В начале года мне удалось немного прославиться, и я рад, что теперь у меня, простого кота, есть чем похвастаться.

В новогоднее утро мой хозяин получил открытку. Поздравление от приятеля, какого-то художника; верх был раскрашен красным, нижняя часть – темно-зеленым, а в центре пастелью было изображено животное, лежащее на лапах. Хозяин долго изучал картинку в своем кабинете: и так ее клал, и сяк ей любовался, приговаривая: «Какой прекрасный цвет!» Я даже успел подумать: «Хватит! Навосхищался уже», но он все еще вертел ее в руках и рассматривал. Поворачиваясь то влево, то вправо, он вытягивал руки и разглядывал открытку, словно старик – книгу по гаданиям. А потом подносил ее к окну, чуть ли не утыкаясь носом, и смотрел на свет. Я чувствовал, как тряслись его колени, и думал: «Скорее бы он закончил, иначе еще свалюсь». Наконец, тряска прекратилась, и хозяин вдруг тихо спросил: «Да что же здесь нарисовано?» Кажется, его восхищали выбранные художником краски, но куда сильнее волновал вопрос, что за животное тот изобразил. «Неужели такой непонятный рисунок?» – подумал я и, вальяжно приоткрыв сонные глаза, с невозмутимым видом посмотрел на открытку – без сомнений, там был нарисован я. Вряд ли тот художник пытался подражать Андреа дель Сарто, как мой хозяин, однако, поскольку он был настоящим живописцем, смог точно передать мои черты и цвет шерстки. Любой поймет, что это кот. Рисунок настолько искусный, что если вы хоть немного разбираетесь в живописи, то определенно узнаете в этом коте меня. Мне жаль людей, которые не видят настолько очевидную вещь. Если бы я мог, я бы сказал ему, что это мой портрет. Пускай он не поймет, что там изображен я, но пусть до него дойдет хотя бы то, что на открытке нарисован кот. Однако люди – существа, не благословленные возможностью понимать кошачий язык. Поэтому, к сожалению, я не смог ничем помочь ему.

Я бы хотел обратить внимание читателей на то, что издавна люди говорят о нас, кошках, пренебрежительно и по привычке оценивают меня таким же образом. Среди учителей и им подобных, что вечно ходят с высокомерным выражением лица, не замечая собственного невежества, широко распространенное мнение, что коровы и лошади сотворены из отходов, оставшихся после создания человека, а коты сделаны из коровьего и лошадиного навоза. Со стороны все это кажется нелепостью, ведь даже кошку тяп-ляп не создашь. Для обывателя мы все на одну морду, равно одинаковые, и ни одна кошка не имеет каких-либо отличительных черт. Однако если познакомиться с миром кошек поближе, то станет ясно, что кошки – существа сложные, и наше разнообразие даже можно охарактеризовать поговоркой, применимой обычно к людям: «Сколько голов – столько и умов». И глаза, и нос, и шерсть, и даже походка у каждого свои. Вы не найдете кошек с одинаковой длиной усов, положением ушей или идентичными хвостами. Что ни возьми: красоту или уродство, симпатию или антипатию, изящество или грубость – во всех характеристиках видишь бескрайнее разнообразие. Но, к сожалению, несмотря на все эти предельно очевидные различия, люди никак не могут отличить меня от других котов не то что по характеру, а даже по внешности. Конечно, ведь люди постоянно думают о росте, прогрессе или о чем-то таком, отчего их глаза постоянно направлены ввысь.

Издревле говорят: «Рыбак рыбака видит издалека». И то верно: продавца моти[7] поймет только продавец моти, а в кошачьих делах нет никого лучше кота. И какого бы прогресса ни достиг человек, нас ему никогда не понять. Тем более, честно говоря, люди не так умны, как им кажется. А уж о таких скупых на сострадание людях, как мой хозяин, и говорить не приходится, ведь он даже не осознает, что основное условие любви – полное взаимопонимание. А он заперся в своем кабинете, как рак-отшельник, и даже словом с внешним миром не обмолвился. Еще потом притворяется, что знает все на свете. А свидетельство тому, что он не отягощен философской мыслью, – та же открытка: он ведь даже не понял, что держит мой портрет, и лишь глупо отметил: «Наступил второй год войны с Россией. Должно быть, это медведь».

Пока я дремал на коленях хозяина и размышлял об этом всем, кухарка принесла вторую открытку. На той уже были импортные печати в виде четырех котов, сидящих за столом. В их лапах я увидел чернильные перья, а перед ними лежали раскрытые книги, – словом, они учились. А еще один отплясывал европейский вариант танца «Кошка в юкатах»[8] на углу стола. Вверху открытки черной японской тушью было написано «Ваш покорный слуга кот», а с правой стороны красовалось хокку:

Открытку прислал бывший ученик, и любой бы быстро понял, что на ней изображено, но не мой невнимательный хозяин. Так ничего и не осознав, он в замешательстве склонил голову и пробормотал себе под нос: «Разве сейчас год кошки?» Видимо, до него все еще не дошло, насколько я знаменит.

Спустя еще немного времени кухарка принесла третью открытку, на этот раз без картинки. На ней было написано «С Новым годом!», а сбоку виднелась приписка: «Прошу меня извинить, если Вас не затруднит, не могли бы Вы передать наилучшие пожелания и Вашему коту». Такое очевидное упоминание моей персоны не мог не заметить даже невнимательный хозяин. Он взглянул на меня, и в его глазах я прочел некоторое уважение. «А чего бы ему не зауважать меня, – подумал я, – ведь, если уж на то пошло, то именно благодаря мне непризнанный ранее учитель внезапно предстал с новой для всех стороны».

Внезапно заскрипела калитка. Наверное, в гости кто-то пришел. Пусть его встретит кухарка. Я решил, что буду выходить только тогда, когда приходит Умэко из закусочной, поэтому преспокойно продолжал лежать на коленях хозяина. А он все смотрел в сторону гостиной с таким беспокойством, будто к нам ворвался ростовщик. Казалось, он не хотел принимать гостей и пить с ними саке. Если бы у человека была только эта странность, то было бы замечательно. Тогда хозяин мог бы просто раньше уйти из дома – и дело с концом. Но у него не хватит на это смелости: вот она – натура рака-отшельника. Через пару минут зашла кухарка и объявила: «К вам прибыл Кангэцу-сан». Этот Кангэцу-кун, кажется, был учеником хозяина, из тех, что после окончания школы во всем превзошли своего учителя. Почему-то он частенько заглядывает в гости к хозяину. Придет, перечислит все свои проблемы: есть ли женщины, которые его любят, интересна ли, скучна ли жизнь, – и уйдет восвояси. Никак не пойму, зачем он говорит о подобных вещах такому сухарю, как мой хозяин, но тем забавнее наблюдать, как мой рак-отшельник слушает его рассуждения и время от времени кивает в знак согласия.

– Давно не навещал вас. По правде сказать, в последние дни перед Новым годом у меня было много дел. Я все думал зайти, но как-то не проходил мимо ваших краев, – закручивая пальцами узелок от хаори, произнес Кангэцу-кун, словно намекая на что-то.

– И где же вы были? – поинтересовался хозяин и с важным видом начал теребить свой рукав от черного хаори с фамильным гербом. Его хаори было хлопчатобумажным, из-под коротких рукавов на целых пятнадцать миллиметров выглядывало шелковое кимоно.

– Хе-хе-хе, да все в других местах, – засмеялся Кангэцу-кун, демонстрируя отколотый передний зуб.

– А что с зубом? – сменил тему хозяин.

– А, ел кое-где древесные грибы.

– Что ел?

– Ну грибы. Укусил один – хрясь, и зуб откололся.

– Ох, уже зубы о грибы ломаешь. Ты ведь как старик! Тема для хокку, наверное, неплохая, но для свидания совсем никудышная! – проворчал хозяин, легонько похлопывая меня по голове.

– А, это тот самый кот? Ну и разжирел он, теперь не уступит даже коту рикши. Хорош! – стал нахваливать меня Кангэцу-кун.

– Да, за последнее время он так вырос, – с самодовольным видом отвечал хозяин, похлопывая меня по голове. Хвалебные речи вызвали прилив гордости, но голова все же немного побаливала.

– Я вот позавчера вечером на концерте играл, – снова начал Кангэцу-кун.

– Где?

– Да вам лучше не знать. Было приятно – три скрипки под аккомпанемент пианино. С тремя скрипками плохая игра кажется хорошей. На двух играли женщины, а я присоединился. Я даже подумал, что у нас вышло неплохо.

– Хм, а что за женщины? – не без доли зависти спросил хозяин.

Он все время выглядел так, будто ему все равно, однако в действительности никогда не был равнодушен к женщинам. Давным-давно он прочитал какой-то западный роман, в котором мужчина влюблялся в каждую женщину, с которой сталкивался, выходя на улицу. В ответ на реплику: «Если посчитать, то он влюблялся ни много ни мало в семьдесят процентов всех женщин» – хозяин восхитился. «А ведь правда!» Вот такого рода он человек. Я, как кот, все никак не пойму, почему хозяин, будучи таким распутным, ведет отшельнический образ жизни? Кто-то говорит, что из-за несчастной любви. Кто-то винит несварение. А другие вообще считают причиной его бедность и малодушие. Как бы то ни было, все это неважно, ведь мы говорим не о человеке, влияющем на историю периода Мэйдзи[9]. Самое главное, что учитель расспрашивал Кангэцу-куна о его пассиях с завистью.

Тем временем гость с занятным видом взял палочками закуску камабоко[10] и с удовольствием впился в нее остатками зубов. Я заволновался, не обломит ли он еще один, но на этот раз все обошлось.

– Ну это молодые барышни из благородных семей. Вы их не знаете, – ответил он безучастно.

– На-а-адо… – протянул хозяин, а оставшееся «же» произнес про себя.

Кангэцу-кун, по-видимому, решил, что сейчас самое время, и предложил:

– Какая хорошая погода! Если вы сейчас свободны, не хотите прогуляться вместе? В городе гуляния – Порт-Артур пал.

По лицу хозяина я понял, что те женщины интересовали его куда больше падения Порт-Артура. Немного поразмыслив, он все-таки решился:

– Ну что же, пойдем.

Прямо поверх черного хлопкового хаори с гербами он накинул кимоно из ваты юкицумуги[11]. Это кимоно, которому шел двадцать первый год, ему подарил брат. Какой бы прочной ни была ткань, спустя столько лет она теряет свои свойства. Местами она истончилась настолько, что, если посмотреть на свет, увидишь дырочки от швов заплатки, пришитой с изнанки. Хозяин носил это кимоно по поводу и без, не меняя повседневную одежду на праздничную. Когда ему нужно было куда-нибудь выйти, он засовывал руку за пазуху, вставал и шел в чем был. Я так и не понял, то ли у него не было другой одежды, то ли была, но он считал переодевание весьма хлопотным неподходящим занятием и оттого не носил ее. Но, думается мне, вряд ли он вел себя так из-за несчастной любви.

Когда хозяин с гостем ушли, на тарелке остался недоеденный кусочек камабоко Кангэцу-куна. Я набрался наглости и с большим удовольствием съел его. В тот момент мне казалось, что я был не просто котом. Я будто в полной мере обладал всеми талантами новых котов времен Момокавы Дзёэн[12] или воровавшей золотых рыбок кошки Томаса Грея[13]. Но, конечно, такие коты, как Куро, не в счет. Казалось, вряд ли кто-нибудь мог осудить меня за этот кусочек. К тому же не только наше кошачье племя имеет привычку перекусывать украдкой, чтобы никто не заметил. Иной раз, пока хозяйки нет дома, наша кухарка стащит сладость вроде моти, попробует, а потом остановиться не может. Да и не только кухарка. Даже хозяйские дети грешат этим, хотя хозяйка везде рассказывает, какие у нее порядочные девочки. Буквально неделю назад произошел подобный случай. Девочки проснулись ужасно рано и, пока хозяева еще спали, пришли на кухню и уселись за стол друг напротив друга. На столе с прошлого дня осталась сахарница с ложкой: в семье есть привычка начинать завтрак с посыпанного сахаром хлеба. В этот раз некому было поделить для них сахар на равные порции, и старшая зачерпнула его ложкой прямо из сахарницы и насыпала себе в тарелку. За ней повторила младшая. Тогда они злобно переглянулись, и старшая снова взяла ложку, с горкой зачерпнула сахар и насыпала себе в тарелку. Вторая сразу сделала то же самое. Старшая сестра опять зачерпнула сахар. Чтобы не отставать, младшая тоже добавила ложку сахара в тарелку. Только старшая протягивала руки к сахарнице, а младшая тут как тут. Спустя пару минут на тарелках возникли горки сахара, а сахарница опустела. Тогда хозяин вышел из спальни, протирая сонные глаза, и пересыпал сахар обратно в сахарницу. Наблюдая за этой картиной, я подумал: «Может быть, в идее справедливости, основанной на эгоизме, люди и преуспели больше, чем кошки, однако вот в мудрости они явно нам уступают. Чем насыпать горки, лучше бы они побыстрее слизали этот сахар». Но, поскольку они все равно бы меня не поняли, я, как всегда, только молча лежал на кадушке с рисом и с сожалением наблюдал за людьми.

