», – решил я и спрятался за водяной бочкой.

– А этот учитель, что ли, не знает имени нашего хозяина? – спрашивает повар.

– Да как же не знать-то! В наших краях не знать Канэда-сана – все равно что быть слепым и глухим, – отвечает личный рикша.

– Да уж, что взять с этого учителя, – говорит жена рикши. – Чудак он, кроме книг, ничего не знает. Если б хоть немного знал, кто такой наш хозяин, может, и испугался бы. Да нет, он даже возраст собственных детей не помнит!

– Даже Канэда-сана не боится, вот упрямый чурбан! – говорит кучер. – Ладно, не беда, давайте все вместе пригрозим ему как следует!

– Вот это правильно! – поддерживает повар. – Говорит, что у госпожи нос слишком большой, что лицо не нравится, – ну и наглость! А сам-то – рожа как у барсука из Имадо, а еще считает себя пупом земли!

– Да не только лицо, – вступает повар, – даже когда идет в баню с полотенцем через плечо, так важничает! Думает, нет на свете важнее его!

– Давайте все вместе подойдем к его забору и как следует отчитаем его!

– Он точно струхнет!

– Только показываться не надо. Госпожа велела: пусть только голос слышит, будем мешать ему заниматься, да еще подольше помучим.

– Понятно, – кивает жена рикши, готовая взять на себя треть ругательств.

«Ну да, с такими-то помощниками Кусями не поздоровится», – думаю я, проскользнув мимо них и пробираясь дальше в глубь дома.

Кошачьи лапы – как будто их и нет. Ни разу не случалось, чтобы они стучали неловко или громко. Ступаю, будто по воздуху, скольжу, как по облаку, бесшумно, как удар гонга в воде, невыразимо, как вкус дайго[38]. Мне нет дела ни до заурядного западного особняка, ни до образцовой кухни, ни до жены извозчика, ни до кучера Гонсукэ, ни до повара, ни до барышни, ни до кухарки, ни до госпожи Ханако, ни до ее супруга. Можно идти куда хочется, слушать что хочется, высовывать язык, вилять хвостом, топорщить усы – и возвращаться домой не спеша, в полной уверенности. В этом деле я – лучший во всей Японии. Иногда даже думаю: не унаследовал ли я кровь легендарного Нэкомата из старинных свитков?

Говорят, во лбу у жабы есть жемчужина, светящаяся в темноте. А в моем хвосте заключена не только вся мудрость синто и буддизма, любовь и бренность бытия, но и секретное семейное снадобье, позволяющее презирать весь человеческий род. Пройти незамеченным по коридорам дома Канэда для меня так же просто, как богатырю Ниосама раздавить токоротэн[39] ногой.

В этот момент я сам собой восхитился: «Все это благодаря моему хвосту, который я так берегу!» – и не смог устоять, чтобы не поклониться ему. «Да будет славен великий Хвост-даимёдзин! Пусть мое “нян” принесет мне удачу!» – решил я и слегка склонил голову, но что-то пошло не так. Надо поклониться именно хвосту, глядя на него. Я хотел выполнить все как полагается. Но попробовал повернуться – хвост тоже повернулся. Попробовал оглянуться, чуть не вывернул шею – хвост ускользнул вперед, сохраняя дистанцию. Неудивительно – это же священный предмет, в котором заключена вся вселенная! После семи с половиной кругов в побеге за хвостом я совсем выбился из сил и свалился на бок. Немного закружилась голова, и я не понимал, где нахожусь. «Да и ладно!» – решил я и принялся бродить наугад.

Из-за сёдзи донесся голос госпожи Ханако. «Вот она!» Я замер на месте, навострил уши, затаил дыхание.

– Ну и наглость! Учитель, а ведет себя как равный! – раздался ее пронзительный визг.

– Ну да, наглый тип. Стоит немного проучить его для острастки. В той школе ведь есть и наши соотечественники.

– Кто именно?

– Цуки Пиндзукэ и Фукути Кисяго. Попрошу их, чтобы они немного подразнили его.

