– Дорогой, уже семь часов, – позвала хозяйка сквозь перегородку.

Хозяин то ли проснулся, то ли все еще спал, но, отвернувшись, не ответил. Не отвечать было у него привычкой. Если уж и приходилось что-то сказать, он ограничивался коротким «угу», и то с большим трудом. Пожалуй, было бы интересно изучить настолько ленивого человека. Однако именно таких людей не любят женщины. Даже хозяйка, живущая с ним под одной крышей, кажется, не слишком его ценит, что уж говорить об остальных женщинах. «Если даже родные оставили, и от чужих людей ласки не жди» – раз собственная жена к нему равнодушна, то что говорить о других женщинах? Не то чтобы я хотел выставлять его неудачи с противоположным полом на всеобщее обозрение. Но он, видите ли, воображает, что хозяйка не любит его только из-за его возраста. Чтобы избавить его от этого заблуждения, я, по доброте сердечной, и считаю нужным упомянуть об этом.

Хотя жена и напомнила мужу о назначенном времени, тот, отвернувшись, даже не удостоил ее ответом. Поскольку, по ее мнению, вина лежала на нем, а не на ней, она, бросив: «Если опоздаете, сами виноваты», взяла метлу и тряпку и пошла в кабинет. Вскоре из кабинета донеслись частые хлопки: как и всегда, она начала свою уборку. Зачем нужна уборка – для разминки или для развлечения? Мне неизвестна ее цель. Однако деятельность, которой занимается хозяйка, не имеет никакого смысла. Бессмысленна она потому, что уборка совершается ради самой уборки: протрет тряпкой перегородки, пару раз скользнет метлой по татами и на этом все.

Она считает, что на этом уборка завершена. Хозяйка не задумывается о результатах своего труда и ответственности за них совершенно не чувствует. Потому чистые места у нее всегда чистые, а там, где скапливается пыль или мусор, – все по-прежнему: пыль лежит, мусор копится. Ну, может, это и лучше, чем не делать ничего. Правда, пользы и для хозяйки в этом немного. Но то, что она день за днем повторяет бесполезные движения, – вот что достойно уважения. За долгие годы такого труда между понятиями «хозяйка» и «уборка» образовалась прочная связь – одно уже невозможно представить без другого. Хотя сам процесс не стал эффективнее: все осталось как в древние времена, когда и метлы-то еще не существовало. Можно сказать, их связь сродни логической формуле, где слова соединены не по смыслу, а просто потому, что так заведено.

В отличие от хозяина, я встаю рано, и к этому часу уже порядком проголодался. Понятно, что, пока люди в доме еще не сели за стол, коту не следует приниматься за еду. Но такова кошачья слабость: стоит лишь представить, как из миски тянется аппетитный запах дымящегося супа, и я уже не в силах усидеть на месте. Когда знаешь, твои надежды несбыточны, лучше всего просто мечтать, не предпринимая никаких действий. Однако натура такова, что непременно хочется проверить, совпадет ли желание с действительностью. И даже наверняка зная, что в результате разочаруешься, все равно не успокоишься, пока не убедишься сам. Не в силах больше терпеть, я прокрался на кухню. Заглянув в миску, стоявшую в тени печки, я, как и предполагалось, ничего там не нашел. Она была вылизана дочиста еще вчера вечером и игриво поблескивала в свете раннего осеннего солнца, проникавшего сквозь верхнее окошко. А кухарка уже переложила свежесваренный рис в плошку и, наклонившись над жаровней, помешивала что-то в стоящей на ней кастрюле.

По стенкам кастрюли засохли белесые следы выкипевшего рисового отвара. Местами они прилипли так плотно, что казалось, будто кто-то обклеил котел бумагой Ёсино. «Рис и суп уже были готовы, значит, и меня можно бы накормить», – подумал я. В такие моменты излишняя скромность бессмысленна. Даже если ничего не выйдет, терять мне нечего. Хоть я и нахлебник, есть хочется всем, и потому я решился выпросить завтрак. Я замяукал, то жалобно, то заискивающе, то с упреком. Кухарка даже не посмотрела в мою сторону. Я знал, что эта женщина от природы туповата и малочувствительна, но ведь именно в этом и проявляется мое мастерство – растопить ее сердце правильным мяуканьем. Я попробовал мяукать другим тоном. Мне показалось, что в моем голосе прозвучала трагическая нота, способная разжалобить даже сурового странника, затерянного на краю света. Но кухарка осталась совершенно невозмутимой. Наверное, она глуха. Хотя, конечно, глухая кухарка не могла бы работать, выходит, она глуха к голосу кошек. В мире ведь бывают люди с дальтонизмом, им кажется, что зрение у них в порядке, а врачи говорят, что это своего рода недостаток. Так и она, вероятно, страдает «глухотой к кошачьему мяуканью».

Но это ведь все равно недостаток. А еще ведет себя вызывающе, будто лучше всех. Ночью, сколько бы я ни просил открыть дверь, она никогда не откроет. А если уж выпустит, то потом обратно не впустит. А ведь ночная роса ядовита даже летом! Что уж говорить о зимнем морозе, когда стоять под навесом до самого рассвета просто невыносимо. Однажды, когда меня выгнали, на меня набросилась бродячая собака. Я едва спасся, вскарабкавшись на крышу сарая, и всю ночь дрожал там от страха и холода. Все эти мучения лишь из-за ее бессердечности. Конечно, рассчитывать на сочувствие от такой женщины бессмысленно, но, как говорится, голодный и Богу молится, в отчаянии хватаешься за любую возможность. В третий раз я мяукнул особенно замысловато – целая симфония, не хуже Бетховена! Но кухарка, кажется, и ухом не повела. Она вдруг присела, отодвинула доску у очага, достала кусок угля, постучала им по жаровне, и уголь рассыпался. Пыль окутала все вокруг, даже в суп, похоже, попала. Кухарка и на это внимания не обратила, просто сунула три обломка в жаровню и занялась своим делом, игнорируя мои просьбы. Я вздохнул и уныло побрел назад, по дороге проходя мимо ванной. Там с веселым шумом умывались три хозяйские девочки – их жизнь, в отличие от моей, кипела.

Я сказал «умывались». Но это было преувеличением: две старшие ходили в детский сад, а третья была так мала, что и за ручку шла с трудом. О каком умывании или тем более о белилах и румянах тут может идти речь? Младшая, вытащив из ведра половую тряпку, усердно намывает лицо. Конечно, мыться тряпкой – занятие малоприятное, но ведь это тот самый ребенок, который при каждом землетрясении в восторге кричит: «Как интелесно!» Так что в ее поведении нет ничего удивительного. Может быть, она даже мудрее Докусэн-куна. Старшая же, как ей и подобает, чувствует себя ответственной и, звякнув чашкой для полоскания, бросается к ней со словами:

– Малышка, это ведь для пола! – и пытается отобрать.

Но младшая тоже не промах – упряма и самоуверенна.

– Не-а, дула! – говорит она, потянув тряпку обратно. Что значит это «дула» и откуда взялось это слово, никто не знает. Малышка произносит его лишь время от времени, когда капризничает.

Малышка, между прочим, носит кимоно «гэнроку». Когда спрашиваешь, что такое «гэнроку», оказывается, что так она называет всякий узор среднего размера. Кто ее этому научил – неизвестно.

– Малышка, перестань, а то твое гэнроку намокнет, – остроумно говорит сестра.

Хотя она сама еще недавно путала гэнроку с сугороку – вот уж знаток!

Раз я вспомнил о гэнроку, скажу к слову: ребенок этот делает несметное количество оговорок, и иногда ее высказывания звучат так, будто она нарочно дурачится. Она говорит, например, что при пожаре по воздуху летают грибы, или что она ходит в «женскую школу чая и мисо», или называет кухню именем бога. А однажды заявила: «Я не ребенок из соломенной лавки!» И когда ее расспросили, оказалось, что она перепутала соломенную лавку и подсобку. Хозяин каждый раз смеется, слыша ее оговорки, но, пожалуй, сам, преподавая английский в школе, с самым серьезным видом преподает ученикам ошибки куда забавнее этих.

Малышка – хотя она всегда называет себя «мыской», – увидев, что ее гэнроку намокло, закричала: «Гэндоко мокро!» и заплакала. Поскольку мокрое кимоно было холодным и неприятным, кухарка выбежала из кухни, взяла тряпку и стала вытирать ее одежду.

Среди всей этой суеты относительно спокойно вела себя средняя дочь, Сунко. Она открыла упавшую с полки баночку с пудрой и усердно накладывала макияж. Сначала она провела пальцем по кончику носа, и там появилась вертикальная белая полоска, очерчивающая его форму. Затем она нанесла немного на щеку, и там тоже появился белый кружок. Когда ее декоративная работа была завершена, вошла кухарка и, вытирая кимоно малышки, случайно вытерла той же тряпкой и лицо Сунко. Девочка выглядела слегка недовольной. Насмотревшись на утренние сборы девочек, я прошел из гостиной в спальню хозяина и стал высматривать, спит ли он. К моему удивлению, его спящей головы нигде не было видно. Зато из-под края одеяла торчала одна нога. Наверное, он так закутался, думая, что со спрятанной головой его будет труднее разбудить. Прямо как черепаха! В это время хозяйка, уже убравшая кабинет, снова вошла с метлой и тряпкой.

– Вы еще не встали? – спросила она, пристально глядя на одеяло, пытаясь найти голову мужа. Ответа не последовало. Она отошла от дверного проема на два шага и, постукивая метлой, повторила вопрос:

– Вы что, еще не встали?

Хозяин уже не спал. Он спрятался в одеяле с головой, готовясь к «нападению» жены. Он надеялся, что она оставит его в покое, если не увидит голову. Первый вопрос раздался еще за порогом, из другой комнаты, и это немного успокоило его. Но внезапный шорох метлы на расстоянии почти метра застал врасплох. Более того, второй вопрос прозвучал с удвоенной силой и громкостью. Поняв, что от ответа не уйти, он тихо пробормотал «угу».

– Вам же нужно к девяти, верно? Если не поторопитесь, не успеете.

– Ладно, хватит, я сейчас встану, – ответил он из-под одеяла.

Забавное зрелище.

Хозяйка, привыкшая к его отговоркам, не теряла бдительности:

– Вставайте!

Неприятно, когда говоришь, что встанешь, а жена продолжает настаивать. А для моего упрямого хозяина тем более. Тогда он резким движением сбросил с себя одеяло и вскочил, широко распахнув глаза.