Не припомню, куда пошли гулять хозяин с гостем, но они вернулись поздно ночью, и только к девяти часам утра хозяин вышел к столу. Я, как обычно, наблюдал за ним с кадушки риса, а тот молча ел суп дзони[14] с рисовыми лепешками. Одна миска за другой. Маленьких рисовых шариков он съел разом шесть или семь штук и, оставив последний в пиале, отложил палочки, мол, наелся. Если бы какой-нибудь другой член семьи так капризничал, хозяин бы обязательно отчитал его. Но сейчас он, злоупотребляя своим авторитетом, лишь безынтересно глядел на подгоревшие рисовые шарики, плавающие в мутном бульоне. Хозяйка достала амилазу из стенного шкафчика и поставила ее на стол.

– Не помогает она. Не буду пить.

– Но ведь сегодня вы съели много крахмала, а с крахмалом она, я слышала, как раз помогает. Может, все-таки примете? – уговаривала жена.

– С крахмалом или без, все равно не помогает, – упрямился хозяин.

– Такой непостоянный! – словно про себя высказала хозяйка.

– Это не я непостоянный, а лекарство не действует.

– Разве недавно вы не пили его каждый день, повторяя, что оно хорошее?

– На днях оно работало, а теперь вот перестало! – ответил он.

– Если вы то пьете, то бросаете, то не надейтесь, что лекарство сработает, каким бы эффективным оно ни было. Наберитесь терпения, ведь расстройство желудка не как другие болезни – так просто не лечится, – с настойчивым взглядом хозяйка посмотрела на кухарку с подносом в руках.

– Это абсолютная правда! Если не попробуете, ни за что не поймете, действует лекарство или нет. – Та охотно встала на сторону хозяйки.

– Да все равно. Сказал, не буду пить, значит, не буду! Что вы, бабы, вообще смыслите в этом? Помолчали бы!

– Пусть я буду бабой, – хозяйка сунула амилазу под нос мужу. Она явно хотела переубедить его. Он только молча встал и ушел к себе в кабинет. Женщины переглянулись и ехидно рассмеялись.

Чтобы не испытывать на себе раздражение хозяина, я не побрел за ним, а тихонько обошел дом со стороны сада, поднялся на веранду и заглянул в кабинет через щель от сёдзи[15]. Хозяин открыл книгу за авторством, кажется, Эпиктета и глядел в нее. Если хозяин и в этот раз понял, что там написано, то он действительно умный человек! Спустя несколько минут он с шумом швырнул книжку на стол. Как я и предполагал. Я внимательно следил за тем, как он достал свой дневник и записал:

«Гулял с Кангэцу по району Нэдзу, Уэно, Икэнохата и в окрестностях Канды. Перед чайным домиком на Икэнохате гейша в новогоднем кимоно с узорами на подоле играла в волан. Костюм у нее красивый, но лицо страшное, чем-то похожее на моего кота».

Но ведь не было нужды в качестве дурного примера приводить именно меня. Если бы я пошел в «Китадоко» и побрился, то стал бы похож на человека. Люди слишком много о себе мнят – в этом-то вся беда.

«Завернув за угол лавки “Хотан”, мы снова наткнулись на гейшу. Рослая, с красивыми покатыми плечами, изящно сложенная женщина во всем своем благородстве. В кимоно бледно-лилового цвета она выглядела очень элегантно. Оголив свои белые зубы в улыбке, она проговорила:

– Ген-тян, вчера вечером… просто уж очень занята была.

Голос у нее охрип и казался таким изношенным, как у бродячей вороны, резко снижая все впечатление от прекрасной фигуры. Я даже не стал оглядываться, чтобы узнать, кто такой этот “Ген-тян”, и, не вынимая рук из-за пазухи, свернул на дорогу в сторону Онаримити. Кангэцу, казалось, нервничал».

Нет ничего более трудного для понимания, чем человеческая душа. Вот, скажем, что сейчас на уме у моего хозяина? Сердится? Рад? Или в отчаянии ищет последнее утешение в трудах философов? Никак не пойму, он то ли с презрением смотрит на мир, то ли жаждет с ним общения; то ли кипит от злости из-за какой-то глупости, то ли замыслил отрешиться от всего мирского. Словом – совершенно непостижим.

С нами, котами, все куда проще. Хотим есть – едим. Хотим спать – спим. Если же злы, то гневаемся от всей души. Плачем – да обязательно так, что душа наизнанку. И уж, конечно, не ведем никаких бесполезных дневников, ведь в них нет необходимости. Таким людям, как мой хозяин, ведущим двойную жизнь, может, дневники и нужны, чтобы хотя бы там раскрыть свое истинное лицо, спрятанное глубоко внутри. Но нам, котам, достаточно того, что каждый наш шаг, каждый вдох, каждая естественная нужда – все это и есть откровеннейший дневник. Так что тратить силы на писанину, чтобы сохранить свою подлинную сущность, для нас просто ни к чему. Лучше использовать это время с пользой, например, понежиться на веранде.

«Вечером мы поужинали в маленьком ресторанчике в Канда. Впервые за долгое время выпил пару чарок настоящего саке “Масамунэ”, и наутро желудок чувствует себя отлично. От несварения лучше всего помогает, пожалуй, только вечернее саке. А вот амилаза эта – полнейшая бессмыслица. Кто бы что ни говорил – не помогает она, и все тут».

Что-то хозяин чересчур ругается на амилазу, будто сам на себя бранится. Все никак не может успокоиться. Видимо, для этого-то и нужны человеческие дневники.

«На днях А заявил, что если перестать завтракать, то желудок будет работать лучше. Пару дней пропускал завтрак. В итоге в животе только урчало страшно, а толку никакого.

B посоветовал отказаться от солений. По его теории, любое заболевание желудка начинается именно из-за них. Стоит прекратить есть соленое – корень недуга тут же иссякнет, поэтому и выздоровление станет неминуемо. Я честно неделю не прикасался к соленьям, но эффекта не было, и недавно снова стал их есть.

Потом я услышал от С, что поможет только массаж живота. Но не простой. Если пройти курс массажа “Минагава” по древнему методу, то полностью излечишь большинство недугов желудка. Мол, даже сам Ясуи Соккэн[16] был большим поклонником. А уж раз такой известный герой, как Сакамото Рёма, по словам С, периодически прибегал к такому виду лечения, то и мне грех не попробовать. Недолго думая, я отправился в район Каминэгиси. Но, скажу я вам, то был не массаж, а сплошная пытка. Мне говорили: “Кости не разомнешь, не выздоровеешь”, “Пока внутренности вверх дном не перевернем – не вылечим!” Помяли меня там знатно, потом целый день казалось, что мышцы ватные, будто я впал в летаргический сон. Второй раз я такого не перенесу.

А вот A-кун утверждает: “Никакой твердой пищи!” Что ж, решил я день провести на одном молоке. Но желудок урчал так, что я не мог заснуть всю ночь, думал: “Не наводнение ли там?”

B-кун подсказал: “Надо дышать диафрагмой, от этого внутренние органы начинают двигаться, и желудок тоже приходит в норму. Попробуй”. Я немного подышал – но это тоже сплошное беспокойство. Периодически я спохватывался и начинал усиленно дышать, но спустя пять-шесть минут забывал. А если сосредоточиться только на этой технике – то как начнешь думать о диафрагме, не можешь ни читать, ни писать. Как-то искусствовед Мэйтэй, увидев мои старания, начал издеваться: “Вот это мужчина в родовых схватках! Брось ты это”. Ну я и бросил.

Учитель C сказал, что может стать лучше, если поесть лапши соба. Я ее и варил, и в холодном виде ел, в итоге только заработал понос.

Я перепробовал все возможные варианты, о которых мне говорили, чтобы излечить свой слабый желудок, но все оказалось напрасно. И только вчерашние три чашки саке “Масамунэ” с Кангэцу оказались по-настоящему действенными. Отныне каждый вечер буду пить по две-три чашечки саке для здоровья».

Но и это, конечно, долго не продлится. У хозяина мотивация меняется как мои зрачки: то больше, то меньше. Что бы он ни начал – у него долго не делается. И ведь забавно, что в дневнике он так обеспокоен своим желудком, а на людях – держит уверенную мину, будто все в порядке.

Недавно приходил к нему один ученый приятель. Он изложил целую теорию о болезнях (хотя у него весьма странные взгляды): мол, все болезни – это не что иное, как последствия грехов наших предков и собственных проступков. Видно, он много исследовал этот вопрос, его аргументы были последовательными, строгими и логичными. Словом, блестяще выстроенная теория. Жаль только, что мой хозяин не блещет ни умом, ни ученостью и не может как-то опровергнуть ее. Но раз уж мой хозяин сам мучается от желудочной болезни, он захотел хоть немного оправдаться и спасти остатки своего достоинства.

– Твоя концепция интересна, но ведь сам Карлейль[17] страдал от слабого желудка! – вставил он таким тоном, будто раз сам Карлейль страдал от той же болезни, то его собственная хворь – не порок, а некий признак гения. На что друг резонно заметил:

– Даже если у Карлейля был слабый желудок, больной со слабым желудком не обязательно станет Карлейлем.

Хозяин тут же притих.

Даже смешно: видимо, несмотря на тщеславие, он, похоже, не хотел бы страдать от несварения и с сегодняшнего дня начал свое «лечение» чашками саке по вечерам. Хотя, если подумать, наверное, утром он съел так много дзони именно из-за вчерашних посиделок с Кангэцу-куном и «Масамунэ». К слову, после всех этих разговоров и я вдруг захотел отведать немного рисовых шариков.

Хоть я и кот, но ем почти все. Я не Куро, во мне нет рвения совершать набеги на рыбную лавку в переулке. С другой стороны, не могу себя отнести и к таким, как Микэ, что живет в роскоши у учительницы игры на двухструнном кото[18]. Поэтому, вопреки всяким ожиданиям, я довольно неприхотлив. Могу съесть рассыпанные детьми хлебные крошки или полизать сладкую начинку моти. А вот соленья я нахожу весьма противными, как-то раз съел пару ломтиков маринованной редьки, чтобы знать, что это такое. И знаете, как ни странно, но если попробовать, то почти все окажется съедобным. Говорить: «Это мне не нравится», «Такое я не ем» – сплошной каприз, большая роскошь, совершенно недоступная для кота, живущего в доме учителя.

Хозяин как-то рассказывал, что во Франции жил писатель по имени Бальзак. Вот он был страшным гурманом… Правда, не в еде, он был привередлив к своим произведениям – как и подобает настоящему писателю. Однажды Бальзак подбирал имя для героя своего романа, перебрал множество вариантов, но ни одно ему не понравилось. Тогда же к нему пришел друг, и вместе они вышли прогуляться. Друг, конечно, ничего не подозревал и просто сопровождал его, а Бальзак, одержимый своим произведением, только и делал, что глазел на вывески лавок в поисках подходящего имени. Но все еще ничего не приходило в голову. Он водил друга туда-сюда безо всякой цели, а тот, ничего не понимая, ходил за ним как тень. Так они с утра до вечера изучали улицы Парижа. И вот на обратном пути взгляд его упал на вывеску ателье. На ней было написано: «Маркас». Бальзак хлопнул в ладоши: «Вот оно! Это имя – просто находка! А если перед ним поставить инициал З., будет идеально! Нет, без З. будет не то. З. Маркас – действительно удачно! Сколько бы я ни пытался придумать идеальное имя, оно всегда выходило каким-то ненастоящим, вымышленным – совсем неинтересно. А это то что надо!» Он так радовался, что совсем забыл про своего недоумевающего друга. Какой огромный труд – дать имя персонажу, раз нужно весь день исследовать Париж. Конечно, подобного рода привередливость впечатляет. Но когда живешь в доме такого рака-отшельника, как мой хозяин, и желать подобного не приходится.

Неприхотливость в еде тоже обусловлена моим положением. Вот и теперь я решил поесть дзони не от большого желания. Руководствуясь правилом: «Пока есть еда, надо есть», я подумал: «А вдруг хозяин не доел, и остатки дзони остались в тарелке?.. Загляну-ка на кухню…»

Там я обнаружил те же самые прилипшие ко дну пиалы моти, которые я видел еще утром.

Признаюсь вам: до сего момента я ни разу не пробовал моти. Выглядят они вроде и вкусно, но что-то меня в них смущает. Лапой я подгреб лежащую сверху зелень. К когтю прицепилась липкая корка от подгоревшего моти. Понюхал – пахнет точь-в-точь как рис, когда его перекладывают из котла в охати[19].

«Съесть или не съесть?» – подумал я и огляделся по сторонам. К счастью или нет, на кухне не было ни души. Кухарка, даже не нарядившаяся по случаю праздника, играла в волан. Дети в глубине дома распевали: «Почему ты, заяц, против?» Если и съесть моти, то только сейчас. Упущу эту возможность – и до следующего года придется жить в неведении. В тот момент меня – кота! – осенила первая истина: «Редко выпадающий случай заставляет всех животных совершать даже то, что им не хочется». На самом деле, не то чтобы я хотел их есть. Наоборот, чем дольше я вглядывался в пиалу с прилипшими ко дну моти, тем сильнее она вызывала во мне отвращение. Если бы в тот момент на кухню заглянула кухарка или до меня донеслись бы приближающиеся звуки шагов детей, то я бы без сожалений оставил эту пиалу и не вспомнил бы о ней до следующего года. Сколько я ни ждал, никто так и не появился. Казалось, какой-то голос извне настаивает: «Ну, съешь уже!» Глядя в пиалу, я отчаянно молился, чтобы хоть кто-нибудь пришел. Но все тщетно.