Не знаю, откуда родом Канэда-сан, но, судя по всему, в его школе учились личности со странными именами. Я слегка удивился. Канэда продолжил:

– А он, случайно, не учитель английского?

– Да, по словам жены рикши, он специализируется на каком-то английском чтении.

– Ну и учитель, наверное, никудышный. – Я слегка впечатлился новому слову, хоть и не сильно. – Недавно я встретил Пиндзукэ, и он сказал: «В нашей школе есть один странный тип. Ученик спросил его, как будет “банча” по-английски, а он всерьез ответил: “savage tea”, “дикий чай”, получается. Теперь над ним смеются все учителя. Из-за таких, как он, страдают остальные». Думаю, это про него.

– Конечно про него! Только с его лицом можно сказать что-то подобное. Еще и усы отрастил, как будто это что-то значит.

– Мерзкий тип.

Если усы делают тебя мерзким, то, видимо, все кошки мерзкие.

– А еще этот Митэй или как его там – просто сумасшедший. Говорит, что его дядя – барон Макияма. С таким лицом? Не может быть.

– Ты слишком доверяешь словам людей, о которых ничего не знаешь.

– А вы слишком недоверчивы!

Он выглядел очень расстроенным.

Странно, но о Кангэцу-куне не было сказано ни слова. Либо обсуждение его личности закончилось до моего прихода, либо его уже сбросили со счетов и забыли. Это немного тревожит, но ничего не поделаешь.

Я немного постоял, и вдруг в комнате через коридор раздался звонок. Значит, там что-то происходит. «Не отставать!» – и я направился в ту сторону.

Подхожу ближе – и что же? Слышу в комнате женский голос. Он был удивительно похож на голос Ханако, и я предполагаю, что это ее дочь, из-за чьего голоса чуть не утопился Кангэцу-кун. Жаль, что сквозь сёдзи не разглядеть ее облик во всей красе. Не знаю, украшает ли ее лицо нос матери, но, судя по тому, что она говорит с громким сопением, можно предположить, что он тоже не лишен величественности.

Женщина без умолку болтала, но ответа я не слышал, – вероятно, это тот самый телефон, о котором столько говорят. Вот что она говорила:

– Ты из Ямато? Слушай, завтра приедем, так что приготовь трех перепелок, понял? Понял?.. Что значит «не понял»? Ах ты, бестолочь! Три перепелки, говорю!.. Как это «не могу»? Не может быть, чтобы не мог! Бери и делай!.. Ха-ха-ха, шутки шутишь?.. Какие еще шутки?! Не смеши меня! Да кто ты вообще такой? Чокити? Да какой там Чокити, мне не до него! Скажи, чтобы к телефону вышел Ками-сан!.. Что? Что ты сам все можешь объяснить? Да ты наглец! Знаешь ли ты, с кем разговариваешь? Я – Канэда!.. Ха-ха-ха, «хорошо знаю»? Да ты просто дурак!.. Канэда, говорю!.. Что?.. Благодарю за постоянное покровительство? Да что ты несешь?! Мне не нужны твои благодарности!.. Опять смеешься?! Ну и тупица!.. «Как скажете»?.. Если будешь так издеваться, я брошу трубку! Тебе это надо? Не жалко?.. Ну хоть что-нибудь скажи, а то не пойму!

Видимо, Чокити с той стороны уже бросил трубку – ответа нет. Леди пришла в ярость и со злости принялась трезвонить в колокольчик. Испуганный пекинес у ее ног внезапно залаял. «Тут не пошутишь», – подумал я и, не мешкая, спрыгнул вниз, прячась под полом веранды.

В этот момент раздались шаги в коридоре, и послышался скрип раздвигаемых сёдзи. «Кто-то идет». Я настороженно прислушался. Раздается голос, похожий на горничную:

– Барышня, господин и госпожа просят вас.

– Не знаю я ничего! – закричала барышня.

– Говорят, у них к вам дело.

– Отстань, говорю же, не знаю! – Она снова начала браниться.

– Говорят, дело касается Мидзусимы Кангэцу-сана, – горничная попыталась сгладить ситуацию.