– Чего ты орешь? Если я сказал, что встану, значит, встану.

– Но вы же сказали, что встанете, и все равно не вставали.

– Кто? Когда? Не ври мне тут.

– Только что.

– Глупости!

– Еще неизвестно, кто здесь глупее, – ответила жена, сердито тыча метлой и стоя у изголовья. Вид при этом у нее был весьма отважный.

Тут внезапно закричал и заплакал ребенок рикши, Ят-тян. Жена рикши велела ему так делать: если хозяин сердится, он обязательно должен плакать. Для самой жены рикши это могло быть способом заработать карманные деньги, но для Яты-тяна это было настоящей проблемой. С такой матерью ему приходилось реветь с утра до вечера. Если бы хозяин хоть немного улавливал эту закономерность и иногда воздерживался от гнева, жизнь Яты-тяна могла бы стать немного легче. Заставлять плакать ребенка – хотя бы и по просьбе Канэда – большая глупость. В этом отношении мамаша Яты-тяна превзошла даже Тэндо Кохэя. Если бы ему приходилось плакать, только когда хозяин сердится, это еще можно было бы пережить. И каждый раз, когда Канэда-сан нанимает местных хулиганов и устраивает представление «Барсук из Имадо», Ят-тян тоже должен вопить. Он даже предугадывает, что хозяин рассердится раньше, чем хозяин сам понимает, будет ли он злиться, и уже заранее начинает всхлипывать.

В такой ситуации уже сложно понять, где хозяин, а где Ят-тян. Чтобы насолить хозяину, не нужно много усилий: пощечина Яты-тяну равносильна пощечине хозяину. Говорят, что в старой Европе, когда преступник сбегал и его не удавалось поймать, судьи делали куклу и сжигали вместо человека. Похоже, среди приспешников Канэда есть отличный стратег, хорошо знакомый с западными традициями, который и предложил этот мудрый прием. «Ракуункан» и мать Яты-тяна явно серьезно вредят беззащитному хозяину, который не умеет с ними справляться. Есть и другие трудности. Возможно, весь квартал враждебно настроен по отношению к хозяину, но сейчас это не так важно.

Услышав плач Яты-тяна, хозяин, очевидно, окончательно вышел из себя и с шумом вскочил с постели. В тот же миг все его «духовные тренировки» и авторитет Яги Докусэна перестали иметь значение. Вскочив, он обеими руками стал так яростно расчесывать голову, будто пытался содрать кожу. Перхоть щедро сыпалась на шею и ворот ночной рубашки, зрелище было не из приятных, хотя и весьма эффектное. Борода, глядишь, тоже не отставала: волосинки стояли торчком, будто каждая из них впала в собственный приступ и, не считаясь ни с чем, росла в известном только ей самой направлении. И это, признаюсь, тоже выглядело довольно занимательно. Вчера, помнится, я стоял перед зеркалом, и волоски выстраивались, как у германского императора. Но одна ночь – и никакая тренировка не способна их удержать, к утру все возвращается на круги своя, волосы растрепываются как попало.

То же относится и к хозяину, его «духовная закалка» наутро забывается, и дикое начало тотчас выступает наружу во всей полноте. Задумываясь о том, как такой грубый, неопрятный мужчина до сих пор не остался без работы и все еще служит учителем, начинаешь понимать устройство этой страны. Вероятно, поэтому Канэда-сан и даже его собака могут сойти за людей. И пока такие вещи сходят всем с рук, хозяин уверен, что увольнять его не за что. Если же повод найдется, всегда можно послать открытку с призывом о помощи в Сугамо к Тэндо Кохэю.

В этот момент хозяин, широко раскрыв свои древние глаза, о которых я рассказывал вчера, пристально уставился на стоящий напротив шкаф. Это был высокий, примерно в человеческий рост, шкаф с раздвижными дверцами сверху и снизу. Нижняя часть стояла почти вровень с краем футонов, и потому, стоило хозяину приподняться и открыть глаза, взгляд сам собой останавливался именно на ней. Декоративная бумага на шкафу была в некоторых местах порвана, и из дыр виднелись ее странные внутренности. Эти внутренности были самые разные: одни напечатаны типографским способом, другие написаны от руки, какие-то лежали изнанкой наружу, а какие-то вверх ногами. Увидев это, хозяин вдруг вздумал почитать. До этого он был так зол, что готов был схватить жену рикши и ударить ее головой о сосну, и я удивился, что теперь его вдруг заинтересовали старые бумажные обрывки. Однако для вспыльчивых натур с живым темпераментом это не редкость. Все равно что только что плакавший ребенок вдруг начинает смеяться, стоит ему дать сладость. Когда-то давно, живя на постое в одном храме, хозяин делил перегородку из фусума с пятью или шестью монахинями. Монахини, вообще говоря, из всех злых женщин – самые злые, и, видимо, уловив характер хозяина, они, отбивая ритм по кастрюлям, пели: «Только что плакавшая ворона уже смеется, только что плакавшая ворона уже смеется». Говорят, с тех пор хозяин и возненавидел монахинь, и, надо признать, вполне заслуженно.

Хозяин мог плакать, смеяться, радоваться или грустить сильнее, чем кто бы то ни было, но ни одно из этих чувств никогда не задерживалось у него надолго. Если выразиться мягко, он был человеком без привязанностей, чье настроение менялось без причины. А если говорить прямо: поверхностный, пустоватый, упрямый, как избалованный ребенок. И потому неудивительно, что, едва вскочив в порыве гнева, он внезапно поменял настроение и принялся рассматривать внутренности шкафа, пытаясь прочитать, что там написано. Первым на глаза ему попалось перевернутое изображение Ито Хиробуми. Чуть выше была надпись: «28 сентября, 11 год Мэйдзи». Похоже, уже тогда генерал-губернатор Кореи цеплялся за императорские указы. «Интересно, чем тогда он занимался?» – подумал хозяин и, с трудом разбирая нечеткие иероглифы, прочитал: «министр финансов». «Вот это да, – подумал он, – стоит вверх ногами, а все равно министр финансов!» Посмотрев немного левее, он заметил, что теперь министр финансов лежит на боку и дремлет. Ну что ж, логично, долго вверх ногами не простоишь. А чуть ниже, на большой деревянной дощечке, виднелись лишь две буквы: «Ты». Остальное, к сожалению, было скрыто из виду.

От следующей строки осталось только слово «быстро». Хозяин хотел бы прочитать дальше, но больше ничего не увидел. Если бы он был полицейским, то, возможно, не постеснялся бы оторвать чужую бумагу. Говорят, у полицейских нет высшего образования, и они пойдут на все, чтобы добиться успеха, с ними трудно совладать. Хотелось бы, чтобы они вели себя немного сдержаннее. Этого можно добиться, если не давать им никаких фактов, пока они не начнут вести себя спокойнее. По слухам, они порой с помощью подделок и выдумок объявляют честных людей преступниками. Настоящее безумие, когда те, кого добропорядочные люди наняли за деньги, начинают обвинять своих нанимателей.

Я посмотрел в центр шкафа и увидел замершую в сальто книгу о префектуре Оита. Ну, если сам Ито Хиробуми стоял вверх ногами, то почему бы книге не замереть в сальто? Дойдя до этого места, хозяин возвел сжатые кулаки к потолку, готовый зевнуть.

Зевок его, впрочем, тоже был на редкость странен и напоминал далекий вой кита. Закончив зевать, хозяин неторопливо переоделся и пошел в ванную умываться. Жена, дождавшись этого момента, сразу свернула футон, сложила ночную одежду и, как обычно, принялась за уборку. И как уборка у нее всегда проходит по одной и той же схеме, так и хозяин умывается так же, как десять лет назад. Как я уже говорил, он снова гоготал, будто гуся режут. Закончив расчесывать волосы, он повесил на плечо полотенце в западном стиле и, выйдя в гостиную, важно уселся рядом с хибати. Читатель, услышав «хибати», наверное, представит себе печь из полированного вяза или меди, возле которой, поджав ноги, сидит бойкая куртизанка. Но хибати моего хозяина Кусями вовсе не из таких. Одному богу известно, из чего она сделана: выглядит древней и странной. Обычно хорошие хибати блестят, если их протирать, но эта – неясно, из вяза ли, из сакуры или из павловнии, – почти никогда не видела тряпки, и потому мрачна и непривлекательна. Если спросить, где он ее достал, хозяин уверяет, что не покупал. Если спросить, не подарил ли кто, никто, оказывается, не дарил. А если прямо спросить, не украл ли он ее, то ответ становится совсем туманным.

Когда-то у родственников хозяина жил старик. После его смерти хозяин на время остался приглядывать за домом. Позже, когда он завел собственное жилье и собирался покинуть старое место, он, не задумываясь, прихватил с собой хибати, которой привык пользоваться, будто та была его вещью. Поступок, конечно, не самый красивый. Если задуматься, нехорошо, но ведь подобное случается нередко. Говорят, банкиры, постоянно имеющие дело с чужими деньгами, со временем начинают считать их своими. Или чиновники – слуги народа, простые исполнители, которым лишь временно доверены определенные полномочия. Но стоит им пораспоряжаться этой властью ежедневно, как они начинают воображать, будто они тут – самые главные и будто народу не положено вмешиваться. Пока в мире полно таких людей, нельзя утверждать, что хозяин – вор из-за одной хибати. А если все-таки считать его вором, тогда лучше считать ворами всех без исключения.

Хозяин устроился за столом возле хибати, его дочери уже завтракали: малышка, только что умывавшаяся половой тряпкой, Тонко, собиравшаяся в школу, и Сунко, засунувшая палец в банку с пудрой. Он поочередно обвел взглядом их лица. Лицо Тонко своими жесткими чертами напоминало гарду меча из южной стали. Сунко, как младшая сестра, походила на старшую, но куда больше – на круглый лакированный поднос из Рюкю. А мыска отличалась: ее лицо было вытянуто, но не по вертикали, как это часто бывает, а по горизонтали – вряд ли такая внешность когда-либо станет модной. Хозяин все-таки был отцом и невольно задумывался об их будущем. Все же они росли. И росли не понемногу, а стремительно, как бамбуковые побеги в храмовом саду вдруг сразу превращаются в стройные молодые тростники. Каждый раз, замечая очередное изменение, он вздрагивал, будто за ним кто-то гнался. Даже будучи рассеянным по своей натуре, он понимал: рано или поздно их придется выдать замуж. Он осознавал свою беспомощность. Но понимать неминуемость замужества и суметь выдать дочерей замуж – не одно и то же. Потому, хоть они и были его детьми, он иногда чувствовал, будто не знает, что с ними делать. Зачем тогда он их родил? Такова уж человеческая натура. Пожалуй, это исчерпывающее определение человека – это существо, которое добровольно терзает себя, создавая вещи, совершенно ему не нужные.