Теперь я просто обязан был съесть дзони. Я ринулся к пиале, как в последний раз, наклонил ее всем своим весом и рывком вонзил зубы в моти. С такой силой я мог откусить что угодно, но не тут-то было! Я не смог отодрать зубы. Я думал откусить дзони с другой стороны, но не смог пошевелить челюстью. Тогда я подумал: «В моти сидит дьявол!» – но было уже поздно. Я стал похож на застрявшего в болоте: увязал тем глубже, чем больше прилагал усилий.

Я вспомнил, что однажды эстет Мэйтэй сказал про моего хозяина: «Тебя невозможно раскусить». Верно подмечено. Вот и моти, как мой хозяин, – не раскусывается. Жуешь, жуешь, а все как будто делишь десять на три – конца не видно.

И вот, в момент мучений я внезапно понял вторую истину: «Все животные интуитивно чувствуют, что им под силу, а что – нет». И хотя мне открылись целых две истины, моти все еще оставался у меня во рту – приятного было мало. Зубы болели так, словно рисовое тесто поглощает их и выкручивает. Если сейчас не доем, придет кухарка и увидит меня. А тут еще и песнопения затихли – дети наверняка идут сюда.

В глубоком отчаянии я начал трясти хвостом. Но это меня не спасло. Попробовал пошевелить ушами: то подниму их, то прижму – тоже тщетно. Потом, пораскинув мозгами, я понял, что ни хвост, ни уши никак не связаны с моти в моем рту. Короче говоря, стало ясно, что хвостом и ушами я дергал напрасно.

Наконец в голову пришла новая мысль: «Я смогу избавиться от моти с помощью передних лап». Сначала я поднял правую лапу и провел ей по морде. Этого оказалось недостаточно. Затем я вытянул левую и начал круговыми движениями проводить ей вокруг пасти. Однако дьявол не сдавался. «Главное – терпение», – успокаивал я себя и попеременно двигал то правой, то левой лапой. Но моти по-прежнему не отпускал мои зубы.

«Одна морока», – подумал я и решил использовать сразу обе лапы. И, к большому удивлению, в такой ответственный момент я сумел устоять на своих задних. Тогда у меня возникло ощущение, будто я уже и не кот. «Да разве сейчас так уж важно, кот ли я, ведь главное избавиться от дьявола из моти», – решил я и, руководствуясь этой целью, принялся безжалостно царапать свою морду. От резких движений я терял равновесие и почти падал, так что приходилось балансировать на задних лапах, прыгая то взад, то вперед. «Какой я бываю ловкий!» – подумал я, и передо мной стремительно открылась третья истина: «Оказавшись перед лицом опасности, мы способны на то, чего в обычной жизни не сумели бы. Это и называют Божьей помощью».

Пока я, осчастливленный ниспосланной мне Божьей помощью, всеми силами бился с дьяволом, обитающим в моти, вдруг из глубины комнаты послышались чьи-то шаги.

«Ужасно, если меня застанут в таком виде!» – запаниковал я и в ужасе начал носиться по всей кухне. Шаги все приближались – мне не хватило буквально немного Божьей помощи. Наконец дети заметили меня:

– Смотрите! Кот ест дзони и танцует! – громко закричала одна из девочек.

Крик услышала кухарка. Отбросив волан и отшвырнув ракетку, она прибежала на кухню с воплем «Разбойник!». Появилась хозяйка в шелковом кимоно с фамильными гербами и прокомментировала:

– Какой гнусный кот.

Даже хозяин вышел из кабинета и окрестил меня:

– Вот дурачина.

Дети – единственные, кому это показалось веселым, – кричали: «Смешной, смешной!» А потом вся семья разом начала громко хохотать, будто сговорились.

Полный злобы и горечи, я не переставал «плясать» и почти выдохся. Смех на кухне уж было начал стихать, и тогда младшая (ей было пять лет) воскликнула:

– Мама, а коту-то совсем плохо!

И подобно тому, как накатывают бушующие волны в океане, на меня хлынул поток неистового хохота. Хотя я и раньше сталкивался с людской скупостью на сострадание, но никогда до этого мне еще не приходилось испытывать настолько искренней ненависти к безразличию человека.

В конце концов Божья помощь покинула меня. Без сил я вернулся в свое привычное положение – рухнул на четыре лапы – и закатил глаза от усталости. К счастью, хозяин решил все-таки проявить сострадание, поэтому приказал кухарке:

– Забери у него моти.

Та посмотрела на хозяйку, словно вопрошая взглядом: «Может, пускай еще потанцует?» Но хозяйка, хоть и желала посмотреть на мои «пляски», видно, не хотела наблюдать за ними до моей смерти. Она промолчала.

– Живо, а то сдохнет, – обернувшись на кухарку, повторил хозяин.

Та медленно, будто ее разбудили посреди трапезы, нехотя подошла ко мне и резким движением вырвала моти из моего рта. Я, конечно, не Кангэцу-кун, но мне показалось, словно и меня лишили передних зубов. Вы спросите: «Что, и правда настолько больно?», а я отвечу, что боль казалась невыносимой: мои зубы застряли слишком крепко. Так на своей шкуре познал я четвертую истину: «Никакое удовольствие не приходит без лишений». И как ни в чем не бывало оглянувшись по сторонам, я увидел, что все уже ушли обратно в гостиную.

После такой оплошности я не мог оставаться дома ни минуты, особенно не хотелось столкнуться с кухаркой, от одного вида которой на душе становилось скверно. Я решил, что для смены обстановки лучше сходить в гости к Микэко – той самой кошке, что живет у учительницы игры на двухструнном кото в Синмити.

Микэко считается главной красавицей всего района. Я, конечно, всего лишь кот, но в чувствах хоть немного да разбираюсь. Когда дома все неважно: хозяин строит кислую мину, а кухарка гоняет меня, – я обязательно направляюсь к своей подруге и веду с ней длинные разговоры. И на сердце вдруг становится приятно, а заботы и тяжести забываются, кажется, словно я заново родился. Женское влияние – вещь великая!

Я подкрался к живой изгороди и поглядел через щель, не там ли она. Вот она, Микэко! Сидит статно на веранде, а на шее у нее красуется новый ошейник – Новый год все-таки. О, как прекрасен изгиб ее спины! В меру изогнутый хвостик, ее лапки и линии ее томно подрагивающих ушек – Микэко соединила в себе всю красоту изгибов кошачьего тела, словами не передашь!

Казалось, Микэко пригрелась на солнышке, но поскольку она всегда отличалась скромностью и благородством, то и на веранде лежала с подобающей сдержанностью. Однако волоски ее шерсти, гладкой и мягкой, словно чистый бархат, легонько колыхались в безветрии, отражая лучи приближающейся весны. Находясь какое-то время в благоговейном оцепенении, я восторженно любовался этой картиной. Но вскоре пришел в себя и тихо позвал:

– Микэко-сан, Микэко-сан.

Она спрыгнула с веранды и подошла ко мне.

– Ах, сенсей! – на ее шейке звякнул красный колокольчик.

«Даже бубенчик на Новый год надела. Какой прелестный звон», – восхитился я про себя, когда она подошла совсем близко.

– Ах, сенсей, с Новым годом! – сказала она, грациозно махнув хвостом влево. У нас, котов, принято при приветствии поднять хвост вертикально, а затем элегантно завернуть влево.

Во всем квартале только Микэко называет меня так. Хотя, как я уже говорил, у меня все еще нет имени, она единственная относится ко мне с уважением и почтительно зовет «сенсеем», потому что я живу в доме учителя.

И я совсем не возражаю такому обращению, отзываясь на него «да-да».

– И вас с Новым годом! Какой у вас презамечательный туалет!

– А это мне моя учительница подарила. Хороший, правда? – И она качнула колокольчик.

– В самом деле прекрасный звук! Отродясь не слышал ничего подобного.

– Ну что вы, все нынче такое носят, – и снова поиграла им. – Мне очень нравится, как он звенит! Правда, приятно? – и продолжила побрякивать бубенцами.

– Видно, ваша хозяйка вас балует, – высказал я, вспомнив о своей жизни. В моем голосе появилась зависть.

– Это правда! Она любит меня как родного ребенка, – наивно рассмеялась Микэко.

Да-да, коты тоже умеют смеяться. Люди полагают, будто только им свойственен смех, но это не так. Когда ноздри у нас принимают треугольную форму, а кадык колеблется – значит, мы смеемся. Но людям, должно быть, этого не понять.

– А кто же она, ваша хозяйка? – спросил я.

– Какой странный вопрос! Ну как кто? Она же учительница! Учит играть на двухструнном кото, – ответила она, словно это само собой разумеется.

– Ну это-то я знаю. Но все-таки, какое у нее общественное положение? Раньше она, наверное, занимала какой-нибудь высокий пост?

– Разумеется!

«Пока ждала тебя я, низкая сосна…» – зазвучал кото из-за сёдзи – учительница начала играть.

– Прекрасный голос, правда? – гордо отметила Микэко.

– Звучит хорошо, но я, признаться, в этом не разбираюсь. А что это вообще такое?

– Это? А, вы спрашиваете, что это у моей хозяйки. Она очень любит эту вещь. Госпоже учительнице недавно исполнилось шестьдесят два. Весьма крепкая женщина, правда?

Если уж она дожила до шестидесяти двух, иначе как «крепкой» ее и не назовешь. Я смог только удивиться: «Да?» и не стал ничего говорить больше. Звучало это, конечно, глуповато, но более подходящей реакции я тогда не нашел.

– И все же раньше моя хозяйка была из весьма знатного рода. Она все время об этом говорит.

– Правда? Из какого же?

– Как я слышала, она дочь племянника матери мужа младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама[20]…

– Кто-кто, вы говорите?

– Ну, мужа младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама…

– Так, постойте. Значит, личного секретаря младшей сестры Тэнсёин-сама…

– Да нет же! Младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама.

– А, понятно. Тэнсёин-сама, да?

– Да.

– Ее личного секретаря?

– Именно так.

– За которого вышла замуж…

– Младшая сестра секретаря вышла замуж!

– Ах, да, да, перепутал. Значит, мужа младшей сестры…

– Да ведь матери племянника дочери!

– Матери племянника дочери?

– Совершенно верно. Теперь вам понятно?

– Нет. Все как-то запутанно, я никак не могу дойти до сути. Кем вкратце она приходится Тэнсёин-сама?

– Ах, вы совсем ничего не поняли! Я же говорю, что она дочь племянника матери мужа младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама. С самого начала это твержу!

– Это я понял…

– Этого вам и достаточно.

– Верно, – сдался я в своих попытка что-либо понять.

Порой, увы, даже нам, котам, приходится убедительно врать.

Когда звук двухструнного кото внезапно оборвался изнутри сёдзи, учительница позвала:

– Микэ, Микэ, пора обедать!

Микэко с радостным видом сказала:

– Ах, меня зовут, я пойду домой, ладно?

Даже если бы я возразил, толку было бы мало.

– Приходите снова, – сказала она, звякнув бубенчиком, и выбежала в сад, но потом вдруг вернулась: – Выглядите ужасно бледно. Вы в порядке? – спросила она с тревогой.

Нельзя же так просто рассказать, как я танцевал с моти во рту, так что я ответил:

– Ничего особенного. Просто задумался, и голова разболелась. Решил, что полегчает, если поговорю с вами. Собственно, потому и вышел.

– Понятно. Берегите себя. До встречи.

Казалось, ей было немного жалко расставаться. От одной мысли я сразу же почувствовал себя куда лучше, настроение стало отличным. На обратном пути, намереваясь пройти через тот самый чайный сад, я, топая через иней, просунул морду сквозь обвалившийся забор – и увидел, как Куро из дома рикши зевал, выгнув спину. Я больше не боюсь Куро, как прежде. Но вот разговоры с ним утомительны, поэтому я сделал вид, что не заметил его, и попытался пройти мимо. Но у Куро такой нрав, что стоит ему заметить хоть немного презрения – молчать он не станет.

– Эй, серость унылая! Что-то ты в последнее время важный стал, не находишь? Хоть и живешь у учителя, это не повод делать такое надменное лицо. Все равно никем не станешь!

Куро, по-видимому, еще не знает о моей новообретенной славе. Хотел бы я объяснить, да, видно, он не поймет. Так что я решил лучше просто поприветствовать его и как можно быстрее откланяться.

– А, Куро… Поздравляю! Как всегда, бодр и весел! – сказал я, подняв хвост и махнув им влево.

Куро поднял хвост, но так и не поприветствовал ответным взмахом.

– С чем поздравляешь? С Новым годом, что ли? Раз уж Новый год для тебя повод для радости, то ты, братец, и без того круглый год с праздником живешь! Гляди в оба, ты, морда флейтой.

Слова «морда флейтой» прозвучали как ругательство, но я не понял их смысла.

– Позволь спросить, а что это значит – морда флейтой?

– Ха, я тебя ругаю, а ты даже не понимаешь! Вот потому ты и новогодний болван!