– Кангэцу, Сюигэцу – мне все равно! Ненавижу! Морда лошадиная! – теперь она срывала гнев на бедном Кангэцу-куне, который в это время даже не подозревал, что его так «награждают».

– А когда это ты начала носить такую модную прическу?

Горничная сделала глубокий вдох и коротко ответила:

– Сегодня.

– Какая наглость! – И вот она снова ругается. – И еще в новом воротнике.

– Да, это вы мне подарили. Он очень красивый, и я боялась его надевать, но старый испачкался.

– Когда это я тебе его подарила?

– На Новый год вы ходили в магазин «Сирокия». На чайном фоне набивка в виде борцов сумо. Вы сказали, что он вас старит, и отдали его мне.

– Фу, как ужасно! Тебе идет, но смотреть противно.

– Благодарю вас, – улыбнулась горничная.

– Я не хвалю! Просто противно!

– Простите…

– Почему молчала, если тебе так идет? – горничная не ответила. – Если тебе идет, то и мне бы подошло! Зачем молчала?!

Я с интересом слушал, как развернется ситуация дальше, но тут из соседней комнаты раздался громкий голос Канэды-сана:

– Томико! Томико!

Барышне ничего не осталось, кроме как ответить: «Да!» – и выйти из телефонной комнаты. За ней побежал пекинес, чуть крупнее меня, с мордой, на которой глаза и рот будто стянулись в кучу.

А я, воспользовавшись моментом, на цыпочках пробрался обратно на улицу и поспешил домой к хозяину. Разведывательная миссия завершилась полным успехом!

Вернувшись домой, я вдруг почувствовал, будто с солнечного склона переместился в мрачную пещеру. Во время моей разведывательной миссии я был так увлечен происходящим, что не обращал внимания на обстановку, стены, раздвижные двери и бумажные перегородки. Но теперь, сравнивая это жилище с тем роскошным домом, я неожиданно почувствовал ностальгию по той самой «мещанской» обстановке. Вдруг мне показалось, что быть предпринимателем куда почетнее, чем учителем.

Мне стало как-то не по себе, и я, как обычно, обратился за советом к своему хвосту. Хвост, не задумываясь, подтвердил: «Именно так, именно так!» – и это было для меня знаком истины.

Заходя в комнату, я был удивлен: Мэйтэй еще не ушел, а пепельница, как улей, была забита окурками. Он, раскинув ноги, о чем-то оживленно рассказывал. И Кангэцу-кун уже пришел. Хозяин, подперев голову рукой, бездумно разглядывал потолок, проверяя, не протекает ли крыша. Все как всегда – собрание беззаботных мечтателей.

– Кангэцу, имя той дамы, которая упоминала тебя даже в бреду, тогда держалось в секрете, но теперь, наверное, можно и рассказать, – начал дразнить Мэйтэй.

– Если бы речь шла только обо мне, я бы не возражал, но это может причинить неудобства другой стороне, – ответил Кангэцу-кун.

– Все еще нельзя? – не унимался Мэйтэй.

– К тому же я дал слово жене профессора, – добавил Кангэцу-кун, как обычно, крутя шнурок от своего хаори. Шнурок был странного, фиолетового оттенка, какого не встретишь в продаже.

– Цвет-то у шнурка какой-то эпохи Тэмпо[40], – лениво заметил хозяин, не отрываясь от лежания. Ему была совершенно безразлична история с Канэдой.

– Да, точно! Совершенно не в духе эпохи русско-японской войны. Такой шнурок подошел бы разве что к боевому камзолу с гербом Аои да военному шлему. Говорят, Ода Нобунага, когда женился, завязывал волосы в пучок – наверняка использовал что-то подобное, – как обычно, растянул свою мысль Мэйтэй.

– На самом деле, этот шнурок принадлежал моему деду, он носил его во время похода на Тёсю, – серьезно ответил Кангэцу-кун.

– Ему в музей пора! Неприлично человеку, демонстрирующему механику повешения, доктору наук Кангэцу, ходить в таком наряде, как будто ты последний обнищавший самурай, – продолжал Мэйтэй.