Дети, конечно, удивительные создания. Они с радостью едят рис, даже не догадываясь, что их отец не знает, что с ними делать. Больше всего хлопот доставляет малышка. Ей всего три года, и заботливая хозяйка всегда подает ей крошечные палочки и маленькую чашку, подходящие ребенку ее возраста. Однако малышка решительно отказывается, непременно отбирает чашку у старшей сестры, вырывает ее палочки и упрямо пытается ими орудовать, хоть у нее ничего не выходит. Именно бездарные и ограниченные люди чаще всего лезут вперед и добиваются должностей, к которым они вовсе не приспособлены. Эти черты характера, похоже, формируются уже в ее возрасте. Корни их так глубоки, что, пожалуй, лучше смириться заранее, ведь никакое воспитание ее не исправит. Вот и сейчас малышка, завладев огромной чашкой и длинными палочками, с важным видом распоряжается своей «властью». Не умея ими пользоваться, она вынуждена проявлять всю свою силу и упрямство. Схватив палочки у самого основания, девочка изо всех сил вонзала их прямо в дно чашки.

В чашке – рис, а сверху до краев был налит мисо-суп. Посудина, еще мгновение назад державшая равновесие, вдруг накренилась вбок. В тот же миг суп заструился по груди малышки. Однако она нисколько не волновалась: за столом она настоящий тиран. Собрав всю свою силу, она продолжала скрести палочками по дну чашки. Поднося рот к самому краю, она сталкивала туда рис. Часть его, смешавшись с желтоватым супом, приклеилась на ее нос, щеки и подбородок. Еще сколько-то – не сосчитаешь – упало на татами. Вот уж неаккуратный способ есть рис. Мне бы хотелось обратиться к Канэде-сану и ко всем могущественным людям этого мира. Если вы будете обращаться с другими людьми так же, как малышка со своей чашкой, то и к вам попадет лишь горстка риса – и то по ошибке. Такое поведение не к лицу даже самым опытным деятелям.

Старшая, Тонко, у которой малышка отобрала палочки и чашку, терпеливо ела из маленькой посуды сестры. Но та настолько мала, что даже полная порция съедалась за три укуса. Поэтому ее рука постоянно тянулась к общей миске. Она уже накладывала четыре раза, и вот настала очередь пятой порции. Тонко открыла крышку общей миски, взяла большую ложку и некоторое время разглядывала ее, колеблясь: накладывать или нет. Наконец решилась, аккуратно выбрала непригоревшие зерна и загребла их ложкой. Но когда она переворачивала ее и смахивала рис в чашку, часть зерен комками упала на татами. Тонко, не задумываясь ни на секунду, собрала рассыпавшийся рис обратно в общую миску. Именно в этот момент малышка снова махнула палочками, решив проявить всю свою активность. Старшая сестра, не выдержав беспорядка на лице малышки, закричала: «Ужас, у тебя все лицо в рисе!» – и принялась убирать и рис, начиная с кончика носа.

Я был поражен, что Тонко не выбросила зернышки, а отправила их себе в рот. Рис прилип к щекам младшей так, что набралось около двадцати зернышек. Старшая аккуратно снимала их по одному и ела, пока наконец не убрала с лица сестры все. В этот момент Сунко, которая до сих пор мирно грызла соленую репу, вытащила из мисо-супа кусочки сладкого картофеля и отправила их себе в рот. Как вы знаете, горячий батат в супе – испытание даже для взрослого. А для неопытной Сунко это стало настоящим потрясением. Она воскликнула и выплюнула батат на стол. Два-три кусочка каким-то образом скользнули прямо перед малышкой и остановились ровно на том расстоянии, чтобы она могла до них дотянуться. Мыска, обожающая батат, отбросила палочки, схватила батат руками и с жадностью проглотила.

Хозяин, наблюдавший за этой сценой с самого начала, не проронил ни слова – он спокойно съел свой рис, затем суп, а потом начал усердно ковыряться зубочисткой во рту. Судя по всему, он совсем не намерен вмешиваться в воспитание дочерей. Даже если все трое пустятся в разгул, заведут любовников и убегут из дома, он, скорее всего, будет по-прежнему есть свой рис с супом и смотреть на все с невозмутимым видом. Он безынициативен. А впрочем, глядя на тех, кого современное общество считает деятелями, невольно замечаешь: многие из них умеют лишь обводить вокруг пальца, перехватывать инициативу ради собственной выгоды, пускать пыль в глаза, запугивать и подставлять других. Подражая взрослым, так поступают и гимназисты, ошибочно полагая, что только так можно стать «настоящими джентльменами». Это не «предприимчивость», это – поведение настоящих мерзавцев. Я, будучи японским котом, котом своей страны, в каком-то смысле патриот – и каждый раз, когда я вижу подобных «деятелей», мне хочется их исцарапать. Если таких людей будет становиться все больше, нация вскоре ослабеет. Такие ученики – позор школы, такие граждане – позор страны. И все же меня поражает, как, несмотря на это, они продолжают спокойно разгуливать по свету. Похоже, самих японцев это волнует меньше, чем меня, кота. Как печально. На фоне этих мерзавцев хозяин кажется мне куда более достойным. Его нерешительность – его преимущество, его неподготовленность – сильная сторона, отсутствие мелочной сообразительности – вот что ценно.

Хозяин, закончив завтрак, вскоре оделся в костюм, сел в повозку к рикше и отправился в управление Нихондзуцуми. Когда он поинтересовался у рикши, знает ли тот, где находится Нихондзуцуми, тот лишь рассмеялся. В довершение всего хозяин объяснил ему, что Нихондзуцуми расположен рядом с кварталом публичных домов Ёсивара. После того как хозяин уехал на рикше, что было редкостью, хозяйка, как обычно, стала торопить детей: «Идите в школу, а то опоздаете!» Но девочки не двигались с места, говоря: «Но сегодня же нет занятий». И даже строгое: «Как это нет? Быстро собирайтесь!» – не заставило старшую сестру дрогнуть: «Но вчера учитель сказал, что будет выходной». Хозяйка проверила календарь и убедилась, что день действительно отмечен красным – значит, сегодня праздник. Вероятно, хозяин не знал об этом, когда писал заявление с просьбой об отгуле, и она тоже не знала, отправляя письмо директору школы. Интересно, Мэйтэй нарочно ничего не сказал или действительно забыл? Удивленная хозяйка сказала: «Ну что ж, тогда играйте и не шумите», достала свое шитье и принялась за работу.

В течение следующих тридцати минут в доме царила тишина, никаких событий, способных послужить материалом для моих наблюдений, не происходило. Но вдруг появился довольно странный гость, девушка лет семнадцати. Она пришла в стоптанных туфлях и в пурпурном хакама, а волосы были уложены кольцами, и, не спрашивая разрешения, она вошла через черный ход. Это была племянница хозяина, ученица гимназии. Иногда по воскресеньям она заглядывала к дяде, спорила с ним и уходила. Ее звали Юкиэ, красивое имя, но не такое красивое лицо. Обычный типаж, таких можно встретить, пройдя пару кварталов.

– Здравствуйте, тетя, – сказала она, заходя в гостиную, и уселась рядом со шкатулкой для игл.

– О, ты сегодня рано…

– Сегодня большой праздник, поэтому я решила заглянуть утром, даже вышла в полдевятого.

– По какому-то делу?

– Нет, просто давно не заходила, поэтому решила заглянуть и немного посидеть.

– Не надо немного, посиди подольше. Дядя скоро вернется.

– А он ушел куда-то? Как необычно.

– Да, сегодня он пошел в странное место… В полицию, удивительно, правда?

– Ой, а зачем?

– Говорят, поймали того вора, который забрался к нам весной.

– И его вызвали на опознание? Как хлопотно.

– Да нет, вернут вещи. Украденное нашли, вчера полицейский специально приходил и сказал забрать.

– Вот оно что. Поэтому и дядя ушел так рано. Обычно в это время он еще спит.

– Он – тот еще соня… А когда его будят, ворчит. Сегодня он требовал разбудить его ровно к семи, так я и разбудила. А он нырнул обратно в постель и даже не ответил. Я стала будить еще раз, а он только пробормотал что-то из-под одеяла – просто возмутительно!

– Почему он так спит? Может, у него неврастения?

– Что?

– Он ведь еще и необоснованно сердится. Интересно, как он вообще работает в школе.

– Говорят, в школе он ведет себя спокойно.

– Тогда еще хуже – прямо властитель царства мертвых.

– Почему?

– Потому что самодурит: упирается и делает все наперекор.

– Он не только сердится. Если кто-то говорит «направо», он идет влево. Если говорят «влево», он идет направо – никогда не поступает, как просят другие. Такой упрямый!

– Тогда, наверное, он как демон Аманодзяку. Делает все ради забавы. Если хочешь, чтобы он что-то сделал, скажи обратное – и он сделает, как хочешь. Вот недавно я попросила его купить мне зонтик, а он все повторял, что он мне не нужен. Так я сказала, как он, и он тут же купил его со словами: «Как же можно без зонта?»

– О-хо-хо, хитро. Я теперь тоже так буду поступать.

– Попробуйте – иначе только себе дороже.

– Недавно к нам приходил человек из страховой компании и настойчиво уговаривал застраховаться. Он долго объяснял, как это выгодно, приводил разные доводы, но все равно не смог его убедить. А ведь у нас нет никаких сбережений, трое детей, и, если он хотя бы оформил страховку, мне бы стало гораздо спокойнее. Но такие вещи его совершенно не заботят.

– Да, если вдруг что-то случится, может быть хлопотно, – неожиданно рассудительно для своего возраста сказала Юкиэ.

– Разговор мужа с тем человеком был забавным. Конечно, он не отрицает, что страхование нужно. Раз компании существуют, значит, в этом есть смысл. Но он упрямо твердит, что раз не собирается умирать, то и страховаться незачем.

– Это дядя говорит?