«Новогодний болван» звучало поэтично, но еще менее понятно, чем предыдущая фраза. Хотелось бы узнать, что это значит, но было ясно – четкого ответа от него не добьешься. Я стоял перед ним молча, лицом к лицу, не зная, что сказать. Возникла неловкая тишина. И тут вдруг раздался громкий голос хозяйки Куро:

– Ах, нет! Лосося, что я положила на полку, нет! Беда! Опять этот чертов кот утащил! Черт бы его побрал! Пусть только вернется – вот тогда посмотрим, что с ним будет!

Этот крик резко разрушил беззаботную новогоднюю атмосферу, оборвав тишину этого момента, в которой не шумели даже ветки. Куро с видом «пусть кричит сколько хочет» надменно вытянул подбородок вперед и жестом показал мне: «Слышал, а?» До этого я не замечал, увлеченный разговором, но теперь увидел остатки дешевого лосося, лежавшие в грязи у его лап.

– Ты все по-прежнему, как смотрю, – сказал я, позабыв предыдущий разговор и не удержавшись от восхищения.

Но Куро этим не проймешь.

– Что значит «все по-прежнему», болван! Из-за какого-то лосося ты мне такое говоришь? Совсем меня за дурака держишь? Я тебе скажу: я Куро из дома рикши, между прочим! – сказал он и, вместо того чтобы закатать рукава, которых у него не было, начал скрести левую переднюю лапу против шерсти.

– Я прекрасно знаю, кто ты.

– Знаешь? Тогда какого черта говоришь «по-прежнему»? Что ты мелешь, а?! – зашипел он, злясь все сильнее.

Если бы мы были людьми, он бы уже схватил меня за грудки и трепал как следует. Я начал чувствовать себя неуютно и подумал, что дело принимает неприятный оборот. И тут снова раздался тот знакомый голос его хозяйки:

– Эй, Нисикава! Послушай, Нисикава! У меня дело. Принеси срочно фунт говядины. Слышишь? Понятно? Только чтоб не жесткая, понежнее!

Ее крик нарушил тишину всего квартала.

– Ха! Раз в году мясо заказывает, а орет на весь район. Говядиной в один фунт перед соседями хвастается – вот уж дуреха! – сказал Куро, презрительно упираясь всеми четырьмя лапами в землю.

Я не знал, что ему сказать, и просто молча смотрел.

– Фунтом тут не обойтись, ну да ладно. Пусть принесут, я потом сам и съем, – произнес он, будто говядину заказывали специально для него.

– Вот это угощение! Звучит прекрасно, – начал я, стараясь его как-нибудь выпроводить.

– Тебе-то какое дело? Молчи уж, надоел! – рявкнул он и вдруг задними лапами начал швырять в меня комки замерзшей земли.

Пока я, удивленный, стряхивал грязь с тела, Куро юркнул под изгородь и исчез. Скорее всего, отправился караулить говядину Нисикавы. Когда я вернулся домой, в зале было как-то особенно по-праздничному, и даже смех хозяина звучал на удивление бодро. «Что бы это значило?» – подумал я и, поднявшись на веранду, подошел к хозяину. Там сидел незнакомец. Он был аккуратно причесан, одет в хлопковое хаори с гербом и хакама из ткани кокура – юноша, на вид очень серьезный, явно из числа студентов. Рядом с жаровней хозяина лежал лакированный в стиле Сюнкэй портсигар, а также визитка с надписью: «Позвольте представить: это мой друг Оти Тофу. Мидзусима Кангэцу». Так я узнал не только имя гостя, но и то, что он друг Кангэцу-куна. Я застал их посреди разговора, так что уловить суть было трудно, но, похоже, они говорили о том самом искусствоведе Мэйтэе, о котором я уже рассказывал.

– Вот он и сказал, что у него есть интересная идея и что мне непременно надо пойти с ним, – спокойно рассказывал гость.

– Что же это за идея? Пообедать в ресторане с западной кухней? – Хозяин, подлив чаю, пододвинул чашку к гостю.

– Ну я и сам тогда толком не понял, что именно он хочет, но, зная его, подумал, что он наверняка задумал что-то необычное…

– И вы пошли вместе? Вот как.

– Да, но то, что случилось дальше, было просто поразительно, – сказал гость.

Хозяин, на чьих коленях я успел устроиться, хлопнул меня по голове, будто говоря: «Ага, я так и знал». Было немного больно.

– Опять какой-то дурацкий розыгрыш устроил, да? Ему не впервой, – сказал он, внезапно вспомнив про ситуацию с Андреа дель Сарто.

– Ха-ха, он предложил съесть что-нибудь необычное.

– И что именно?

– Вначале, пока разглядывал меню, завел разговор о разных блюдах.

– То есть еще до того, как заказать?

– Да.

– Ну и?

– Он поморщился, посмотрел на официанта и сказал, что не увидел ничего особенно интересного. Тогда официант, не желая уступать, предложил: жаркое из утки или отбивные из телятины. Но сенсей назвал их «банальностями, не за которыми сюда шел», и официант, не поняв, что такое «банальности», замолк с озадаченным видом.

– Ну да неудивительно.

– Потом он повернулся ко мне и говорит: «Вот во Франции или в Англии, бывает, подают блюда в стиле Тэммэй или Манъё, а в Японии куда ни сунься – все как под копирку. Не хочется есть такую европейщину». С таким, знаете, пафосом… Интересно, он вообще был за границей?

– Что вы! Мэйтэй? Вовсе нет. Конечно, если бы захотел, поехал бы – и деньги есть, и время. Просто, скорее всего, выдавал свои планы на будущее за якобы прошлый опыт – такой у него юмор. – Хозяин, обрадованный собственному остроумию, слегка усмехнулся.

Гость, впрочем, не выглядел особенно восхищенным.

– А я-то всерьез подумал, что он побывал за границей, вот и слушал с уважением. Тем более он так живописно рассказывал про суп из слизняков и рагу из лягушек…

– Это он где-то наслушался. Он ведь мастер вешать лапшу на уши.

– Да, похоже на то… – Гость посмотрел на нарциссы в вазе. Казалось, ему даже немного досадно.

– Так, выходит, это и была та самая «затея»?

– Нет, только начало. Главное произошло потом.

– Хмм… – вставил хозяин с любопытством.

– Потом он сказал, что вряд ли удастся поесть слизняков и лягушек, так что предложил хотя бы тотимэнбо попробовать, говоря, что это уже будет компромисс. Я, ни о чем не подумав, согласился.

– А?! Тотимэнбо?! Это уже странно.

– Именно. Но он был так серьезен, что я и не заподозрил подвоха – тем более я тогда был уверен, что он действительно бывал за границей. Вот я и подхватил, говорю официанту: «Принесите нам два тотимэнбо».

– А официант?

– Вот теперь-то вспоминаю – до чего же смешно! Сначала официант растерялся, потом переспросил: «Вы имели в виду мэнтибо?» А он с самым серьезным лицом поправил: «Не мэнтибо, а тотимэнбо».

– А это блюдо вообще существует?

– Ну я начал сомневаться. Но сенсей был так спокоен и уверен, что я и сам повторил: «Да, тотимэнбо, тотимэнбо» – и мы оба стали это втолковывать официанту.

– И как отреагировал официант?

– О, это было нечто. Подумал-подумал, а потом говорит: «Извините, но сегодня тотимэнбо, к сожалению, нет. Могу предложить мэнтибо – две порции». Тогда Мэйтэй, с видом крайнего разочарования, говорит: «Что ж, зря, выходит, пришли. Может, вы все-таки постараетесь и как-нибудь приготовите нам тотимэнбо?» – и протягивает ему серебряную монету в двадцать сэн. Официант говорит: «Ну тогда я поговорю с поваром» – и уходит на кухню.

– Видно, он и правда был настроен на тотимэнбо!

– Через некоторое время официант вернулся и сказал: «Извините, если заказывать специально – можем приготовить, но потребуется время». Тогда Мэйтэй ответил, что под Новый год у нас нет никаких дел и мы можем подождать. Достал сигару и закурил. Мне ничего не оставалось, как тоже достать газету и начать читать. А официант снова удалился.

– Уж больно много возни с этим, – заметил хозяин, наклонившись вперед с видом человека, читающего военные сводки.

– И вот официант снова возвращается и сообщает, что ингредиенты для тотимэнбо в дефиците – они не могут найти их ни в одном магазине. И извинился. Тогда Мэйтэй, сокрушенно покачав головой, сказал: «Вот уж не повезло! Зря пришли…» – и на меня посмотрел. Мне тоже неловко стало, вот я и говорю: «Да, очень жаль. Крайне прискорбно».

– Правильно сказано, – поддакнул хозяин.

Я, правда, не понимаю, что тут «правильного».

– И официанту, видимо, тоже. Вот он и говорит, что если ингредиенты появятся, обязательно сообщит. А Мэйтэй спрашивает: «А что, собственно, входит в состав тотимэнбо?» Официант со смехом уклоняется от ответа. Тогда Мэйтэй спрашивает: «А нет ли среди ингредиентов поэтов из “Нихонха”?» И официант отвечает: «Да, все так. Их последнее время даже в Йокогаме не достать».

– Ахаха! Так вот где развязка! Ну и юмореска! – громко рассмеялся хозяин. От смеха у него задрожали колени, и я чуть не свалился. Но он даже не обратил внимания. Видимо, ему стало весело от того, что не один он попался в ловушку Мэйтэя с «Андреа дель Сарто».

– Потом, когда мы вышли на улицу, он сказал: «Ну как, понравилось? Отличный парень – Тотимэнбо![21]» – и был ужасно доволен. Я попрощался, выразив свое восхищение. Но на самом деле обед был так сильно отложен, что я изрядно проголодался и чуть не свалился от слабости.

– О, а вот это действительно неприятно, – только тогда хозяин проявил сочувствие. Тут и я, ваш покорный слуга, не мог с ним не согласиться.

Наступила пауза. Лишь я напоминал о себе своим мурлыканьем.

Тофу залпом допил остывший чай и, приняв серьезный вид, сказал:

– На самом деле я сегодня пришел к вам с небольшой просьбой.

– Ах вот как. Чем могу помочь? – сдержанно ответил хозяин.

– Как вы знаете, я увлекаюсь литературой и искусством…

– Прекрасно, – подлил масла в огонь хозяин.

– Мы, единомышленники, с недавнего времени организовали литературные чтения. Раз в месяц собираемся и продолжаем изучать это направление. Первое заседание уже состоялось – в конце прошлого года.

– Позвольте уточнить: литературные чтения – это когда что-то читают с выражением, может быть, с напевом, как стихи или прозу? Как это вообще происходит?

– Ну сначала мы читаем произведения классиков, а затем постепенно планируем включать и наши собственные сочинения.

– Классики – это, например, «Пипа» Бо Цзюйи?

– Нет.

– Может, что-то вроде «Весенний ветер» Бусона?

– Тоже нет.

– А что же тогда вы читали?

– В прошлый раз мы ставили одну из синдзюмоно Тикамацу[22].

– Тикамацу? Тот самый, автор дзёрури?

Когда говорят «Тикамацу», сомнений нет – речь идет об известном драматурге. «Если человек переспросил, это значит, он совершенно не разбирается в предмете», – подумал я, пока хозяин с серьезным видом гладил мою голову. В мире, где кто-то может думать, что влюбился в девушку из-за одного сердитого взгляда, бывают и такие ошибки. Я позволил ему гладить себя и дальше.

– Да, – ответил Тофу, наблюдая за выражением лица хозяина.

– Так вы читаете в одиночку или распределяете роли?

– Мы распределили роли и читали в форме диалога. Главная цель – выразить характер персонажей, прочувствовать их, сопровождая речь жестами и мимикой. Мы стараемся подражать манере речи той эпохи и, будь то барышня или подмастерье, играем так, как будто они действительно на сцене.

– То есть это почти как театральное представление?

– Только без костюмов и декораций.

– Простите, а у вас и правда получается?

– Для первого раза, думаю, довольно успешно.

– И вы читали ту пьесу о самоубийстве, о которой говорили?

– Да, сцену, где лодочник везет пассажиров в Ёсивара.

– Необычный выбор, – учитель слегка наклонил голову.

Сигаретный дым, вырвавшийся из носа, зацепил ухо и обвился вокруг лица.

– На самом деле ничего сложного. Там всего несколько персонажей: пассажиры, лодочник, гетера, кухарка накай, надсмотрщица яритэ и кэмбан.

Тофу говорил совершенно спокойно. Хозяин слегка поморщился при слове «гетера», но, похоже, не знал, что значат слова «накай», «яритэ» и «кэмбан», и задал вопрос:

– «Накай» – это, наверное, что-то вроде прислуги в борделе?

– Я еще точно не изучал, но думаю, что это кухарка в чайном доме, а яритэ – вроде помощницы в женской комнате.

Хотя он только что сказал, что старается передать характеры персонажей, похоже, сам еще плохо понимает, кто они.

– Понятно. Накай служит в чайном доме, а яритэ живет и работает в борделе. А кэмбан – это человек или место? Если человек – то мужчина или женщина?

– Полагаю, это мужчина.

– И чем он занимается?

– Вот этого я еще не выяснил. Но обязательно узнаю.