– Возможно, вы и правы, но некоторые говорят, что этот шнурок мне очень идет, – скромно возразил Кангэцу-кун.

– Кто тебе это сказал? У него нет никакого вкуса! – громко воскликнул хозяин, перевернувшись на другой бок.

– Вы не знаете этого человека…

– И что с того? Кто это?

– Одна дама…

– Ха-ха-ха! Ну и эстет! Дай-ка угадаю: это та самая дама, что звала тебя со дна реки Сумида? Почему бы не надеть это хаори и не повторить попытку? – внезапно встрял Мэйтэй.

– Хе-хе-хе, теперь меня уже не зовут со дна реки. Теперь я нахожусь в чистом и светлом мире, в направлении, противоположном сырости… – начал Кангэцу-кун.

– Вряд ли этот мир так уж чист, если в нем бродит этот ядовито-красный нос, – встрял Мэйтэй.

– А? – удивился Кангэцу-кун.

– Только что к нам нагрянул такой нос из соседнего переулка. Мы были просто шокированы, не так ли, Кусями?

– Угу. – Хозяин, не вставая с места, отпил чаю.

– А кто это – «нос»? – спросил Кангэцу-кун.

– Матушка твоей возлюбленной, вечно юной дамы, – пояснил хозяин.

– Ах вот оно что…

– Жена Канэды пришла сюда, чтобы расспросить о тебе, – серьезно добавил хозяин, наблюдая за реакцией Кангэцу-куна: удивится он, обрадуется или смутится? Но Кангэцу-кун остался невозмутим. Как всегда, спокойно крутя фиолетовый шнурок, он сказал:

– Наверное, она просит отдать меня за ее дочь?

– Вот тут ты ошибся! Эта самая матушка – великая обладательница того самого носа… – начал было Мэйтэй, но хозяин перебил:

– Слушай, я, с тех пор как увидел тот нос, пытаюсь сочинить эпиграмму.

Из соседней комнаты послышался сдержанный смех жены.

– Ну и спокойствие у тебя, – удивился Мэйтэй. – Получилось что-нибудь?

– Немного. Первая строка: «На этом лице – праздник носа»…

– А дальше?

– «Этому носу – божеское вино».

– А третья строка?

– Пока только это придумал.

– Забавно, – улыбнулся Кангэцу-кун.

– Можно добавить: «Две ноздри – таинственная глубина», – предложил Мэйтэй.

– Или: «В глубине – ни волоска», – подхватил Кангэцу-кун.

Тут за забором послышались голоса: «Барсук из Имадо! Барсук из Имадо!»

Хозяин и Мэйтэй удивились и выглянули через щель в заборе, но услышали только смех и удаляющиеся шаги.

– Что это за «Барсук из Имадо»? – поинтересовался Мэйтэй.

– Понятия не имею, – ответил хозяин.

– Звучит бодро, – заметил Кангэцу-кун.

Мэйтэй вдруг вскочил, будто что-то вспомнив:

– Я годами пишу работу о носах с эстетической точки зрения! Позвольте мне раскрыть некоторые аспекты моего исследования и утомить ваш слух, господа!

Хозяин от неожиданности растерянно уставился на Мэйтэя и молчал. Кангэцу-кун тихо пробормотал:

– Хотелось бы послушать.

– Я долго исследовал происхождение носа, но так и не смог точно установить его истоки, – начал Мэйтэй. – Первый вопрос: если рассматривать нос как практический инструмент, зачем ему две ноздри? Совершенно необязательно, чтобы он так резко выступал вперед. Но почему же он постепенно принял такой вид? – Мэйтэй потянул себя за нос, демонстрируя.

– Да он у тебя и не так уж сильно выступает, – честно заметил хозяин.

– В любом случае он не впалый, – парировал Мэйтэй. – Чтобы избежать недоразумений, заранее предупреждаю: не стоит путать его с двумя дырками. По моему скромному мнению, развитие носа – это результат накопления мелких действий, а именно: сморкания.