– Да. Тогда человек из компании соглашается: «Разумеется, если вы не умрете, страхование не понадобится. Но человеческая жизнь, хоть кажется крепкой, на деле хрупка, и никто не знает, когда может настигнуть опасность». А он отвечает: «Ничего, я твердо решил не умирать». Вот такую нелепость выдал.

– Решил, а все равно ведь умрет. Я вот тоже была уверена, что сдам экзамен, а в итоге не сдала.

– То же самое сказал и страховой агент: «Долгота жизни не зависит от человека. Если бы можно было жить дольше просто потому, что так захотелось, никто бы не умирал».

– Он прав.

– Конечно прав, а вот муж не понимает. Говорит: «Нет, я точно не умру, клянусь, не умру», и еще гордится этим.

– Странно все это.

– Еще бы! Он с таким видом говорит, будто платить страховые взносы – пустая трата, а вот хранить деньги в банке куда разумнее.

– А у вас вообще есть сбережения?

– Какие там сбережения! Он ведь совсем не думает о том, что будет после его смерти.

– И правда, тревожно. Интересно, почему он такой? Никого подобного не встречала.

– Конечно таких нет. Ему равных не сыщешь.

– Надо бы попросить Судзуки-сана поговорить с ним. Он такой спокойный человек, с ним ведь легко иметь дело.

– А вот Судзуки-сан у нас дома не пользуется хорошей репутацией.

– Все у вас наоборот. Тогда, может, лучше с тем… ну, знаете, такой рассудительный…

– Яги Докусэн-сан?

– Да.

– С ним у нас тоже немало хлопот. Вчера приходил Мэйтэй и наговорил про него всяких гадостей – теперь, пожалуй, бесполезно просить Яги-сана говорить с мужем.

– Да что вы! Все равно, ведь он такой степенный, рассудительный человек. Недавно у нас в школе выступал с речью.

– Яги-сан?

– Да.

– Он что, твой учитель?

– Нет, не учитель. Его пригласили выступить на собрании «Общества благородных девиц».

– И как, интересно было?

– Знаете, не так уж и интересно. Но у него такое длинное лицо и борода, прямо как у божества Тэндзина, вот все и слушали с уважением.

– А о чем он рассказывал? – спросила хозяйка.

В этот момент с веранды в гостиную ворвались три девочки, видимо, услышав голос Юкиэ. Скорее всего, до этого они играли на пустыре за бамбуковым забором, пока не услышали голос гостьи.

– Ой, Юкиэ пришла! – радостно закричали две старшие девочки.

– Не шумите так, сядьте спокойно. Сейчас Юкиэ расскажет интересную историю, – сказала хозяйка и убрала рукоделие в сторону.

– Юкиэ-сан, а про что будете рассказывать? Я очень люблю истории! – спросила Тонко.

– Это, наверное, сказка про барсука и зайца? – добавила Сунко.

Младшая же протиснулась между сестрами и завопила:

– Сказка! Сказка!

Она имела в виду не то, что хочет послушать историю, а то, что сама собирается ее рассказать.

– Ах, опять история от малышки! – засмеялись сестры.

– Малышка, потом расскажешь, когда Юкиэ закончит, – мягко сказала хозяйка.

Но малышка и не думала уступать.

– Нет, я первая! – закричала она.

– Ну ладно, ладно, пусть малышка начнет первой. Что ты нам расскажешь? – уступила Юкиэ с улыбкой.

– Мыска, мыска шла куда…

– Как интересно! А что дальше?

– Я пошла на поле и косила лис…

– Как хорошо рассказываешь!

– Если поешь с нами, только помешаешь.

– Ой, не «поешь», а «пойдешь», – поправила Тонко.

Малышка, как всегда, крикнула «дула!», и сестра тут же растерялась. Но, так как девочку перебили посреди рассказа, она забыла, что хотела сказать дальше, и не смогла продолжить.

– Малышка, и это все? – спросила Юкиэ.

– Вот еще. Пукать нельзя. Пук, пук, пук.

– Хо-хо-хо, ну и ну! Кто тебя этому научил? – рассмеялась Юкиэ.

– Кухалка.

– Ай-ай-ай, плохая О-Сан, чему учит, – сказала хозяйка, сдерживая улыбку. – Ну а теперь очередь Юкиэ-сан. А ты, малышка, слушай спокойно, – добавила она. И даже этот маленький тиран, кажется, согласился – на какое-то время воцарилась тишина.

– Вот что рассказал Яги-сан, – наконец начала Юкиэ. – Давным-давно, говорят, на перекрестке стоял большой каменный истукан Дзидзо. Но то место было очень оживленным: там проезжали лошади и повозки, а статуя всем мешала. Тогда жители собрались вместе и стали думать, как бы перенести каменного Дзидзо куда-нибудь в угол.

– Эта история основана на реальных событиях?

– Кто знает, об этом ничего не говорилось. Вот, когда люди собрались и стали советоваться, самый сильный мужчина в округе сказал: «Это пустяки, я и сам справлюсь». Он закатал рукава и, обливаясь потом, стал тянуть каменного Дзидзо, но как ни напрягался, тот не сдвинулся.

– Наверное, этот каменный Дзидзо был очень тяжелый.

– Да, и, когда тот мужчина устал и пошел домой отдыхать, жители снова собрались посовещаться. Тогда самый умный человек в округе сказал: «Поручите это мне, я уж как-нибудь справлюсь». Он наполнил коробку сладкими ботамоти, пришел к Дзидзо и, помахивая ими, сказал: «Поди-ка сюда». Он думал, что даже Дзидзо захочет сладкое и поддастся на приманку, но тот и не пошевелился. Тогда умный человек решил попробовать иначе. Он налил саке в тыквенную флягу, повесил ее на руку, взял чашечку и снова пришел к Дзидзо. «Ну что, не хочешь выпить? Если хочешь, подойди», – говорил он, поддразнивая статую три часа подряд, но и на этот раз Дзидзо не двинулся с места.

– Юкиэ-сан, а у Дзидзо живот не урчит от голода? – спросила Тонко.

– Хочу ботамоти, – добавила Сунко.

– Дважды потерпев неудачу, на третий раз он собрал кучу фальшивых денег и стал размахивать ими перед Дзидзо: «Ну что, хочешь? Если хочешь, подойди и возьми». Но и это оказалось совершенно бесполезно, ведь Дзидзо был на редкость упрям.

– Да, он чем-то похож на твоего дядю.

– И правда. В конце концов даже самый умный человек потерял терпение и бросил эту затею. А потом появился хвастун, который уверенно сказал: «Если я возьмусь, то все улажу. Не беспокойтесь».

– И что же он сделал?

– А вот это уже интересно. Сначала он нарядился в полицейскую форму, приклеил усы, подошел к Дзидзо и стал грозно кричать: «Эй ты, если не двинешься, плохо тебе будет! С полицией лучше не шутить!» – чтобы напугать. Но ведь все знают, что на полицейский тон никто внимания давно не обращает, кто же станет слушаться?

– Это правда, а Дзидзо-то сдвинулся?

– Как бы не так! Ведь он же как дядя!

– Но ведь дядя-то очень боится полиции!

– Это с его-то лицом? Да тут и бояться нечего. Но говорят, Дзидзо тоже не шелохнулся, а стоял как ни в чем не бывало. Тогда тот человек рассвирепел и скинул полицейскую форму, швырнул накладные усы в корзину и вырядился богачом. Говорят, скорчил мину, прямо как барон Ивасаки. Забавно, правда?

– А как это, «мина как у Ивасаки»?

– Да просто высокомерная. Ничего не делает, ни слова не говорит, только ходит вокруг Дзидзо, пуская кольца дыма от огромной сигары.

– А зачем?

– Хотел, видишь ли, окутать Дзидзо дымом.

– Ну прямо как в анекдоте! И что – получилось одурманить каменного?

– Куда там! Он ведь статуя. Но хвастун и тут не остановился: решил обернуться великим государем! Вот уж дурак.

– Что, в те времена и правда были великие государи?

– Наверное. Так, по крайней мере, говорил Яги-сан. Уж точно, он переоделся государем! Дерзость неслыханная, ведь это же чистое святотатство для какого-то проходимца.

– А каким великим государем он был?

– Неважно каким. Все равно это было крайне оскорбительно.

– И правда.

– Даже великий государь не справился со статуей. Вот и тот человек, видимо, понял, что ничего не поделать, и, признав свое поражение, сказал: «И я не смогу победить этого Дзидзо».

– Так ему и надо.

– Ага, стоило бы его заодно и посадить под арест. Но жители квартала заволновались не на шутку: снова собрались на совет, только вот в этот раз желающих браться за дело не нашлось, все растерялись.

– И на этом все?

– Нет, слушай дальше. В конце концов они наняли рикш и бродяг, чтобы те шумели вокруг Дзидзо. Решили, что, если довести его до предела, тот, может, и уйдет. Так и шумели, день и ночь, сменяя друг друга.

– Ну и трудяги.

– А он все равно не двинулся. Упрямый, ничего не скажешь.

– И что потом? – с живым интересом спросила Тонко.

– Сколько бы ни гремели, толку не было. Жителям это вскоре надоело, а вот рикши и бродяги радовались. Им-то платили поденно, так что шумели они с удовольствием.

– Юкиэ-сан, а что такое «поденно»? – поинтересовалась Сунко.

– «Поденно» – это деньги.

– А что с ними делают?

– Что с ними делают… Ха-ха, какая ты любопытная, Сунко.

– Так вот, каждый день и каждую ночь они шумели. В то время в квартале жил дурак по имени Такэ. Никто с ним не имел дела, потому что он совсем ничего не понимал. Этот дурак, увидев весь шум, сказал: «Сколько вы ни бьетесь, а одного Дзидзо сдвинуть не можете. Даже жалко смотреть!»

– Какой он наглый!

– На самом деле он был необычайно сообразительным дураком. И все решили обратиться к нему за помощью. Такэ согласился без колебаний: не создавая лишнего шума, он созвал рикш и бродяг и велел им быть потише, а сам с импозантным видом подошел к Дзидзо.

– Юкиэ-сан, а «импозантный» – это друг дурака Такэ? – неожиданно спросила Тонко, и хозяйка с Юкиэ расхохотались.

– Нет, это не друг.

– Тогда кто он?

– Что значит «импозантный»? Как бы словами это объяснить…

– «Импозантный» нельзя описать словами?

– Нет, не так. «Импозантный» – это…

– Да?

– Ну, ты ведь знаешь Татара Сампэя-сана?