После таких слов мне захотелось взглянуть на хозяина – если они читали диалоги так, должно было получиться нечто весьма нелепое. Но хозяин был удивительно серьезен.

– А кроме вас, кто еще участвовал в чтении?

– Были разные люди. Куртизанку ойран, например, играл юрист К. У него усы, поэтому было странно, когда он читал женские, слащавые реплики. А еще у этой куртизанки по сценарию начинается приступ.

– И его надо изобразить даже при чтении? – обеспокоенно спросил хозяин.

– Да, выражение эмоций – самое главное, – продолжал Тофу в духе настоящего литератора.

– Получилось разыграть?

– Ну, не очень естественно, – ответил Тофу с иронией.

– А ты кем был?

– Я играл лодочника.

– Ты? Лодочника?

У него был такой тон, будто он хотел сказать: если ты лодочник, то я могу быть и смотрителем кэмбан. Потом с интересом добавил:

– И как, получилось?

– Как раз из-за него все и провалилось. Видите ли, рядом с залом жили несколько гимназисток. Как-то они узнали о нашем мероприятии и собрались под окнами. Я уже вошел в роль, с выражением, жестами, и решил, что у меня хорошо получается, но… похоже, переиграл. Девушки разом расхохотались. Я был в шоке, страшно смутился, весь настрой пропал, и мы на этом закончили.

Если это он считает успехом, то как же тогда выглядит провал? Я не смог удержаться от смеха, горло забурлило. Хозяин тем временем продолжал гладить меня по голове. Смеяться над кем-то и в то же время получать ласку – приятно, но немного жутко.

– Вот уж история! – сочувственно произнес хозяин, будто выражая соболезнования. Новый год, а он будто уже кого-то поминает.

– Но во второй раз мы постараемся провести все более торжественно, и я как раз пришел по этому поводу. Хотел бы попросить вас вступить в наш кружок и поддержать нас.

– Я точно не смогу разыгрывать приступы, – поспешно отказался хозяин.

– Да ничего, необязательно. У меня здесь список почетных участников, – сказал Тофу и торжественно достал из фиолетового платка фуросики маленькую тетрадь.

– Пожалуйста, распишитесь и поставьте печать.

Взглянув на список, хозяин увидел стройную колонну имен известных литераторов и докторов наук.

– Хм, я мог бы и вступить. А какие обязанности?

– Почти никаких. Просто подпишите, поставьте печать и этим выразите свою поддержку – этого достаточно.

– В таком случае я с вами.

Узнав, что никакой ответственности нет, хозяин тут же повеселел. Лицо его стало таким, будто он готов подписать даже заговор против власти, если не будет наказания. А кроме того, оказаться среди известных имен – большая честь для него.

– Секундочку, – сказал он и ушел в кабинет за печатью.

Меня положили на татами. Тофу тем временем потянулся к тарелке со сладким и с жадностью положил в рот кусочки кастеллы. Он даже чуть не подавился. Я невольно вспомнил утренний инцидент с дзони. Когда хозяин вернулся с печатью, кусок кастеллы уже успел опуститься в желудок Тофу. Хозяин не заметил, что на блюде стало на один кусок меньше. Но если бы заметил – первым заподозрил бы, конечно, меня.

После того как Тофу ушел, хозяин зашел в свой кабинет и, взглянув на письменный стол, обнаружил письмо от Мэйтэя.

«Хочу поздравить с Новым годом и пожелать всего наилучшего…»

По мнению хозяина, это было на удивление серьезное вступление. Письма от Мэйтэя редко бывали серьезными – вот недавно, например, пришло письмо следующего содержания:

«С тех пор как мы виделись, ни одна женщина не покорила мое сердце, сладких речей тоже не слышал, так что все пока идет спокойно и без происшествий, прошу не беспокоиться».

В сравнении с этим нынешнее новогоднее письмо выглядело крайне прилично и общественно уместно.

«Очень хотел бы зайти к Вам, но, в отличие от Вас с Вашим пассивным образом жизни, я встретил этот лучший из всех Новый год с максимальной отдачей и потому сейчас занят до головокружения, прошу понять и извинить…»

Хозяин, зная характер Мэйтэя, подумал: «Наверняка бегает по развлечениям все это время – неудивительно, что он так занят».

«Вчера я, выкроив всего лишь один свободный час, хотел угостить Тофу тотимэнбо, но, к сожалению, не хватило нужных ингредиентов, поэтому ничего не вышло, что крайне прискорбно…»

«Ну вот, опять начинается», – безмолвно усмехнулся хозяин.

«Завтра – игра в карты у одного барона, послезавтра – новогодний банкет Эстетического общества, на следующий день – прием в честь профессора Торибэ, а затем…»

«Какой болтливый», – хозяин пропустил несколько строк.

«Как видите, все это – собрания по но, хокку, танка, новому стилю поэзии и так далее. Ввиду нескончаемой череды мероприятий вынужден временно ограничиться новогодней открыткой вместо личного визита. Прошу прощения и понимания…»

«Да и не обязательно ему приходить», – подумал хозяин, как бы в ответ на письмо.

«Когда Вы в следующий раз приедете ко мне, я бы хотел, как давно уже не делал, предложить вам ужин. В моей холодной кухне, увы, ничего особенно вкусного не найдется, но хотя бы тотимэнбо я постараюсь приготовить. Заранее подготовлюсь к этому…»

«Он все продолжает про тотимэнбо. Что за наглость!» – хозяин слегка обиделся.

«Однако в последнее время ингредиенты для тотимэнбо в дефиците, и из-за этого есть вероятность не успеть приготовить его, хотя точно сказать трудно. Поэтому стараюсь найти другие варианты, к примеру, язык павлина…»

«А он предусмотрителен, – подумал хозяин, – мне все интереснее читать дальше».

«Как вам известно, язык одного павлина по объему едва ли достигает половины мизинца, а поэтому, чтобы насытить желудок настолько прожорливого господина, как Вы…»

– Врет, как дышит, – произнес хозяин, как бы отмахнувшись.

«…никак нельзя обойтись без поимки хотя бы двух-трех десятков павлинов. Хоть павлины изредка и встречаются в зоопарках и в парке развлечений Ханаясики в Асакусе, но в обычных птичьих лавках их нет и в помине, так что приходится изрядно ломать голову по этому поводу…»

– Ты сам себе эту проблему и придумал, – заметил хозяин, не испытывая ни капли сочувствия.

«Это блюдо из языка павлина, надо вам сказать, в былые времена, во времена расцвета Рима, пользовалось чрезвычайной популярностью. Оно было воплощением роскоши и изысканности. Признаться, я давно желал отведать его и надеюсь на Ваше понимание…»

– Какое еще понимание? Чушь собачья, – бесстрастным тоном произнес хозяин.

«Вплоть до XVI–XVII веков по всей Европе павлин считался обязательным украшением застолья. Когда граф Лестер принимал у себя королеву Елизавету в Кенилворте, если мне не изменяет память, он тоже угощал ее павлином. Даже на знаменитой картине Рембрандта, изображающей пиршество, есть павлин, лежащий на столе с распущенным хвостом…»

– Раз у него хватает времени копаться в истории павлиньей кухни, значит, не так уж он и занят, – проворчал хозяин.

«Впрочем, если и дальше пировать в таком духе, как в последнее время, то даже я, признаться, вскоре заболею несварением желудка, как Вы, уважаемый…»

– А вот это «как вы» уже точно лишнее, – пробормотал хозяин. – Совсем не обязательно делать из меня эталон слабого желудка.

«По мнению историков, римляне устраивали пиры по два-три раза в день. Если по два или три раза в день вот так пировать, то даже у человека с самым крепким пищеварением могут возникнуть расстройства. Следовательно, вполне естественно, что они в свое время стали таким же, как Вы, уважаемый…»

– Опять «как вы»! Вот наглец! – подумал хозяин.

«Однако же, стремясь совместить роскошь и здоровье, они, римляне, всеми силами старались поддерживать нормальное пищеварение, чтобы продолжить свое неумеренное потребление деликатесов. И вот они придумали один секретный способ…»

– Что же это за способ? – вдруг заинтересовался хозяин.

«Они взяли за правило принимать ванну после еды. А уже после купания с помощью особой методики вызывали рвоту, чтобы выбросить все, что проглотили до ванны, полностью очищая желудок. Завершив эту “чистку желудка”, они вновь садились за стол и снова наслаждались изысканными яствами. А как насытились – опять шли в ванну и извергали все обратно. Таким образом, сколько бы любимой пищи они ни поглощали, это нисколько не вредило органам пищеварения. Вот уж поистине – и волки сыты, и овцы целы. Мне кажется…»

– Надо признать, действительно – и волки сыты, и овцы целы, – завистливо подметил хозяин.

«В наш двадцатый век, с его небывалой скоростью передвижения и все возрастающим количеством банкетов, особенно в такое время, как сейчас, – во второй год русско-японской войны, – мы, как граждане нации-победителя, просто обязаны, уверяю Вас, перенять у римлян этот метод купания с последующей рвотой. Иначе боюсь, что в ближайшем будущем вся наша нация, настолько великая и доблестная, превратится в поголовных страдальцев от желудка – таких, как Вы, уважаемый…»

– Опять «как вы»! Этот тип действует мне на нервы! – раздраженно воскликнул хозяин.

«В такое время, как сейчас, нам, людям, знакомым с западными реалиями, следует исследовать древние предания и забытые практики, восстановить этот утраченный секрет и внедрить его в общество эпохи Мэйдзи. Тем самым, как говорится, сможем предупредить беду до ее наступления. Это будет нашим скромным вкладом и в общее благо, и благодарностью за все, что нам даровано…»

– Что-то тут не так, – с сомнением покачал головой хозяин.

«Соответственно, я уже некоторое время штудирую труды таких авторов, как Гиббон, Монсен, Смит и других. Но, к сожалению, до сих пор не смог обнаружить даже никаких зацепок. Однако, как вам известно, если я за что-то возьмусь, то, по своему характеру, никогда не брошу начатого до достижения успеха. Так что я твердо верю в возрождение метода очищения. Уверяю Вас, как только я сделаю открытие, обязательно Вам сообщу.

В связи с этим угощение тотимэнбо и павлиньими языками, о котором я писал ранее, хотелось бы перенести до момента, пока не будет сделано открытие. Это будет удобно не только для меня, но и, безусловно, полезно для Вас, страдающего от расстройств желудка. Хотел бы написать больше, но вынужден на этом остановиться».

– Что ж, выходит, в конце концов он просто надо мной подшутил, – усмехнулся хозяин. – Стиль письма у него слишком серьезный, вот я и прочитал до самого конца, принимая все за чистую монету. Шутить так на Новый год – ну и бездельник же этот Мэйтэй.

Прошло еще четыре-пять дней без особых событий. Белые нарциссы в фарфоровой вазе начали постепенно увядать, а молодые побеги сливы – понемногу раскрываться. Просто сидеть и смотреть на это каждый день – скучно. Поэтому я повторно отправился навестить Микэко, но снова не застал ее. Сначала подумал, что ее нет дома, но при втором визите выяснилось, что она слегла с болезнью. Спрятавшись в тени аспидистры у раковины, я услышал, как за сёдзи беседовали учительница и кухарка:

– Микэ ела что-нибудь?

– Нет, с утра ничего. Я уложила ее под котацу, пусть погреется.

Что-то в этом было не по-кошачьи. Заботятся совсем как о человеке.

С одной стороны, я завидовал такому обращению, сравнивая с собственным положением, а с другой – радовался, что любимая кошка окружена такой заботой.

– Это нехорошо, если она не ест – совсем ослабнет.

– Конечно. Даже мы после дня без еды работать не сможем.

Кухарка говорила так, будто кошка – существо более достойное, чем она сама. Вполне возможно, что в этом доме кошка важнее кухарки.

– Ты водила ее к врачу?

– Да, но этот врач какой-то странный. Когда я пришла в приемную с Микэ на руках, он спросил, не простудилась ли я, и попытался прощупать мой пульс. Я ответила, что это не я больна, а кошка, и посадила Микэ себе на колени. А он только усмехнулся и сказал, что не разбирается в болезнях кошек, и посоветовал оставить ее в покое – сама поправится. Разве это не ужасно? Я так разозлилась, что сказала, что в таком случае не нужно, чтобы он ее осматривал. Эта кошка мне очень дорога, – и, прижав Микэ к груди, сразу ушла.

– Верно.

«Верно» – это не та фраза, которую можно услышать в моем доме… Меня поразило, насколько она элегантна, ее могла использовать только кухарка при госпоже Тэнсёин.

– Она, кажется, хрипит…

– Да, вероятно, у нее болит горло от простуды. Когда простужаются, все начинают кашлять…

Как и положено кухарке при госпоже Тэнсёин, она использовала чрезмерно вежливую речь.

– К тому же теперь появилась такая болезнь, как чахотка.

– В самом деле, в наши дни одни новые болезни: то чахотка, то чума – расслабиться невозможно.

– В старые добрые времена таких болезней не было, так что тебе тоже нужно беречь себя.

– Да, вы правы.

Кухарка приняла это близко к сердцу.

– Хотя она и простужена, кажется, не слишком много ходит…

– Нет, вы знаете, она недавно оказалась в дурной компании.

Кухарка говорила с гордостью, словно раскрывала государственную тайну.

– В дурной компании?