– Истинно так, – снова вставил хозяин.

– Как вы знаете, когда человек сморкается, он обязательно берется за нос. Если постоянно стимулировать эту область, то, согласно основным принципам теории эволюции, она начинает развиваться непропорционально остальным частям тела. Кожа грубеет, мягкие ткани постепенно твердеют и, в конце концов, костенеют.

– Это уже слишком… – возразил Кангэцу-кун, как истинный ученый. – Не может же мягкая ткань так легко превратиться в кость!

Мэйтэй, не моргнув глазом, продолжил свои рассуждения.

– Ваши сомнения вполне обоснованы, но факты говорят сами за себя: кость есть, и с этим ничего не поделаешь, – продолжал Мэйтэй. – Кость уже сформировалась. Но даже с костью нос продолжает производить слизь. А если есть слизь, ее нужно высмаркивать. От этого постоянного воздействия кость по бокам стачивается, и нос становится тонким и высоким – поистине ужасающий процесс! Как капля воды точит камень, как голова скульптуры Биндзуру сама начинает светиться, как непостижимое становится очевидным – так и носовая перегородка уплотняется и твердеет.

– Но у тебя нос скорее пухлый, – заметил хозяин.

– Я не стану защищать собственный нос, чтобы не быть предвзятым, – парировал Мэйтэй. – Но вот нос той самой матушки Канэды – это поистине уникальное, величайшее в мире творение, и я хотел бы представить его вашему вниманию, господа.

Кангэцу-кун невольно вздрогнул: «Брр!»

– Однако, когда что-то достигает крайности, это, безусловно, впечатляет, но одновременно и пугает, – продолжил Мэйтэй. – Например, переносица у нее великолепна, но слишком уж резкая. Даже у великих людей прошлого – Сократа, Голдсмита или Теккерея – носы, возможно, не идеальны, но в их несовершенстве есть свое очарование. Видимо, ценность носа не в его величии, а в его уникальности. Как говорится в поговорке: «Лучше пирожок, чем нос». С эстетической точки зрения, пожалуй, мой нос – самая что ни на есть золотая середина.

Кангэцу-кун и хозяин рассмеялись: «Хе-хе-хе!» Мэйтэй тоже весело засмеялся.

– Итак, как я только что поведал…

– «Поведал» – это звучит как лекция какого-нибудь заурядного проповедника, – перебил Кангэцу-кун, мстя за прошлый раз.

– Что ж, тогда, пожалуй, протрем глаза и начнем сначала! Ладно, теперь я хотел бы сказать пару слов о соотношении носа и лица. Если рассматривать нос сам по себе, вне контекста, то нос той самой матушки Канэды – это шедевр, который нестыдно выставить на любой выставке, даже на вершине Курама! Он, несомненно, заслужил бы первый приз. Но, увы, этот нос возник без всякого согласования с глазами, ртом и прочими «господами» на лице. Нос Юлия Цезаря, безусловно, впечатляет. Но представьте, что произойдет, если мы отрежем его и прилепим на морду нашего домашнего кота? Как говорится, кошачий лоб – место не самое просторное. Героический нос, возвышающийся на крошечной кошачьей мордочке, будет выглядеть так же неуместно, как если бы мы поставили Большого Будду из Нары на доску для го. Полное отсутствие пропорций и красоты! Нос матушки Канэды, без сомнения, такой же величественный и внушительный, как у Цезаря. Но что можно сказать о ее лице? Конечно, оно не такое убогое, как у нашего кота, но все же… Брови сходятся к переносице восьмеркой, а глаза узкие и прищуренные, как у черепахи с эпилепсией. Разве не приходится признать, что при таком лице и такой переносице остается только посетовать?

Как только Мэйтэй сделал небольшую паузу, сзади послышался голос:

– Он все еще говорит о носах! Ну и упрямство!

– Это жена рикши, – пояснил хозяин.