– Конечно, он нам ямс подарил.

– Вот про таких, как он, и говорят «импозантный».

– Значит, Татара-сан импозантный?

– Да, можно и так сказать. И вот, дурак Такэ подошел к статуе Дзидзо, засунув руки за пазуху, и сказал: «Дзидзо-сан, жители просят вас сдвинуться, так что подвиньтесь, пожалуйста». Тогда Дзидзо ответил: «Вот как? Так бы сразу и сказали», – и неторопливо сдвинулся с места.

– Странный какой Дзидзо.

– А потом началась лекция.

– Еще не все?

– Да, потом Яги-сан сказал: «Я не случайно выбрал этот рассказ для сегодняшнего женского собрания, у этого есть определенный подтекст. Возможно, мои слова покажутся резкими, но дамы, как правило, не идут к своей цели прямо, коротким путем, а выбирают обходные, запутанные способы. Впрочем, это касается не только дам. В эпоху Мэйдзи и многие мужчины переняли эту черту под влиянием цивилизации: многие напрасно тратят силы и время, ошибочно полагая, что именно так и должен поступать джентльмен. Но это извращенное поведение людей, порабощенных нормами “цивилизации”. Впрочем, опустим этот разговор. Я лишь прошу, чтобы дамы запомнили мой рассказ и, когда придет время, решали дела с той же прямотой и искренностью, как дурак Такэ. Если бы вы, дамы, уподобились ему, то хотя бы трети ссор между мужем и женой, свекровью и невесткой наверняка бы не существовало. Чем больше у человека скрытых мотивов, тем чаще они оборачиваются против него и становятся источником несчастья. А женщины, пожалуй, несчастнее мужчин именно потому, что в них слишком много хитрости». Так он призывал: «Прошу вас стать такими, как дурак Такэ».

– Правда? И ты, Юкиэ-сан, решила стать как дурак Такэ?

– Ну что вы! Стать такой, как он? Ни за что! Вот, например, Томико Канэда ужасно возмущалась и сказала, что это просто оскорбительно.

– Канэда Томико? Та, что с улицы напротив?

– Да, та самая модница.

– Она тоже ходит в твою школу, Юкиэ-сан?

– Нет, она просто пришла послушать, ведь это женское собрание. Но, честно говоря, она много воображает о себе, прямо диву даешься!

– Говорят, что она очень красивая.

– Да обычная. Не настолько красива, как сама о себе думает. Если намазаться так, как она, любая покажется красавицей.

– Тогда если бы ты, Юкиэ-сан, накрасилась, как она, то была бы раза в два красивее Канэда-сан.

– Ах, что вы! Что за вздор! Не знаю, но, по-моему, она уж слишком старается. И хотя она при деньгах, но все же…

– И все-таки лучше иметь деньги, пусть даже если и красишься сверх меры.

– Ну это верно… Но, если уж говорить откровенно, именно ей стоило бы взять пример с дурака Такэ. Уж больно она любит важничать. Недавно, например, один поэт подарил ей свой новый сборник стихов, так она всем подряд об этом хвасталась!

– Это, наверное, Тофу-сан?

– Вот как, это он ей подарил? Какой чудак.

– Но Тофу-сан ведь очень серьезен. Он действительно считает, что поступать так – совершенно нормально.

– Из-за таких-то людей все и плохо! А потом, представь себе, недавно кто-то прислал ей любовное письмо.

– Ой, как же так! Кто же мог такое сделать?

– Никто не знает.

– Даже имя не подписал?

– Имя было, только никто о таком человеке не слышал. Письмо, говорят, было длинное, чуть ли не два метра. И написано в нем много странностей: «Моя любовь к вам подобна стремлению верующего к Богу. Ради вас быть принесенным в жертву, как агнец на алтаре, – величайшая честь. Если сердце имеет треугольную форму, то ровно в его центр попала стрела Купидона. Должно быть, он стрелял из духового ружья, раз попал прямо в цель…»

– И ты называешь это серьезным?

– Говорят, он очень серьезен. На самом деле три моих подруги видели это письмо.

– Нехорошо она поступает, вот так выставляя письмо напоказ! Ведь она собирается выйти замуж за Кангэцу-сана, и, если пойдут слухи о любовных письмах, ей самой будет хуже.

– Более того, она этим гордится. Когда Кангэцу-сан придет, пусть сам узнает. Он наверняка ничего не знает.

– Наверное, и вправду не знает. Он ведь только учится, занимается своими шариками и ничего не подозревает.

– Интересно, Кангэцу-сан правда собирается взять ее в жены? Вот бедолага!..

– Почему же? У нее есть деньги, и в нужный момент она сможет помочь. Разве это плохо?

– Тетя, вы слишком уповаете на деньги. Разве любовь не важнее? Без любви брака не построишь.

– Думаешь? А ты, Юкиэ-сан, за кого собираешься выйти замуж?

– Откуда я знаю? Пока что нет подходящей кандидатуры.

Пока Юкиэ-сан и хозяйка рассуждали о брачных делах, Тонко, слушавшая с недоумением, но внимательно, вдруг заявила:

– Я тоже хочу выйти замуж!

Эта дерзкая мечта, полная юношеского задора, была настолько неожиданной, что даже Юкиэ-сан, к которой следовало проявлять сочувствие, слегка растерялась. Хозяйка же спокойно улыбнулась и поинтересовалась:

– За кого хочешь?

– Знаешь, на самом деле я хочу выйти замуж за храм Ясукуни, – сказала Тонко, – но переходить через мост Суйдо мне не нравится, вот и думаю, как быть.

Хозяйка и Юкиэ-сан, получив такой неожиданный ответ, не осмелились переспросить и просто разразились смехом. В этот момент средняя дочь Сунко обратилась к сестре с предложением:

– Ты тоже влюблена в храм Ясукуни? Я тоже люблю его! Давай выйдем замуж за этот храм вместе. Нет? Если не хочешь, то ладно. Я сяду в рикшу и поеду туда одна.

И даже малышка решила последовать их примеру и выйти замуж за храм Ясукуни. Если бы его три дочки вместе вышли замуж за храм Ясукуни, хозяину было бы гораздо проще.

В этот момент у ворот раздался грохот рикши и послышался бодрый голос хозяина. Похоже, он вернулся из отделения полиции Нихондзуцуми. Рикша передал большой сверток кухарке, а хозяин спокойно вошел в гостиную. Он поприветствовал Юкиэ-сан, поставив рядом с хибати странный предмет, похожий на графин токкури, который ранее держал в руках. Этот предмет был не совсем графином, но и не вазой для цветов. Даже не знаю, как описать.

– Какой странный токкури… Вам его дали в полиции? – спросила Юкиэ-сан, осматривая этот предмет.

Хозяин, глядя на нее, похвастался:

– Ну как? Красивый, правда?

– Красивый? Вот этот? Не очень-то… А зачем вы принесли эту масленку?

– Масленка? Необязательно всем показывать, что у тебя нет вкуса!

– Тогда что это?

– Ваза для цветов.

– Но ведь для вазы у нее слишком узкое горлышко и широкий корпус.

– Вот именно это в ней и интересно! У тебя совсем нет вкуса, ты ничем не лучше своей тетки. – Он взял в руки «масленку» и стал рассматривать ее на свету.

– Ну да, нет у меня вкуса, – ответила Юкиэ, – поэтому я не таскаю масленки из полиции. Правда, тетя?

Но тетушка не слушала. Она уже развязала сверток и вовсю таращилась на возвращенные вещи.

– Удивительно! Какие нынче воры пошли! Все разложено, постирано и поглажено!

– Это не из полиции! Просто, пока ждал, стало скучно, вот я и прогулялся по району и нашел эти вещи. Ты не понимаешь, это редкая вещица!

– Слишком уж редкая! И где же вы гуляли, дядюшка?

– В районе Нихондзуцуми. Даже в Ёсивара заглянул. Было шумно, весело! Видела когда-нибудь их железные ворота? Наверняка не видела.

– Кто же туда пойдет! У меня нет дел в местах, где живут женщины легкого поведения. И как вы, ученый человек, туда вообще заглянули! Просто поразительно! Правда, тетушка?

– Да, да… Кажется, не все вернулось. Что-то все-таки пропало.

– Не вернули только ямсы. Сначала приказывают явиться к девяти, а потом заставляют ждать до одиннадцати. Вот она какая, японская полиция.

– Вот какая, говорите, полиция? А вы какой, если бродите по Ёсивара? Если узнают, ведь и с работы выгонят, правда, тетушка?

– Да, пожалуй, выгонят. Кстати, здесь нет подкладки для моего пояса оби. Все думала, чего-то не хватает.

– Да брось. Из-за одной подкладки и переживать нечего. Меня вот три часа продержали там, полдня жизни потерял.

Он переоделся в домашнее кимоно, спокойно облокотился на хибати и стал разглядывать масленку. Хозяйка, поняв, что спорить бесполезно, убрала принесенные вещи обратно в шкаф и вернулась на место.

– Тетушка, он говорит, что эта вещь – редкость. Но она такая страшная!

– Ты ее что, в Ёсиваре купил? Вот ведь…

– Ты все равно ведь ничего не понимаешь!

– Но ведь такую можно где угодно взять.

– А вот и нет. Такая вещь попадается нечасто.

– Дядя, вы упрямы, как каменный Дзидзо.

– Опять дерзишь. Нынешние гимназистки совсем распустились, язык острый, как нож. Тебе бы почитать «Правила приличия для женщин», глядишь, стала бы воспитаннее.

– Дядя, вам же не нравится страхование, правда? А что хуже – страховые компании или гимназистки?

– Страхование – нужная вещь. Кто думает о будущем, обязательно страхуется. А вот гимназистки бесполезны.

– Пусть так. Но ведь даже вы не застраховались!

– Со следующего месяца застрахуюсь.

– Правда?

– Конечно.

– Да бросьте. Лучше бы на эти деньги что-нибудь купили. Правда ведь, тетушка?

Хозяйка только улыбнулась.

– Это ты думаешь, что проживешь сто или двести лет, вот и болтаешь всякое. Когда поумнеешь, сама поймешь, что страхование – необходимость. Поэтому я непременно застрахуюсь со следующего месяца.

– Ну что же, ничего не поделаешь. Но если у вас есть деньги, то, может, лучше уж застраховаться, чем мне зонтики покупать. Ведь я тогда говорила, что он мне не нужен, а вы все равно купили!