– Да, тот грязный кот, что живет у учителя на главной улице.

– Учитель, который каждое утро голосит без всяких манер?

– Да, тот самый, что, умываясь, орет, будто гуся режут.

Выражение «орет, будто гуся режут» было очень удачным. Мой хозяин каждое утро, когда полощет горло в ванной, странно урчит и издает неестественные звуки, пока ковыряет горло зубной щеткой. Когда он в плохом настроении – ужасно гогочет, а когда в хорошем – гогот становится громче и бодрее. В общем, в любом настроении он постоянно издает этот странный звук. По словам хозяйки, раньше, до переезда сюда, такой привычки у него не было, а однажды он вдруг начал это делать и с тех пор не прекращал ни одного дня. Весьма странная привычка, непонятно, почему он так настойчиво ее сохраняет.

Но вернемся к «грязному коту» – такое описание показалось мне довольно обидным, и я слушал дальше.

– Не знаю, зачем он так кричит, может, это какое-то заклинание. До Реставрации даже слуги и подмастерья знали, как надо вести себя прилично. В поместье никто не умывался так, как он.

– Да, вы правы.

Кухарка безмерно восхищалась, постоянно вставляя «да, вы правы».

– Вот поэтому этот кот дворовый. Если он снова придет, надо как следует его отшлепать.

– Конечно, отшлепаю! Болезнь Микэ – его вина, я обязательно его накажу!

Так меня совершенно несправедливо обвинили, и я вернулся домой, так и не встретившись с Микэко.

Хозяин задумчиво сидел в кабинете и что-то писал. Если бы я мог рассказать ему о слухах, услышанных у учительницы кото, думаю, он наверняка бы разгневался. Впрочем, оставаясь в неведении, он лишь молча кивал и, подобно святому поэту, диктовал слова себе под нос.

В этот момент неожиданно появился Мэйтэй, тот самый, что писал, что из-за занятости не сможет прийти в ближайшее время. Он спокойно подошел и спросил:

– Ты, случайно, не сочиняешь новое стихотворение? Покажи, если получится что-то интересное.

– Да, я подумал, что это довольно хороший текст, и решил попробовать перевести его, – с тяжестью в голосе ответил хозяин.

– Текст? Чей?

– Не знаю.

– Анонимный? Есть немало хороших произведений без автора, нельзя их недооценивать. А где ты его взял?

– Во втором томе хрестоматии, – спокойно ответил хозяин.

– В хрестоматии? При чем тут она?

– Рассказ, который я перевожу, находится там.

– Да ну, ты издеваешься? Пытаешься отомстить за павлиний язык?

– В отличие от твоих слов мои имеют вес, – хозяин покрутил усы с достоинством.

– Давным-давно кто-то спросил у Санъё: «Какие недавние труды можно считать достойными?» На что Санъё показал долговую расписку, написанную возницей, и сказал: «Из недавних трудов самый достойный этот». Так что, возможно, твой вкус не так уж и плох. Дай почитаю, прокомментирую, – сказал Мэйтэй, словно великий знаток прекрасного.

Хозяин заговорил, читая с выражением, словно монах, изучающий наставления Дайтококуси[23]:

– «Гигант Гравитация…»

– Что за «гигант Гравитация»?

– Это заголовок.

– Странный заголовок, я не понимаю смысла.

– Имя гиганта – Гравитация.

– Немного натянуто, но раз это заголовок, пусть будет. Теперь давай послушаю текст. Ты хорошо читаешь, интересно будет.

– Не перебивай больше, – предупредил хозяин и продолжил читать.

«Кейт смотрит из окна. Дети играют, бросая мяч. Они высоко подбрасывают мяч в воздух. Мяч поднимается все выше и выше. Через некоторое время он падает вниз. Они снова подбрасывают мяч. Второй раз. Третий раз. Каждый раз, как мяч бросают – он падает. Кейт спрашивает:

– Почему он падает? Почему он не поднимается все выше и выше?

– Потому что в земле живет гигант, – отвечает мама. – Это гигант Гравитация. Он сильный. Он тянет все к себе. Он удерживает дома на земле. Если бы он не тянул, они бы улетели. Даже дети бы улетели. Ты видела, как падают листья? Это потому, что гигант Гравитация зовет их. Если уронишь книгу – это потому, что гигант Гравитация зовет ее к себе. Мяч поднимается в небо – гигант Гравитация зовет – и мяч падает вниз».

– Это все?

– Угу. Неплохо, да?

– Нет, я поражен. Это ты так за тотимэнбо мстишь?!

– Это не месть и не шутка, я просто подумал, что текст хороший, вот и перевел. Тебе так не кажется? – сказал он, глядя сквозь золотую оправу очков.

– Вот это да. И ты на такое способен… На этот раз, честно, ты меня провел. Я сдаюсь, сдаюсь! – произнес Мэйтэй, будто говоря сам с собой.

Хозяин не особо понимал, к чему он клонит.

– Да я вовсе не собирался заставить тебя сдаться. Просто подумал, что текст интересный, вот и все.

– Нет, действительно интересно. Вот так и должно быть у настоящего мастера. Великолепно. Я восхищен.

– Ну не надо уж так восхищаться. Я просто недавно перестал рисовать акварелью и вместо этого решил заняться письмом.

– Никакие акварели с их беспорядочностью и отсутствием перспективы и рядом не стояли. Вот это действительно выдающееся. Я поражен.

– Ну если ты так хвалишь, я тоже начну входить во вкус, – сказал хозяин, все еще пребывая в счастливом заблуждении.

В этот момент в комнату зашел Кангэцу-кун с приветственным поклоном:

– Простите за беспокойство.

Мэйтэй с загадочным видом поприветствовал:

– Только что мы слушали выдающийся литературный шедевр, изгнавший призрак тотимэнбо.

– Да? Вот как… – ответил Кангэцу-кун, не понимая, о чем речь.

Только хозяин выглядел невозмутимым, без лишнего воодушевления.

– На днях по твоей рекомендации приходил человек по имени Оти Тофу, – сказал хозяин.

– А, да, приходил? Этот Оти Коти – человек предельно честный, но немного странный. Я опасался, что он может доставить неудобства, но он очень настаивал, чтобы я вас познакомил…

– Нет, никаких неудобств не было…

– Когда он был у вас, он ничего не говорил про свое имя?

– Вроде бы нет. По крайней мере, я не припомню.

– Странно. У него есть привычка при первом знакомстве долго болтать о своем имени.

– И что он обычно говорит? – с интересом вставил Мэйтэй, явно в предвкушении странностей.

– Он ужасно не любит, когда его имя читают на китайский манер, называя его Тофу, – говорит, что это неверно.

– Вот как? – Мэйтэй вытянул табак из лакированной табакерки с золотым узором.

– Он всегда настаивает, что его зовут не Оти Тофу, а Оти Коти. Считает, что прочтение «Тофу» искажает литературную идею.

– Забавно, – сказал Мэйтэй, вдыхая дым.

– Дело в том, что он считает свое имя поэтичным. Ведь если записать «Коти» другими иероглифами, получится целое устойчивое выражение, «там и сям», и при этом Коти рифмуется с фамилией. Он этим гордится. Поэтому, когда его читают по-другому, он ворчит, что его творческий замысел не оценили.

– Да, это оригинально, – сказал Мэйтэй, надуваясь от удовольствия. Он втянул дым в легкие и выдохнул облачко из носа. Но дым заплутал на выходе, и Мэйтэй закашлялся, сжав трубку в руке и захрипев.

– Когда он приходил, рассказывал, что на литературном вечере читал вслух и играл роль лодочника, и над ним смеялись гимназистки, – сказал хозяин, улыбаясь.

– Точно! – сказал Мэйтэй и хлопнул себя по колену трубкой.

Я, испугавшись, отбежал в сторону.

– На днях, когда я угощал его тотимэнбо, он упомянул это. Говорит, на второе собрание собираются пригласить известных писателей. Очень просил, чтобы и вы обязательно присутствовали. Я спросил, будут ли там снова читать пьесу Тикамацу. А он ответил, что выбрал для следующего раза нечто совершенно новое – «Золотой демон». Тогда я поинтересовался, какая роль досталась ему. И он ответил: «Омия».

– Омия в исполнении Тофу? Это должно быть забавно! Я непременно приду – хочу поаплодировать.

– И правда забавно, – сказал Кангэцу-кун с загадочной улыбкой.

– Но, надо сказать, этот человек по-настоящему искренен, совсем не легкомысленный, не то что Мэйтэй, – сказал хозяин, будто мстя за все: и за Андреа дель Сарто, и за павлиньи языки, и за тотимэнбо.

Мэйтэй, казалось, нисколько не обиделся.

– Ну да, я ведь как разделочная доска из Гётоку, – усмехнулся он.

– Точно подмечено, – подтвердил хозяин. Правда, он сам не знал, что означает это выражение, но, будучи опытным преподавателем, умело применял педагогические навыки даже в светской беседе.

– А что значит «разделочная доска из Гётоку»? – искренне спросил Кангэцу-кун.

Хозяин посмотрел на пол и сказал:

– Эти нарциссы я купил под Новый год по дороге из бани. Хорошо держатся, да?

Так он ловко увел разговор в сторону, замяв неудобный вопрос.

– Раз уж вспомнили Новый год – под самый конец прошлого года со мной случилось нечто по-настоящему удивительное, – сказал Мэйтэй, вертя в пальцах трубку, словно акробат.

– И что за удивительное происшествие? Рассказывай, – сказал хозяин, с облегчением оставив позади выражение «разделочная доска из Гётоку».

Теперь предстояло выслушать рассказ Мэйтэя о его таинственном приключении.

– Насколько я помню, это было двадцать седьмого числа. От нашего знакомого Тофу я получил записку с просьбой поделиться мнением о литературе у меня дома. Вот я с самого утра и ждал, ждал с нетерпением – а он все не приходил. Пообедал, сижу у печки, читаю какую-то юмореску Барри Пейна, и тут приходит письмо от моей матери из Сидзуоки. Годы берут свое – до сих пор считает меня ребенком. Пишет в сильные холода по ночам не выходить. Холодные ванны – хорошо, но не забывать топить печку и держать комнату теплой, иначе простужусь… Да, родители – это действительно бесценно. Никто другой так не позаботится. Даже я, такой беспечный, и то в тот момент был глубоко тронут. Но, с другой стороны, мне стало как-то совестно, что я вот так бездельничаю… Надо бы что-то серьезное написать, поднять имя семьи. Пока мать еще жива – хочется, чтобы весь мир знал, что в литературе эпохи Мэйдзи есть некий Мэйтэй! Читаю дальше – и вот она пишет, что я, наверное, счастливчик. Началась война с Россией, молодежь жертвует собой ради страны, а я даже сейчас беспечно гуляю и веселюсь… Да разве я гуляю? А потом она перечисляет имена моих друзей детства, с которыми учился в начальной школе: кто-то погиб на этой войне, кто-то был ранен. Когда я читал эти имена одно за другим, накатило что-то… Как будто в мире все опустело, и сама жизнь стала какой-то ненужной, пустой. А в самом конце она пишет, что ей уже столько лет… Быть может, это последний раз, когда она встречает Новый год… Что-то тревожное, щемящее было в этих словах, и на душе стало совсем не по себе. Я только и думал: «Вот бы Тофу поскорее пришел…» – но он так и не появился. Наступил вечер. Я подумал: «Надо бы ответить матери…» – написал строчек двенадцать-тринадцать. Ее письма длинные, но у меня нет такого таланта. Я уже давно решил: больше десяти строк – извините, не осилю. Но так как за целый день я почти не двигался, желудок заныл – стало тяжело. Подумал, если он вдруг придет, пусть подождет. Бросил письмо в ящик и вышел прогуляться. Странно: обычно хожу в сторону Фудзими-тё, но в этот раз, сам не заметив, оказался на насыпи в районе Дотэ-Самбантё. Было прохладно: небо было слегка пасмурное, а с другой стороны рва дул сухой, резкий ветер. Рядом из Кагурадзаки донесся гудок поезда. Казалось – везде пустота. В голове крутилось: конец года, гибель на войне, старость, бренность, быстротечность… Люди, говорят, иногда вешаются… Вот, наверное, в такие мгновения и приходит та темная мысль, которая словно зовет. Я поднял глаза и вижу, что уже стою под той самой сосной…

– Под той самой сосной? Это какой? – удивленно перебил хозяин.

– Сосной висельников, – проговорил Мэйтэй и запахнул воротник.

– Разве она растет не на холме Конодай? – только сильнее запутался Кангэцу.

– Нет, на Конодай находится сосна, куда вешают колокольчики. Сосна висельников находится в городе Дотэ-Санбантё. Если говорить о названии, даже в древних легендах говорили, что у того, кто пройдет под этой сосной, появляется желание затянуть веревку на шее, поэтому ее так и назвали. В том месте есть около десяти сосен, но если кто-то повесился, то это обязательно сосна висельников. Ежегодно снимают два-три тела. Почему-то только она навевает мысли о смерти.