Мэйтэй, не смущаясь, продолжил:

– К моей великой чести, я обнаружил, что у меня появилась неожиданная слушательница противоположного пола! – воскликнул Мэйтэй. – Особенно приятно, что ее нежный, мелодичный голосок добавил изюминку в мою суховатую лекцию. Я постараюсь говорить как можно проще, чтобы не потерять внимания настолько очаровательной аудитории. Однако теперь мы переходим к некоторым вопросам механики, и, боюсь, дамам может быть сложновато. Прошу вас, терпите!

Кангэцу-кун усмехнулся, услышав слово «механика».

– Я хочу доказать, что этот нос и это лицо совершенно не гармонируют друг с другом, – продолжил Мэйтэй. – Они нарушают золотое сечение Цейзинга. Сейчас я строго выведу это из формул механики. Итак, обозначим: H – высота носа, α – угол между плоскостью носа и плоскостью лица, W – вес носа. Понятно пока что?

– Ничего не понятно, – буркнул хозяин.

– А ты, Кангэцу?

– Честно говоря, мне тоже не совсем ясно, – признался Кангэцу-кун.

– Вот это проблема! – Мэйтэй развел руками. – Ну ладно еще Кусями, но ты-то, как физик, должен понять! Ведь это основа моей лекции. Если пропустить формулы, весь смысл теряется… Ладно, придется ограничиться выводами.

– Как, выводы есть? – удивленно спросил хозяин.

– Ну конечно есть! – воскликнул Мэйтэй. – Лекция без выводов – все равно что обед без десерта! Слушайте внимательно, господа, сейчас будет самое главное! Итак, если проанализировать приведенные выше формулы с учетом теорий Вирхова и Вайсмана, то наследственность врожденных форм, безусловно, должна признаваться. Кроме того, психические особенности, связанные с этими формами, хотя и существуют авторитетные мнения, что приобретенные признаки не наследуются, все же в определенной степени должны считаться неизбежным следствием. Таким образом, можно предположить, что у ребенка, рожденного от обладателя настолько несоразмерного носа, сам нос будет иметь какие-то отклонения. Кангэцу, возможно, еще не замечает ничего особенного в носу дочери Канэды – она молода, но такие наследственные признаки могут долго оставаться скрытыми. И кто знает, когда под влиянием резкой смены климата этот нос внезапно разрастется до размеров носа ее матери? Поэтому, основываясь на научных доказательствах, я советую отказаться от этого брака. Думаю, наш хозяин и даже его кот со мной согласятся!

Хозяин наконец приподнялся и с жаром заявил:

– Разумеется! Кто станет брать в жены дочь такой особы? Кангэцу, не делай этого!

Я тоже решил выразить свое одобрение и мяукнул пару раз: «Мя-у! Мя-у!» Кангэцу-кун, однако, остался спокойным:

– Если вы все так считаете, я готов отказаться. Но если она из-за этого заболеет, мне будет стыдно…

– Ха-ха-ха! Так это из-за чувства вины? – рассмеялся Мэйтэй. И только хозяин отреагировал серьезно:

– Да что ты несешь?! Ее дочь точно не будет хорошей женой! Она с первого же визита попыталась меня унизить. Наглая девица!

В этот момент за забором снова послышались голоса. Четверо-пятеро человек громко смеялись:

– Ха-ха-ха-ха!

Кто-то заорал:

– Горделивый лентяй!

Другой добавил:

– Не хочешь переехать в дом побольше?

Еще один голос крикнул:

– Жалко тебя, но сколько ни важничай – все равно ты лишь трус!

Хозяин вышел на веранду и крикнул в ответ, не желая уступать:

– Да замолчите вы! Зачем специально приходите под забор и орете?

В ответ раздался хохот:

– Ха-ха-ха-ха! Дикий чай! Дикий чай!

Хозяин, окончательно выведенный из себя, вскочил, схватил трость и выбежал на улицу. Мэйтэй захлопал в ладоши:

– Замечательно! Ну, давай, давай!

Кангэцу-кун, теребя шнурок от хаори, лишь усмехнулся.

Я последовал за хозяином и выглянул через дыру в заборе. Он стоял посреди улицы, без толку тыча тростью в воздух. Вокруг не было ни души.