– Он тебе был совсем не нужен?

– Совсем не нужен.

– Тогда верни. Тонко как раз такой хочет, пусть возьмет. Ты его сегодня принесла?

– Ой, ну это уж слишком! Разве так можно? Сами подарили, а теперь велите вернуть? Как жестоко!

– Раз не нужен, почему бы не вернуть. Что тут жестокого?

– Все равно жестоко.

– Ничего не понимаю. Сама сказала, что не нужен, я сказал вернуть, и вдруг «жестоко»!

– Но ведь…

– Что «но ведь»?

– Но ведь это так жестоко!

– Глупая! Одно и то же твердишь без конца.

– Вы и сами, дядя, одно и то же повторяете!

– А что мне остается? Ты сама сказала, что тебе он не нужен.

– Сказала, что не нужен, значит, не нужен. Но возвращать не хочу!

– Ну и дела. Упрямая и безрассудная. В вашей гимназии, что, совсем не учат логике?

– Можете говорить что хотите, все равно я, по-вашему, совсем необразованна. Но даже чужой человек не стал бы так бессердечно говорить: «Отдавай подарок»! Будьте как дурак Такэ!

– Как кто?

– Я имею в виду, что вам стоит быть прямее и выражаться проще!

– Упрямая ты и к тому же глупая. Вот потому и проваливаешь экзамены.

– Ну и пусть. Все равно вы не платите за мое обучение!

Юкиэ-сан, не выдержав, вдруг заплакала, и слеза капнула на ее пурпурное хакама. Хозяин, глядя то на ткань хакама, то на опущенное лицо девушки, силился понять, что за чувства вызвали такую внезапную для него реакцию. В этот момент кухарка, с покрасневшими от работы руками, появилась из кухни и сказала:

– К вам посетитель.

– Кто пришел? – спросил хозяин.

– Гимназист, – ответила она, бросив косой взгляд на заплаканное лицо Юкиэ-сан.

Хозяин вышел в гостиную. Я же, движимый желанием собрать новый материал для исследований человеческой природы, тихо последовал за ним, обогнув веранду. Изучать людей стоит только в моменты волнений, иначе наблюдения будут напрасны. В обычной жизни все они до того заурядны, что наблюдать и слушать их просто до смерти скучно. Но стоит обстоятельствам всколыхнуть их души, как этот заурядный человек вдруг превращается в нечто удивительное, странное, нелепое и непостижимое. И вот тогда для нас, котов, начинается самое интересное – истинное знакомство с человеческой натурой.

Слезы Юкиэ были проявлением одной из загадочных человеческих реакций. Эта девушка не представляла собой ничего интересного, пока беседовала с хозяйкой. Но стоило хозяину вернуться и поставить масленку, и Юкиэ вдруг преобразилась, будто в мертвого дракона вдохнули живой огонь. Из глубины ее существа вспыхнули дивные, таинственные, прекрасные, странные, чарующие качества, свойственные всем женщинам, но редко проявляющиеся так открыто и ярко. К счастью, рядом оказался мой эксцентричный хозяин, человек, который любит гладить меня против шерсти. Благодаря ему мне довелось наблюдать подобную драму. Стоит лишь следовать за ним, и повсюду начинает что-нибудь происходить. Повезло мне с таким человеком: даже короткая кошачья жизнь рядом с ним полна опыта и впечатлений. Благодарю судьбу за это! Интересно, кто теперь пришел к нам в гости?

Ему было лет семнадцать, почти ровесник Юкиэ. Волосы острижены так коротко, что через них проглядывала кожа, а посреди лица торчал шарообразный нос, невольно привлекавший внимание. Ничего особенного в нем не было, разве что череп казался непропорционально большим, и даже с такой короткой стрижкой голова выглядела огромной. Если бы он отрастил волосы, как хозяин, то наверняка приковывал бы взгляды прохожих. Хозяин же давно придерживался мнения, что люди с такими лицами редко бывают способными в науках. Возможно, это и так, но на первый взгляд юноша напоминал Наполеона, что уже сбивало с толку.

Одет он был, как и большинство гимназистов, в простое хлопковое кимоно то ли из сацумы, то ли из курумэ, то ли из иё – в общем, из грубой ткани с короткими рукавами, и, по-видимому, без нижней рубахи. Говорят, ходить босиком в легком кимоно – смело, но в его случае вид получался скорее неаккуратный и запущенный. Бросились в глаза и следы его больших пальцев, он явно не носил обувь. Он уселся, съежившись и напряженно сложив руки на коленях. Скромность к лицу тем, кто умеет быть сдержанным, но видеть колючеголового, почти наголо остриженного буянa, смиренно сидящего в углу, было чем-то из ряда вон выходящим.

Те, кто гордится тем, что даже при встрече с учителем не здороваются, вряд ли способны просидеть по-человечески хоть полчаса. А этот сидит, как воплощение скромности или благородный мудрец, и, хотя ему мучительно неловко, со стороны это выглядит чрезвычайно забавно. Трудно поверить, что тот, кто в классе или на площадке шумит и бесится, способен вот так сдерживать себя. Это выглядит и жалко, и комично одновременно. Когда они остаются один на один, даже мой невзрачный хозяин выглядит важным человеком. Кажется, что ученик действительно относится к нему с уважением. Хозяин, надо думать, испытывает от этого тихое удовлетворение. Конечно, один ученик сам по себе мелочь, но ведь и пыль, если ее накопить, становится горой. Собралось бы их побольше, и получилась бы сила, с которой не поспоришь: и забастовку поднимут, и бойкот устроят. Хорошо известно: толпа теряет рассудок, а выпивший трус вдруг излишне смелеет. Как иначе объяснить, что этот юноша в своем поношенном кимоно сидит не просто тихо, а как прижатый, и, как бы ни был он груб и неотесан, сейчас не смеет даже мысленно презрительно взглянуть на своего учителя и не решается на глупые шутки.

Хозяин подвинул дзабутон и пригласил сесть на него. Но упрямый тыквоголовый гость остался недвижим, буркнув что-то в знак согласия. Перед его носом лежала подушка дзабутон, а из-за нее неподвижно торчала его большая голова. Странная картина. Дзабутон ведь создан, чтобы на него садились, а не рассматривали. Жена хозяина купила его вовсе не для украшения. Не сесть на него – это все равно что оскорбить достоинство хозяина, да и предложивший тоже теряет лицо. Но гость избегает приглашения вовсе не потому, что не любит подушки, а просто за всю жизнь он сидел «по правилам» лишь однажды – на дедовских поминках. Поэтому теперь ноги у него затекли и немеют. Тем не менее он не берет подушку. Дзабутон скучает и без дела лежит перед ним. Хозяин снова говорит: «Ну, присаживайтесь», а он все равно не двигается. Вот упрямец! Ему бы проявлять такую сдержанность, когда вокруг люди – в школе, в пансионе, где его шуму не оберешься. Нет, всегда наоборот: стесняется не там, где надо, а когда следует быть скромным, вовсю буянит. Ну и трудный характер у этого тыквоголового гостя.

В это время за спиной хозяина бесшумно раздвинулась дверь, и Юкиэ с почтительной учтивостью подала гостю чашку чая. В другое время он бы наверняка отпустил шутку, мол, вот и подали чай дикарю. Но сейчас, и без того скованный, он растерялся окончательно: молодая девушка, недавно выучившая манеры школы Огасавара, протянула ему чашку нарочито утонченным движением. Вид у него был мученический. Закрывая дверь, Юкиэ тихо усмехнулась. Видимо, женщины даже в юном возрасте куда умнее мужчин. По сравнению с этим юношей у нее были и выдержка, и характер. А после недавно пролитых ею слез эта улыбка казалась особенно выразительной. Когда она вышла, оба на время замолчали, словно терпели неловкость, как испытание духа. Хозяин первым нарушил молчание:

– Как тебя звать-то?

– Фуруй…

– Фуруй? Фуруй… Как там дальше? Имя?

– Фуруй Буэмон.

– Фуруй Буэмон… Да, имя длинное, старомодное. Ты ведь в четвертом классе, да?

– Нет.

– Из третьего класса?

– Нет, второго.

– Во втором «А»?

– Нет, в «Б».

– Если в «Б», значит, ты в моем классе. Понятно, – удивился хозяин.

На самом деле этот тыквоголовый с момента поступления в школу не выходил из внимания хозяина. Забыть его было невозможно. Более того, он настолько впечатлил хозяина, что порой являлся ему во сне. Беспечный хозяин все никак не мог связать между собой этот череп со старомодным именем ученика и его принадлежностью ко второму «Б» классу. Поэтому, услышав, что он из его класса, хозяин невольно внутренне засиял от восторга. Однако он никак не мог понять, по какой причине он пришел. По своей природе он был нелюдим, и ученики редко навещали его, даже по праздникам, к примеру, на Новый год. Фуруй Буэмон был редким гостем, и хозяин явно растерялся, не понимая цели его визита. Он не мог просто прийти к скучному учителю ради забавы, а если бы пришел уведомить об увольнении, выглядел бы более уверенно. Личных дел у Буэмона, похоже, тоже не было, и хозяин никак не мог догадаться. Судя по виду Буэмона, возможно, даже он сам не понимал, зачем сюда пришел. В итоге хозяину не оставалось ничего другого, как спросить прямо.

– Ты пришел просто так?

– Нет.

– Тогда по делу?

– Да.

– По школьному делу?

– Да, хотел немного поговорить…

– Хм, о чем именно? Ну, говори, – сказал хозяин. Но Буэмон опустил взгляд и больше ничего не сказал.

По своей природе Буэмон был довольно разговорчив для второго класса средней школы. Хоть его мозг и не соответствовал размерам головы, но в умении говорить он был лучшим среди учеников своего класса. На самом деле именно он недавно сильно озадачил учителя, спросив его о переводе слова «Колумб». И вот этот ученик, находясь перед хозяином, ведет себя как заикающаяся принцесса. Должно быть, есть причина. Это явно не просто робость. Хозяин слегка насторожился.

– Если есть что сказать, говори скорее.

– Немного неловко о таком говорить…

– Неловко? – сказал хозяин, глядя на Буэмона.

Но тот все так же держал голову опущенной, и нельзя было понять, в чем дело.

Не видя другого выхода, хозяин слегка смягчил тон:

– Ладно. Говори все, что хочешь. Здесь, кроме меня, никого нет, я тоже никому не расскажу.