Я взглянул на сосну. К счастью, ветви были направлены в сторону дороги. Какое красивое дерево. Даже жалко просто так уходить. Хотелось бы посмотреть, как она выглядит, когда на ней кто-нибудь повесится, но, наверное, никто не придет. Подумав об этом, я осмотрел округу, и, к сожалению, вокруг никого не было. Ничего не поделаешь, похоже, придется самому. Нет-нет, слишком опасно, так и жизни лишиться можно. Однако есть истории о том, что древние греки во время празднеств имитировали повешение как часть представления. Происходило это так: один человек поднимался на подставку и натягивал петлю на шею, после чего кто-то другой выбивал подставку из-под ног. План заключался в том, что игравший повешенного в тот же момент ослаблял веревку и выпрыгивал из петли. Если это правда, я тоже могу попробовать. Я схватил ветку руками, отчего она изящно изогнулась. Восторг захлестнул меня, когда я представил, как буду покачиваться, повиснув на ней. Вот только подумал, что определенно это сделаю, но вспомнил о Тофу: вдруг он придет и ему придется ждать слишком долго? Решил: «Лучше сначала, как обещал, встречусь с ним, а после снова вернусь сюда», – и быстро направился домой.

– И просто пошел в город? – спросил хозяин.

– Довольно интересно, – ухмыляясь, сказал Кангэцу.

– Когда вернулся домой, Тофу не было. Однако меня ждала записка: «К глубочайшему сожалению, сегодня у меня неотложные дела, но я надеюсь на нашу личную встречу в ближайшие дни», поэтому я успокоился и с радостью подумал, что со спокойной душой могу пойти и повеситься. Поэтому я как можно быстрее натянул сандалии и быстрым шагом пошел на прежнее место и увидел… – он замолчал и смотрел то на хозяина, то на Кангэцу, будто и не сказал ничего особенного.

– Ну и что ты там увидел? – нетерпеливо спросил хозяин.

– А вот сейчас начинается самое интересное, – улыбнулся Кангэцу, лениво теребя шнурок от хаори.

– Смотрю, – продолжает Мэйтэй, – а там уже кто-то повесился до меня! Буквально на шаг меня опередил. Представляешь, какая досада? В тот момент я будто был одержим богом смерти. Будь тут, например, Джеймс, он бы сказал, что между моим подсознанием и потусторонним миром возникло некое причинно-следственное взаимодействие – синхронизация, понимаешь? Чудеса, да и только.

Он говорил все это с каменным лицом, будто рассуждал о чем-то научном.

Хозяин, поняв, что его снова одурачили, молча жевал рисовое пирожное с начинкой, даже не пытаясь ответить.

Кангэцу-кун в это время аккуратно разгребал пепел в хибати[24], опустив голову, и, чуть посмеиваясь про себя, наконец подал голос – тихо и спокойно:

– Должен признаться, на первый взгляд история и впрямь кажется невероятной. Однако должен сказать, со мной совсем недавно произошло нечто очень похожее, так что я ничуть не сомневаюсь в возможности таких совпадений.

– Что, и тебе захотелось повеситься? – живо отозвался Мэйтэй.

– Нет-нет, в моем случае речь вовсе не о шее, – ответил тот. – Но случилось это аккурат на исходе прошлого года – почти в тот же день и час, что и ваш… инцидент. Так что все кажется еще более странным.

– Интересно, – сказал Мэйтэй, запихивая в рот еще один кусочек рисового пирожного.

– В тот день у одного моего знакомого в Мукодзиме был вечер – одновременно и прощание с уходящим годом, и небольшая музыкальная встреча. Я тоже пошел, играл на скрипке. Собралось человек пятнадцать-шестнадцать: барышни, дамы, приятная публика. Все прошло просто превосходно – лучше не скажешь. И ужин был отменный, и ансамбль сыграл как надо, и беседы потом шли легко и оживленно. Время было уже позднее, я начал прощаться, как вдруг супруга одного уважаемого доктора подошла ко мне и тихонько спросила: «А вы знаете, что госпожа N заболела?» Я, признаться, пару дней назад как раз с ней виделся – выглядела она совершенно нормально, никаких признаков болезни. Поэтому я и удивился, конечно, и расспросил подробнее. Оказалось, что как раз с того самого вечера, после нашей встречи, у нее резко поднялась температура и начались лихорадочные бредни. И не просто бессвязный жар, а среди всего этого она снова и снова повторяла мое имя.

И хозяин, и Мэйтэй – ни слова. Никто не стал отпускать банальных фраз вроде «не к добру» или «вот это да». Все слушали в полной тишине, внимательно и серьезно.

– Вызвали врача, он осмотрел ее… Говорит: четкий диагноз поставить трудно, но жар слишком высок, возможно, началось воспаление мозга. Если снотворное не подействует как следует – может быть опасно. Стоило мне это услышать – и сразу какое-то гнетущее чувство навалилось. Как во сне, когда душит кошмар: воздух вокруг вдруг стал как будто осязаемым, плотным, со всех сторон сдавил мне грудь. Даже по дороге домой я не мог ни о чем другом думать – просто тянуло, ломило изнутри. Эта девушка такая красивая, такая жизнерадостная, такая полная здоровья – и вдруг…

– Извини, что перебиваю, – вставил Мэйтэй, – но вот ты уже дважды упомянул некую госпожу N. Если это не слишком деликатно, не поделишься, кто она такая?

Он мельком взглянул на хозяина. Тот неопределенно согласился, глядя в сторону.

– Нет, – ответил Кангэцу-кун, – боюсь, если я назову имя, это может доставить ей неприятности. Лучше оставить как есть.

– Ага, значит, и дальше все будет окутано туманом и неопределенностью? – с ленцой протянул Мэйтэй.

– Не надо смеяться, – сказал Кангэцу-кун тихо, – это все совершенно всерьез…

Ведь стоит только подумать, что та женщина вдруг так тяжело заболела – и у меня внутри будто все оборвалось. Такое чувство, будто осенние цветы опадают, листья кружатся – и вот все, конец. Все тело, как сговорившись, вдруг отказалось жить: всякая энергия словно ушла. Так, еле передвигая ноги, я доковылял до моста Адзума. Оперся о перила и посмотрел вниз – не разберу, то ли прилив, то ли отлив, только вода там черная, словно замершая, но движется, чуть колышется. С той стороны, со стороны Ханакавадо, подъехала рикша. Проехала по мосту. Фонарь мерцал, я следил за огнем, пока он не стал крошечным и не исчез возле рекламы пива «Саппоро». Я снова глянул на воду. И тут – откуда-то издалека, вверх по течению, я вдруг услышал, как кто-то зовет меня по имени. «Странно, – подумал я. – Кто бы это мог быть в такой-то час?» Всмотрелся в реку – но там ничего не видно, одна темень. Наверное, показалось. Надо идти домой. Я сделал пару шагов, и вдруг снова – слабый голос издалека зовет меня. Я остановился, навострил уши. На третий раз, когда голос раздался снова, мне пришлось вцепиться в перила, потому что колени задрожали так, что вот-вот бы подогнулись. Голос – словно снизу, из глубин реки, но я ни с чем бы его не спутал. Это был ее голос. Госпожи N. Я не выдержал – и отозвался: «Да!» Крик вышел громким, эхом отдался в тишине над водой, и я сам его испугался. Огляделся – ни души, ни собаки, ни луны – никого. Только ночь, и только я в ней. И тут во мне что-то перевернулось: я словно провалился в саму эту ночь. Мне захотелось – до боли, до дрожи – попасть туда, откуда звучал тот голос. Снова – она. Голос жалобный, как будто зовет о помощи. Рвет ухо, сердце, что угодно. Я, не помня себя, сказал: «Я иду. Сейчас. Немедленно». И, перегнувшись через перила, уставился в черную воду. Казалось, голос сочится откуда-то из-под волн, будто просачивается снизу. «Значит, там… под водой». Я медленно встал на перила. Решил: если окликнет снова – прыгаю. Смотрю, жду. И вот – опять: этот тоненький, тянущийся голос. Точно нить, проплывает в темноте. «Здесь!» – понял я. Собрался. Словно булыжник, без малейших колебаний, одним прыжком – и полетел вниз.

– Так ты все-таки прыгнул? – хозяин с удивлением распахнул глаза.

– Не думал, что все так серьезно, – ответил Мэйтэй, щелкнув себя по носу.

– А я прыгнул. После этого все поплыло перед глазами, словно в тумане. Очнулся – холодно, но одежда сухая, даже не чувствую, будто воды нахлебался. А ведь точно помню – прыгнул! Странно, думаю. Что-то тут не так. Огляделся – и тут меня будто обухом по голове. Оказалось, я, вместо того чтобы сигануть в воду, ошибся направлением и грохнулся прямо на середину моста! Только из-за того, что не туда шагнул – и не попал туда, откуда шел голос. Обидно до чертиков, – с этими словами Кангэцу-кун, как обычно, стал возиться со шнурком своего хаори, улыбаясь себе под нос.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Мэйтэй. – Чудесно! Смотри-ка, как похоже на мою историю. Прямо готовый материал для профессора Джеймса. Представляешь – написать очерк под заголовком «Сенсорная восприимчивость человека» – да это ж будет сенсация в литературных кругах!

– А что с этой госпожой N? – не унимался Мэйтэй.

– Да все хорошо. Пару дней назад я был у них с новогодним визитом – увидел, как она с горничной в воротах в волан играет. Так что, думаю, болезнь уже прошла.

Хозяин все это время хранил задумчивое молчание, но теперь вдруг поднял голову и тихо, с вызовом сказал:

– А у меня тоже было.

– Что у тебя было? – отозвался Мэйтэй, даже не удостоив хозяина особым вниманием.

– У меня тоже… все случилось под самый Новый год.

– Вот уж и впрямь совпадение – что ни рассказ, то конец декабря, – сказал Кангэцу-кун, улыбаясь, хотя из-за застрявшего между передних зубов кусочка рисового пирожного улыбка вышла немного неуклюжей.

– Спорим, у тебя тоже было ровно в тот же день, в тот же час, – вставил Мэйтэй, не упуская случая поддеть.

– Нет, день, похоже, был другой, – возразил хозяин. – Где-то числа двадцатого. Жена говорит: «Вместо новогоднего подарка своди меня послушать Сэтцу-дайдзё». Ну, думаю, можно и сводить. Спрашиваю: «А что сегодня рассказывают?» Говорит: «Унагидани». А я терпеть не могу этот «Унагидани» – ну и сказал, что не пойду. На следующий день она снова с газетой: «Сегодня Хорикава, пойдем?» А «Хорикава» – это ведь одно баловство: только самисэн[25] бренчит, а смысла никакого. Сказал, что лучше не надо. Жена надулась, но отступилась. А на третий день говорит: «Сегодня дают “Сандзюсангэн-до”, я вот Сэтцу-дайдзё именно в “Сандзюсангэн-до” хочу услышать. Даже если тебе не нравится, все равно ведь я слушать буду – так почему бы тебе не пойти со мной?» Тут уже спорить было бесполезно. Отвечаю ей: «Ну ладно, раз тебе так хочется, пойдем. Но ведь это выдающееся выступление, билеты нарасхват – так просто, без подготовки не попасть. В такие места вообще-то ходят через чайный дом: заранее резервируют хорошее место, и только так. А так, как ты предлагаешь, – это же все равно что с улицы на премьеру. Так что, извини, но сегодня не получится». Тогда у нее глаза вспыхнули. «Я же женщина! Откуда мне знать все эти сложные процедуры? Но вот мама Охары и госпожа Кимиё Судзуки – они пошли и все прекрасно услышали, без всяких там резервов. Так что, хоть ты и учитель, не все в этой жизни делается “по правилам”! Ты просто бессердечный!» – и чуть не заплакала. Ладно, думаю, ничего не поделаешь. Сдался. «Хорошо, пусть даже не получится – все равно сходим. Поужинаем и поедем». А она вдруг – резко так, решительно: «Если уж идти, то до четырех надо быть на месте! Нечего тянуть!» Я спрашиваю, почему до четырех. А она: «Так Кимиё Судзуки сказала: кто раньше приходит, тот и попадает – а потом уже места нет». – «То есть если прийти после четырех – уже ни за что не попасть?» – еще раз переспросил я. «Ни за что!» – ответила она как отрезала. И вот тут, – продолжил хозяин, – вы не поверите, начался озноб.

– Это у вашей жены? – уточнил Кангэцу-кун.

– Нет, у меня! Жена хоть бы что, ходит себе бодрая. А я… как дырявый воздушный шарик – раз, и сдулся. Все внутри съежилось, в глазах поплыло – ноги как ватные, и шагу ступить не могу.

– Острый приступ, – вставил Мэйтэй, как бы мимоходом, почти с удовольствием.

– Ай да история, – продолжал хозяин. – Вот уж по-настоящему впросак попал. Жена ведь раз в году чего-то просит – и тут уж хочется пойти навстречу. Ведь обычно только и делаю, что на нее ворчу, не разговариваю, взваливаю все заботы – и по хозяйству, и с детьми. А тут вдруг представился случай – и время есть, и в кошельке деньги завалялись. Хочет – и пусть пойдет. А я… я бы и рад сводить. Но что толку, если знобит так, что не то что в трамвай – со ступенек сойти не могу! И вот думаю: «Бедная она, бедная… как жаль, что все сорвется». И чем больше жалею, тем злее меня лихорадит и тем мутнее в глазах. «Может, – размышляю, – если врача вызвать да лекарство выпить – к четырем оклемаюсь». Позвали доктора Амаки. Ан нет – не повезло: дежурил прошлой ночью, еще не вернулся из университета. Слуга отвечает: «К двум, должно быть, вернется, сразу пришлем». Ну вот – дело плохо. Если бы сейчас хоть миндальной воды достать, глядишь, к четырем бы и встал на ноги. Но, видно, если не везет, так во всем. Только и хочется – увидеть радостную улыбку жены, пусть всего на вечер, а и тут все валится. Жена смотрит с обидой: «Выходит, совсем не сможешь?» Я бодро отвечаю: «Пойду! Обязательно. Вот увидишь – к четырем как новенький стану. А ты пока иди – умойся, переоденься, приготовься». Слова – слова, а на душе тоска. Лихорадка усиливается, голова все кружится. А что, если я не поправлюсь? Вдруг она – женщина нервная – как воспримет? Что, если?.. Нет, думаю, надо заранее ей объяснить. Все может случиться – надо, чтобы была готова. Это ведь мой долг как мужа. Позвал ее в кабинет. И говорю: «Ты ведь слышала западную пословицу: many a slip 'twixt the cup and the lip – между чашей и устами многое может случиться?» Она сразу вскипела: «Вот вы все – по-английски да по-английски! Знаете ведь, что я ничего в этом не понимаю, нарочно дразнитесь. Ну и пожалуйста! Раз так любите английский – надо было не меня брать, а выпускницу миссионерской школы! Никто в жизни не был ко мне так жесток, как вы!» И тут весь мой расчет пошел прахом. А между тем – клянусь вам – я сказал это вовсе не со зла! Только потому, что хотел ей объяснить… Я же любя! Просто… у меня от жара мозги поплыли, и я забыл, что она английского не знает. Да, был не прав. Тут уж не оправдаешься. А тем временем у нее – свои приготовления. Уже вымылась, накрасилась, достала нарядное кимоно, переоделась. Ждет в предвкушении. Я на нервах. Глянул на часы – уже три. Остался час. «Ну что, пора собираться?» – спрашивает, приоткрыв дверь. Неудобно хвалить свою жену, но вот в тот момент она показалась мне красивее всех женщин на свете. Кожа блестит от мыла, черный крепдешин сияет, лицо – наполовину от мыла, наполовину от мечты услышать Сэтцу-дайдзё – прямо светится. Я вдруг подумал: «Нет, что бы ни было, я обязан отвезти ее туда». Только собрался – и тут как раз Амаки-сан пришел. Вот удача! Рассказал ему, как чувствую себя. Он осмотрел меня: язык, пульс, постучал в грудь, потрогал спину, заглянул в глаза, пощупал череп – и надолго задумался. Спрашиваю его: «Что-то опасное?» Тот отвечает, что вряд ли. «Наверное, и на улицу можно выйти?» – «Ну если самочувствие позволит…» А вот самочувствие как раз и подводит… Он предлагает: «Давайте так: дам микстуру и порошок – примите, станет легче». А мне все как-то нехорошо. Он улыбается: «Не беспокойтесь, все поправимо. Только не нервничайте – вот это опасно». Вышел. Уже половина четвертого. Пошлем кухарку за лекарством. Побежала и вернулась – как молния. Без пятнадцати четыре. Успеваем. И вот тут – с без пятнадцати – вдруг, откуда ни возьмись, начинается тошнота. Жена налила мне в чашку микстуру, поставила передо мной. Я – поднял чашку – и в тот же миг: «Буэ-э!» – изнутри поднимается волна протеста. Поставил обратно. «Ну же, пей скорее!» Надо бы – обещал же, как-никак. А то неловко получится. Поднимаю снова – и снова: «Буэ-э!» Так и сижу, то беру, то ставлю, пока, наконец, часы не бьют четыре. Ну, думаю, все. Время пришло. Надо как-то решиться. Поднял чашку – и, друг мой, тут случилось настоящее чудо! С первыми ударами часов – как рукой сняло: тошнота исчезла, и я спокойно выпил все до дна. А уже к десяти минутам пятого – как будто и не болел вовсе. И только тогда я по-настоящему понял, почему Амаки-сана зовут лучшим врачом. Лихорадка? Помутнение? Все, как во сне, исчезло. А я-то думал – не встану! А встал. И был счастлив.

– Так вы все же пошли в Кабуки? – спросил Мэйтэй, глядя с выражением человека, который все еще не может уловить сути.

– Хотелось бы… Но жена же сама сказала, что если к четырем не успеешь, уже не попадешь. Что ж, пришлось отказаться. Вот бы Амаки-сан пришел минут на пятнадцать пораньше – и я бы сдержал слово, и жена была бы довольна. А из-за этих пятнадцати минут… До сих пор как вспомню, так досада берет. Но, с другой стороны, как подумаешь, до чего все дошло – аж страшно становится.

Хозяин, договорив, как будто почувствовал облегчение. Словно выполнил перед слушателями некую обязанность – оправдался, объяснился, восстановил честь.

Кангэцу-кун по привычке хихикнул, показав щербатый зуб:

– Эх, вот уж не повезло!

А Мэйтэй, с самым невинным видом, добавил:

– Жене с таким заботливым мужем – просто несказанно повезло…

Из-за перегородки донесся негромкий, но выразительный кашель. Жена подала голос.

Я спокойно слушал, как эти трое рассказывают свои истории одну за другой, – но ни смешно мне не было, ни грустно. «Люди, – подумал я, – существа, которым, чтобы убить время, остается лишь заставлять свой рот двигаться: смеяться над тем, что не смешно, радоваться тому, что не радует». Что хозяин мой – человек своевольный и узколобый, я знал давно. Но поскольку он обычно скуп на слова, во мне жило смутное чувство: будто в нем есть что-то непонятное, даже немного пугающее. А теперь, послушав этот рассказ, мне вдруг захотелось его презирать. Почему он не мог просто молча выслушать других? Зачем нужно было ввязываться в состязание, не стоящее и выеденного яйца, говорить глупости назло – и чего он этим добился? Неужто так прописано у Эпиктета?

В сущности, и хозяин, и Кангэцу, и Мэйтэй – праздные люди, которые прикидываются стоиками, будто бы отрешенными от мира, как созревшие люфы, развешанные сушиться и свободно колышущиеся на ветру. А на самом деле в них жив мирской дух и страсти никуда не делись. Соперничество, желание перещеголять друг друга – все это мелькает у них даже в самых обыденных разговорах. Сделай еще шаг – и окажется, что эти трое ничем не отличаются от тех обывателей, которых сами же любят поносить. Мне, как коту, за ними наблюдать – только досадовать. Разве что, в отличие от обычных полуученых, в их речах и поступках не чувствуется пошлой вымученности – может, хотя бы в этом у них есть капля достоинства.

Подумав так, я вдруг утратил всякий интерес к болтовне этой троицы и решил навестить Микэко – посмотреть, как она там. Я обошел дом с тыльной стороны, к заднему входу во двор, где жила учительница игры на кото.

Новогодние украшения уже были сняты, ведь прошло десять дней с начала месяца. Но ласковое весеннее солнце, ниспадающее с безоблачного, глубоко-синего неба, освещало весь мир разом – и крошечный сад, меньше тридцати квадратов, сиял тем же живым блеском, как и в первое утро года.

На веранде лежала одна подушка, людей видно не было и все сёдзи были сдвинуты. Видимо, учительница ушла в баню или куда-то еще. Что ж, дома она или нет – неважно. Меня больше всего заботила Микэко: вдруг ей стало хоть немного лучше? С этой мыслью я взобрался прямо грязными лапами на веранду, улегся посреди подушки и почувствовал – как же приятно! Не заметил, как начал дремать, позабыв даже о Микэко. Вдруг – голос из-за сёдзи.

– Спасибо тебе, потрудился. Все готово?

– Да, простите за задержку. Я заходил в мастерскую к буддийскому резчику, как раз успели закончить.

– Ну-ка, покажи. Ах, как красиво вышло. Теперь Микэко может упокоиться с миром. Надеюсь, позолота не осыплется?

– Нет-нет, я уточнил – использовано золото высшего качества, так что, сказали, продержится дольше, чем на надгробье.

– И что насчет имени – «Почтенная кошка, достойная хвалы»… Ты говорил, иероглиф «хвала» пришлось чуть упростить, чтобы он лучше смотрелся?

– Да, мастер изменил несколько черт, сказал, так красивее.

– Ну что же, поднимем табличку на алтарь и зажжем благовония.

Что-то тут неладно. Я приподнялся с подушки – что с Микэко? Почему такой странный разговор?

«Дзинь!» – послышалось оттуда.

– Покойся с миром… Вечная тебе слава, Амида, вечная тебе слава, Амида… – донесся голос учительницы. – Ты тоже поклонись и помолись.

– Покойся с миром… Вечная тебе слава, Амида, вечная тебе слава, Амида… – вторила ей кухарка.

У меня вдруг заколотилось сердце. Я замер, стоя на подушке, как вырезанная из дерева кошка – ни глазом не моргнул.

– Вот уж действительно горькая потеря. Наверное, все началось с простуды…

– Да уж, если бы Амадзаки-сан дал ей лекарство, может, все обошлось бы…

– Ну да, все этот Амадзаки виноват. Он ведь с самого начала относился к Микэко с насмешкой, считал ее ничтожеством.

– Перестань, нехорошо так про людей говорить. Это судьба. У всех своя мера отмерена…

Похоже, Микэко все-таки показывали доктору Амадзаки…

– А по-моему, это из-за учительского кота-бродяги. Он ее выманил на улицу.

– Вот-вот! Эта тварь и сгубила Микэко! Вот и вся правда!

Мне нестерпимо захотелось оправдаться. Но я сдержался. Сейчас нужно терпеть. Я сглотнул, слушая.

Разговор прервался, наступила тишина.

– Жизнь несправедлива… – вздохнула учительница. – Вот такие красавицы, как Микэко, умирают рано, а безобразные бродячие коты все живут да шкодят.

– Истинная правда, – поддакнула кухарка. – Такую милашку, как Микэко, днем с огнем не сыщешь – ни за что.

Она говорила о Микэко словно о человеке. Видно, в голове у нее кошки и люди – одно и то же племя. Впрочем, если вспомнить ее лицо – в нем и вправду есть что-то кошачье.

– Если бы вместо Микэко…

– Если бы тот учительский бродяга отбросил лапы – было бы как по заказу, – пробурчала кухарка.

Как по заказу, говоришь? Нет, уж это чересчур. Я пока что не умирал, так что не могу точно сказать – хорошо это или плохо, но как вспомню недавний случай, так в дрожь бросает. Я, замерзнув, залез в кувшин с углями. Наша кухарка, даже не заметив меня, взяла да накрыла его крышкой. Каково мне было внутри – не передать. Широ потом объяснил, что если бы это длилось еще чуть-чуть дольше – я бы умер. Если бы ради Микэко мне пришлось принять ее участь – может, я бы не возражал. Но если смерть всегда такая – мучительная, душащая, – то увольте. Ни за кого умирать не хочется.

– За нее помолились, даже дали посмертное имя. Так что теперь у нее, наверное, нет причин тосковать.

– Ну да, конечно. Настоящее везение. Хотя… лучше бы монах прочел молитву не так быстро.

– Я даже спросила: «Как же так быстро закончили?» – а он и отвечает: «Да я, мол, взял самое действенное, коротенько. Для кошки и этого хватит – в Чистую Землю войдет без проблем».

– Вот как… А этот бродяга, конечно…

Бродяга, бродяга – сколько ни говорю, что у меня нет имени, она все твердит: бродяга, бродяга… Нахалка.

– Слишком уж велик его грех, – продолжала кухарка. – Сколько ни читай над ним священные сутры – все равно не упокоится.

Сколько раз после этого она еще повторила слово «бродяга» – я и сам не знаю. Я не стал дослушивать эту бесконечную болтовню: соскользнул с подушки, спрыгнул с веранды и – весь встопорщенный, с волосками дыбом – встряхнулся изо всей силы. С тех пор я больше ни разу не приближался к дому учительницы игры на кото. Думаю, теперь по ней тоже читают молитвы где-нибудь в Гэккэй-дзи – такие же короткие, какие она заказывала для других.

В последнее время у меня нет ни малейшего желания куда-либо выходить. Кажется, весь этот мир стал каким-то вялым, ленивым, серым. Я превратился в праздного, апатичного кота – не уступающего по расхлябанности даже своему хозяину. И теперь, когда люди говорят, что он замкнулся в кабинете из-за разбитого сердца, я больше не думаю, что это преувеличение. Мышей я так и не поймал ни разу. Кухарка однажды предложила выгнать меня из дома, и в чем-то она была права. Но хозяин знает, что я не какой-то там обычный кот – и благодаря этому я до сих пор валяюсь тут без дела, живу и ночую под его крышей. За это я ему действительно благодарен и, не колеблясь, выражаю свое почтение: у него, по крайней мере, хватило ума разглядеть мою ценность. Что до кухарки, то ее злоба и жестокость меня не обижают. Она просто не знает, кто я такой. Но придет день – и тогда явится Хидари Дзингоро и вырежет мое изображение на столбе храмовых врат, а японский Стейнлен возьмется писать мой портрет на холсте. И вот тогда эти олухи наконец-то устыдятся своей слепоты.