– Можно рассказать? – нерешительно произнес Буэмон.

– Конечно.

– Тогда расскажу… – начал тот и, подняв свою большую голову, неуверенно посмотрел на хозяина. Его глаза были треугольными. Хозяин надул щеки, выпустил клуб дыма от сигареты «Асахи».

– Дело в том… Вышла неприятность…

– Что случилось?

– Ну, понимаете, дело крайне неловкое, вот я и пришел.

– Так что же именно тебя беспокоит?

– Я вовсе не собирался делать такое, но Хамада все упрашивал: «Одолжи, одолжи…»

– Хамада? Это Хамада Хэйскэ?

– Да.

– Ты дал ему взаймы на оплату пансиона?

– Нет, я одолжил не деньги.

– Тогда что же ты ему одолжил?

– Свое имя.

– Имя? И зачем ему твое имя?

– Он послал любовное письмо.

– Любовное письмо?

– Да, но я просто согласился опустить письмо в почтовый ящик.

– Что-то ничего не ясно. В конце концов, кто что сделал?

– Послали любовное письмо.

– Любовное письмо? Кому?

– Вот я и говорю, об этом неловко говорить…

– Так это ты послал любовное письмо какой-то девушке?

– Нет, не я.

– Тогда, может, Хамада?

– И не Хамада.

– Так кто же тогда его послал?

– Я не знаю кто.

– Совсем ничего не понимаю. Так что, получается, никто ничего не посылал?

– Только вот имя в письме было мое.

– Имя твое? Я все равно ничего не понимаю. Объясняй понятнее. Кому вообще было адресовано это письмо?

– Девушке по имени Канэда, она живет на соседней улице.

– Та самая Канэда, дочь предпринимателя?

– Да.

– И что значит, что ты «дал только имя»?

– Эта девушка, знаете, слишком заносчивая и много о себе воображает, вот мы и решили послать ей любовное письмо. Хамада сказал, что без подписи нельзя, и я ему предложил: «Напиши свое имя». Он ответил, что это будет скучно, лучше поставить «Фуруй Буэмон». Так я и одолжил свое имя.

– Так ты знаком с этой девушкой? Между вами что-то есть?

– Ничего подобного. Я даже не видел ее ни разу.

– Безрассудство! Посылать любовное письмо человеку, которого ты не знаешь! Что за мысли?

– Просто все говорили, что она слишком важничает, вот мы и решили подшутить над ней.

– И наворотили же вы! Значит, вы подписали его твоим именем?

– Да. Текст сочинил Хамада, я дал имя, а Эндо вечером сходил и опустил письмо в ее ящик.

– Значит, вы втроем все это устроили?

– Да. Но потом я подумал, что если вдруг все раскроется и нас исключат, будет ужасно! Так волновался, что три дня не мог спать и был не в себе.

– Вот уж глупость так глупость! И что, вы написали: «Фуруй Буэмон, ученик второго класса школы Буммэй»?

– Нет, название школы мы не упомянули.

– Ну, хоть это хорошо. Если бы там стояло название школы, был бы позор для всей школы.

– Как вы думаете… Меня теперь исключат?

– Ну… Кто знает.

– Сенсей, мой отец ужасно строгий, а мать не родная. Если меня исключат из школы, мне придется очень плохо. Меня и правда могут исключить?

– Вот потому и не стоит совершать необдуманных поступков, – ответил хозяин.

– Я ведь и не собирался, само вышло… Можно ли сделать что-нибудь, чтобы меня не выгнали? – почти со слезами умолял Буэмон.

За раздвижной дверью с самого начала тихо посмеивались хозяйка и Юкиэ. Хозяин же, важно надувшись, снова и снова повторял:

– Кто знает…

Все это было довольно любопытно.

Когда я так говорю, кто-то, может быть, спросит, что же тут любопытного. И вопрос, надо признать, справедливый. Для человека и для животного дело всей жизни – познать самого себя. Если бы люди действительно могли познать себя, они заслужили бы кошачье уважение. Тогда и я, пожалуй, перестал бы писать эти насмешливые жалостливые заметки. Но, видимо, они не могут постичь себя, так же как не могут увидеть, насколько высоко задрали нос. Вот и спрашивают у всех, как бы это сделать, обращаясь даже к котам, которых обычно презирают.

Люди, как бы самоуверенно они себя ни вели, все равно глупы. Они гордо именуют себя «главными среди всех существ» и, почитая это титулом, ходят повсюду, но никак не могут понять элементарных вещей. Меня от смеха распирает. И вот они, сгибаясь под весом этого титула, ходят по миру и спрашивают, где их носы. А если сказать: «Так откажитесь от своего титула» – они умрут, но не откажутся. Только люди могут так явно противоречить самим себе и чувствовать себя уверенно, и есть в этом какое-то обаяние. Но, чтобы быть обаятельным, нужно смириться с собственной глупостью.

Я сказал «довольно любопытно» не потому, что меня интересует такое совпадение или столь пикантная тема. Нет, меня интересуют их реакции. Например, хозяин к случившемуся относится довольно равнодушно. Его не особо волнует, что отец Буэмона ужасно строг, а мачеха обращается с ним как с чужим. Да и вряд ли должно волновать: исключение Буэмона – совсем не то же самое, что собственное увольнение.

Если бы из школы выгнали почти тысячу учеников, тогда, пожалуй, учителям и правда стало бы трудно. Но судьба одного Фуруя Буэмона едва ли способна хоть как-то потревожить хозяина. Там, где нет логической связи, там нет и сочувствия. Хмурить брови, тяжело вздыхать или рыдать из-за незнакомца – не в природе человека. Трудно поверить, что человек – существо настолько чуткое и сострадательное, каким он сам себя считает. На деле все это дань обществу, обязательный налог на существование среди людей. Оттого иногда они и проливают показные слезы или делают жалостливое лицо – ради приличия. Для этого, так сказать, требуется изучить определенное искусство, и, если честно, такое искусство весьма утомительно.

Тех, кто умеет притворяться особенно ловко, называют «совестью человечества» и очень высоко ценят. Поэтому нет никого подозрительнее, чем человек, которого все превозносят. Стоит лишь присмотреться, и все станет ясно. В этом отношении хозяин, пожалуй, не очень искусен. Его никто особенно не ценит, а он не старается скрыть свое равнодушие. Даже то, как он все повторял Буэмону: «Ну, кто знает», явно это показывает.

Не стоит, друзья мои, презирать хозяина лишь за его равнодушие. Быть равнодушным – естественное свойство человека, и тот, кто не пытается это скрыть, по крайней мере, честен. Если же вы ждете от людей чего-то большего, значит, вы их переоцениваете. В мире, где даже честность – редкость, просить о чем-то большем – все равно что надеяться, что герои Бакина, Сино и Кобунго выйдут из повести «Сатоми и восемь псов» и поселятся по соседству. Это попросту невозможно.

Оставим пока хозяина и перейдем к женщинам, которые смеются в столовой. Им история с любовным письмом, из-за которой так волнуется бедный Буэмон, кажется смехотворной. Если разбирать по существу, им просто приятно, что Буэмон оказался в затруднительном положении. Попробуйте спросить женщину: «Неужели вам весело видеть, как кто-то страдает?» – и она либо назовет вас глупцом, либо обвинит в оскорблении женского достоинства. Может, она и вправду почувствует себя оскорбленной, но факт останется фактом: ей весело.

По такой логике можно самому совершить поступок, унижающий собственное достоинство, а потом заявить: «Только не смейте называть это неприличным». Это все равно что сказать: «Я ворую, но не называйте это воровством. Если назовете, вы оскорбите меня, опозорите мое имя». Таков их довод. Женщины умны. Их рассуждения кажутся логичными. Раз уж родился человеком, нужно быть готовым к тому, что тебя будут топтать, пинать, ругать, и все равно надо сохранять спокойствие. Более того, нужно уметь радоваться, когда в тебя плюют, смешивают с грязью и смеются в лицо. Иначе невозможно ужиться с этими умными женщинами. Буэмон, хоть и по глупости оступился и теперь глубоко раскаивается, возможно, считает, что смеяться над таким человеком за спиной невежливо. Но это просто юношеская наивность. Женщины называют «трусом» того, кто сердится, когда его оскорбляют, так что, если не хочешь, чтобы тебя так звали, оставайся спокойным.

А теперь расскажу немного о душевном состоянии Буэмона.

Буэмон – само воплощение беспокойства. Его большая голова, подобно голове Наполеона, переполненной честолюбием, теперь вот-вот лопнет от тревоги. Когда его круглый нос рефлекторно подергивается, значит, тревога передает сигналы лицевым нервам. Он словно проглотил тяжелое пушечное ядро: уже несколько дней в груди у него лежит невыносимый ком, совладать с которым он не может. Отчаявшись, не видя выхода из положения, он решил, что, раз учителя называют «наставником», он должен помочь, и, хоть тот ему неприятен, отправился к нему, посыпая голову пеплом. Он напрочь забыл, как в школе постоянно дразнил учителя и подстрекал товарищей досаждать ему. Видимо, он верит: раз человек носит звание «наставника», значит, обязан беспокоиться о своих учениках, как бы те ни вели себя. Как наивно! Хозяин же принял должность наставника не по своей воле. Директор велел – вот и пришлось. Это все равно что котелок дяди Мэйтэя. Шляпа для вида. Одно название, а толку никакого. Если бы имя что-то значило, Юкиэ только из-за имени могла бы удачно выйти замуж.

Буэмон не только своенравен, но и уверен, что все вокруг обязаны относиться к нему с добротой. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то станет над ним смеяться. Однако, побывав в доме учителя, он, вероятно, узнал кое-то новое о человеческой природе. Благодаря этому открытию Буэмон со временем станет настоящим человеком: равнодушным к чужим заботам, способным громко смеяться, когда другие в беде. Так постепенно весь мир наполнится Буэмонами, Канэда-санами и их почтенными супругами. Я искренне желаю, чтобы Буэмон как можно скорее познал себя и стал настоящим человеком. Иначе, сколько бы он ни тревожился, ни сожалел, ни стремился к добру, такого успеха, какого достиг Канэда-сан, ему не видать. Напротив, общество вскоре изгонит его за пределы человеческого мира, и это будет куда страшнее, чем исключение из гимназии «Буммэй». Пока я размышлял об этом и находил все происходящее весьма забавным, дверь заскрипела, и из-за сёдзи у входа показалось чье-то лицо.

– Сенсей!

Хозяин как раз повторял Буэмону свое «Кто знает», когда из прихожей донесся голос. Он обернулся и увидел, что из-за сёдзи, выглядывая наполовину наискось, показалось лицо Кангэцу-куна.

– Заходи! – сказал хозяин, не вставая с места.

– У вас гость? – спросил Кангэцу-кун, все так же выглядывая наполовину.

– Ничего, заходи.

– Собственно, я пришел пригласить вас, сенсей.

– Куда на этот раз? Опять в Акасака? С меня хватит таких прогулок. В прошлый раз ты так меня измотал, что ноги одеревели.

– Сегодня все будет в порядке. Может, выберемся? Давненько ведь не выходили.

– И куда же ты собираешься? Да заходи же.

– В Уэно. Хочу послушать рев тигров.

– Какая чепуха. Лучше уж иди сюда.

Поняв, что с порога договориться не удастся, Кангэцу-кун снял обувь и неторопливо вошел в дом. Как обычно, он был в серых штанах с заплатой сзади. Не думайте, что заплаты появились оттого, что время износило ткань или из-за тяжести зада, нет, по его собственным словам, они появились из-за того, что он недавно начал учиться кататься на велосипеде и слишком часто натирает это место. Не ведая, что перед ним сидит его соперник в любви, написавший любовное письмо его будущей невесте, Кангэцу-кун сказал:

– А, здравствуй, – слегка поклонился Буэмону и сел ближе к веранде.

– Разве интересно слушать, как рычат тигры? – спросил хозяин.

– Сейчас, когда так рано, конечно, неинтересно. Мы сперва немного прогуляемся, а потом, часам к одиннадцати, пойдем в Уэно.

– А?

– К тому времени в парке старые деревья будут стоять мрачно, почти зловеще.

– Да, пожалуй, ночью там тише, чем днем.

– Если идти по самым глухим местам, где даже днем редко кто бывает, понемногу забываешь, что живешь в пыльном шумном городе, и кажется, будто заблудился где-то в горах.

– И что тебе с этого?

– А вот стоишь там, в тишине, и вдруг из зоопарка доносится рев тигра.

– И он, по-твоему, так хорошо рычит, что ради этого стоит идти?

– Нормально рычит. Его рев слышно даже днем в Научном университете, а представьте: ночью, когда вокруг ни души, гробовая тишина, на коже чувствуется дыхание духов, в нос ударяет запах духа Ванлян…

– Что за запах духа Ванлян?

– Кажется, так говорят, когда становится страшно.

– Правда? Я никогда не слышал. И что дальше?

– А зарычит тигр. Так, будто срывает листья со старых деревьев в Уэно. Ужасно страшно!

– Да, звучит страшно.

– Как насчет небольшого приключения? Думаю, будет весело. Тигриный рев обязательно нужно услышать ночью, иначе нельзя сказать, что ты действительно его слышал.

– Кто знает… – ответил хозяин так же равнодушно, как и на мольбы Буэмона, не проявляя интереса к затее Кангэцу-куна.

Буэмон до этого молча слушал рассказ о тигре с завистливым видом, но услышав «Кто знает», снова вспомнил о собственной судьбе и спросил:

– Сенсей, мне тревожно, что же мне делать?

Кангэцу-кун с недоумением посмотрел на его большую голову. А я, имея свои причины, отлучился и направился в столовую.

Там хозяйка тихо посмеивалась, наполняя до краев керамическую чашку простым чаем и ставя ее на поднос:

– Юкиэ, будь любезна, отнеси это в гостиную.

– Не хочу.

– Почему? – удивилась хозяйка, внезапно переставая улыбаться.

– Потому что, – тут же надев надменное выражение, сказала Юкиэ и опустила взгляд на газету «Ёмиури». А жена хозяина, в свою очередь, попыталась вступить в переговоры:

– Ах, что за странности! Это же Кангэцу-кун. Будь спокойна.

– Но я все равно не хочу, – ответила Юкиэ, не отрывая глаз от газеты. Она в этот момент ничего не читала, но, если бы ее в этом уличили, снова бы расплакалась.

– В этом нет ничего такого, – засмеялась хозяйка и нарочно поставила поднос на газету.

Юкиэ, пытаясь вытащить газету из-под чашки, зацепила поднос, и чай бесцеремонно пролился на газету и на татами.

– Смотри, что наделала! – сказала хозяйка.

– Ах, беда! – воскликнула Юкиэ и побежала на кухню, вероятно за тряпкой.

Мне эта маленькая сцена показалась забавной.

Кангэцу-кун, не зная о происходящем, сидел в гостиной и вел беседу:

– Сенсей, вы заменили сёдзи. Кто их клеил?

– Эти сёдзи клеили женщины. Хорошо получилось, правда?

– Да, весьма умело. Наверное, та молодая девушка, которая иногда приходит тоже?

– Да, она тоже помогала. Теперь гордится, утверждая, что готова к замужеству, раз уж научилась так хорошо клеить бумагу сёдзи.

– Вот как, понятно, – сказал Кангэцу-кун, внимательно разглядывая сёдзи. – Здесь все ровно, а справа края бумаги лишние, образовались волны.

– Оттуда и начинали клеить, когда опыта почти не было.

– Понятно, мастерства еще не было. Эта поверхность такая сложная кривая, что обычной функцией ее не выразить, – сказал он, как истинный ученый.

Хозяин же просто ответил: «Да, верно» и вежливо кивнул.

Поняв, что все его мольбы бесполезны, Буэмон вдруг прижал свою большую голову к татами, безмолвно выразив желание уйти.

– Уже уходишь? – спросил хозяин.

Буэмон, волоча свои гэта, уныло поплелся за ворота. Бедняга. Если оставить его без присмотра, он ведь наверняка напишет предсмертное стихотворение и бросится с водопада Кэгон. А ведь все из-за заносчивости барышни Канэда. Если Буэмон и правда умрет, пусть станет призраком и задушит ее. Если стереть с лица земли хоть пару таких, как она, мужчинам хуже не станет. А Кангэцу-кун пусть выберет себе поистине достойную девушку.

– Сенсей, он ведь ваш ученик?

– Да.

– Голова у него необычайно большая. Умен?

– Для такой головы не особенно. Но временами задает странные вопросы. Недавно, например, попросил перевести «Колумб». Я даже растерялся.

– Видно, в слишком большой голове возникает слишком много вопросов. Что вы ему ответили?

– Да как попало перевел.

– И все-таки перевели? Вот это да!

– Да, дети ведь перестанут доверять, пока не переведешь все, что спросят.

– Сенсей, вы прямо дипломат. Но вы сейчас какой-то грустный, не могу представить, чтобы он завел вас в тупик.

– Сегодня он немного приуныл. Глупый парень.

– Что с ним случилось? Я только посмотрел на него, уже стало жаль. Что произошло?

– Да глупость. Послал любовное письмо дочери Канэда.

– Что? Эта огромная голова? Ну надо же! Смелые в наше время гимназисты, ничего не скажешь. Удивительно!

– Наверное, тебе это неприятно…

– Ничуть. Напротив, интересно. Даже если письмо попадет к ней в руки, ничего страшного.

– Ну, если ты так уверен, тогда ладно.

– Конечно, нисколько не волнуюсь. Только удивительно, что такая большая голова взялась писать любовные письма.

– Вот именно. Это была шутка. Она ведь важничает, вот трое и решили подразнить ее.

– Так трое отправили одно письмо дочери Канэда? Все интереснее и интереснее! Это же как троим делить одно блюдо в западном ресторане.

– Нет, у них, видишь ли, все было распределено. Один написал текст, другой опустил письмо в ящик, а этот одолжил свое имя. Самый глупый из всех. Ведь он даже не знает ее в лицо! Как он вообще мог на такое решиться?

– Да, редкий случай! Как интересно, что такая большая голова отправляет женщине любовное письмо!

– Да уж, только бы это не зашло слишком далеко.

– Да и пусть, какая разница, ведь речь идет о Канэде!

– Но ведь это девушка, на которой ты вроде думал жениться.

– Не имеет значения! Это же Канэда, значит, все равно.

– Может, тебе и все равно…

– И Канэда это переживет, ничего страшного.

– Ну если так, то ладно. Только вот этот парень раскаялся, совесть стала мучить, и он в полном смущении пришел ко мне за советом.

– Вот, значит, как! Так вот почему он был такой унылый. Видимо, парень-то робкий. Сенсей, вы ведь его как-то поддержали?

– Он больше всего переживает, не исключат ли его из школы.

– С чего бы его должны исключить?

– Потому что совершил безнравственный поступок.

– Да что вы, не до такой же степени. Ничего в этом нет. К тому же сама Канэда, вероятно, воспримет это как почет и будет распускать сплетни.

– Да ну, это уже слишком!

– В любом случае мне его жаль. Даже если то, что он сделал, неправильно, его переживания могут погубить его. У него, правда, большая голова, но лицо вовсе не страшное, нос дергается даже мило.

– Ты уж говоришь слишком беспечно, как Мэйтэй.

– Да что тут такого, такие сейчас времена. Вы слишком старомодны, сенсей, поэтому все усложняете и драматизируете.

– Но разве не глупо слать кому попало любовные записки, ничего не зная о человеке? Это полное безрассудство.

– Шутки обычно лишены здравого смысла. Помогите ему, пожалуйста. Это будет доброе дело. В таком состоянии он и до водопада Кэгон дойдет.

– Кто его знает.

– Помогите ему. Есть ведь люди куда старше и вроде бы умнее, а вытворяют глупости и похуже, но делают вид, будто ни при чем. Если уж исключать такого мальчишку, то сперва следовало бы наказать и их, иначе будет несправедливо.

– Да, пожалуй, ты прав.

– Ну, так как насчет того, чтобы пойти послушать рев тигров в Уэно?

– Тигров?

– Да. Пойдемте послушаем. Видите ли, через пару дней мне нужно уехать домой. Потому я и пришел к вам сегодня. Хотел непременно прогуляться вместе с вами, пока я здесь.

– Вот как, возвращаешься домой? По делам?

– Да, появилось одно дело. Так что пойдемте прогуляемся немного.

– Ну что ж, пойдем.

– Отлично! Сегодня ужин за мой счет. Немного пройдемся, а потом – в Уэно как раз к подходящему времени.

Он уговаривал так настойчиво, что хозяин наконец согласился, и они вышли. Было слышно, как хозяйка и Юкиэ громко смеялись.