Перед токономой поставили доску для игры в го, и Мэйтэй с Докусэном уселись друг напротив друга.

– Просто так я играть не стану. Проигравший угощает. Согласен? – подчеркнуто произнес Мэйтэй.

Докусэн, по своему обыкновению, потянул за козлиную бородку и произнес:

– Подобные вещи низводят возвышенную игру до пошлости. Когда ум пленен ставкой и исходом, играть совершенно не интересно. Но если позабыть о победе и поражении и играть так же свободно, как белые облака, что покидают горные пещеры и медленно плывут вдаль, можно постичь истинный вкус.

– Ну началось! – воскликнул Мэйтэй. – С твоей святостью спорить – себе дороже. Ты прямо вышел из «Жития святых»[81].

– Как играть на бесструнной лютне, – продолжил Докусэн.

– Или посылать беспроводную телеграмму, – парировал Мэйтэй.

– Так или иначе, давай начнем.

– Ты берешь белые?

– Мне все равно.

– Как всегда великодушен, настоящий отшельник, – заметил Мэйтэй. – Если у тебя белые, то у меня – черные. Ну, ходи.

– По правилам начинают черные, – напомнил Докусэн.

– В самом деле? Тогда я пойду как по учебнику: вот сюда.

– В учебнике нет такого хода.

– Нет так нет. Это мой собственный, новоизобретенный учебник.

Как вы уже знаете, я мало чего видел, так что впервые узрел доску для игры в го лишь недавно. Но чем больше я о ней думаю, тем более странной она мне кажется. Взять небольшую квадратную доску, разлиновать ее на маленькие клеточки и выставлять черные и белые камушки, пока в глазах не зарябит. И все это ради того, чтобы, обливаясь потом, кричать о победах и поражениях, о жизни и смерти. А площадь этой доски всего-то тридцать квадратных сантиметров. Я могу смахнуть все одной лапой. Еще доску можно согнуть пополам – получится хижина, а если отпустить – перед тобой снова раскинется пустое поле. Бессмысленная суета! Куда приятнее просто сидеть, ничего не делая, и наблюдать. Первые тридцать-сорок ходов – еще куда ни шло, расставленные камни почти не режут глаз. Но если посмотреть на доску в решающий момент – просто диву даешься, положение поистине прискорбное. Черные и белые камни теснятся, упираясь друг в друга и скрипя от натуги, кажется, что они вот-вот посыплются на пол. Им тесно, но они не могут попросить соседа подвинуться. Смирившись с судьбой, они стоят, не двигаясь, – иного выхода у них нет. Тот, кто изобрел го, был человеком, значит, в ней отразились все человеческие наклонности, а если так, то допустимо сказать, что незавидная участь камней олицетворяет тесный, ограниченный характер человека. И, если судить о человеческой природе по судьбам этих камней, придется признать: человек – это существо, которое добровольно сужает бескрайний мир, огораживает его на свой лад, словно резчик по дереву, и делает все, чтобы с места, где он стоит, ступить было некуда. Одним словом, можно смело заключить: человек – создание, которое ищет себе мучений.

Неизвестно, что нашло на беспечного Мэйтэя и практикующего дзэн-буддиста Докусэна, но сегодня они вытащили из шкафа старую доску и затеяли эту бесконечную возню. Поначалу, как и подобает таким людям, каждый действовал в свое удовольствие, и белые и черные камни порхали по доске совершенно свободно. Однако пространство доски небезгранично, и с каждым ходом свободных клеток на расчерченном поле оставалось все меньше. Так что, несмотря на беспечность одного и практику другого, игра становилась все жарче.

– Мэйтэй, ты играешь грубо! Сюда нельзя ходить.

– У дзэнских монахов, может, и нельзя, но в школе Хонинбо[82] такой ход есть, что поделать.

– Но ведь это верная смерть.

– «Вассал и смерти не боится, что говорить об ударах» – вот так я играю.

– Раз уж вы так решили, что ж… «Благоухающий ветер дует с юга, и в чертогах рождается легкая прохлада»[83]. Тогда пойду так. Что скажешь?

– Похвально. Я уж думал, ты не сообразишь. Ну раз сходил, я отыграюсь и сделаю так. Что теперь?

– Что делать, что не делать… «Леденеет меч, что к небу вознесся»[84]. Эх, утомительно. Решим все одним ударом.

– Ой, беда-беда. В таком случае мне конец. Эй, это не шутки! Погоди секунду.

– Я же тебе с самого начала говорил – не стоило так ходить.

– Виноват. Сделай одолжение, забери-ка этот белый камень обратно.

– Ты и этого от меня ждешь?

– Заодно и соседний с ним, пожалуйста, убери.

– Это уже наглость!

– Do you see the boy?[85] Эй, мы же друзья! Не будь таким несговорчивым, забери их, пожалуйста. Речь идет о жизни и смерти. «Погоди, погоди!» – я как актер, бегущий по ханамити в самый драматичный момент.

– Меня совершенно не интересуют эти вещи.

– Пусть не интересуют, просто убери эти камни, будь другом.

– Да ты уже шестой раз просишь отсрочить ход.

– Какая у тебя хорошая память. Обещаю просить об этом вдвое реже, так что, пожалуйста, послушайся и убери. Какой же ты упрямый! Если уж сидишь в позе лотоса, мог бы быть более понимающим.

– Но если я не пленю этот камешек, то мое положение станет довольно шатким…

– А разве тебе с самого начала не было все равно, проиграешь ты или выиграешь?

– Мне действительно все равно, проиграю ли я. Но я не хочу отдавать победу тебе.

– Вот это прозрение! Как и следовало ожидать, «так весенний ветер режет молнию».

– Не ветер режет молнию, а молния ветер! Ты все перепутал.

– Ха-ха-ха-ха! И в перепутанном есть смысл. Что ж, тогда ничего не поделаешь, оставь так.

– «Жизнь и смерть – дело великое. Непостоянство быстротечно»[86] – вот и сдаешься.

– Аминь! – произнес Мэйтэй и поставил свой следующий камень в совершенно другом, никак не связанном с борьбой месте.

Перед токономой Мэйтэй и Докусэн усердно выясняли, кому быть победителем. Кангэцу-кун и Тофу-кун сидели у входа в комнату, а чуть дальше с желтым лицом сидел хозяин. Кангэцу-кун прямо на татами перед собой аккуратно разложил сушеных тунцов – то еще зрелище. Он достал их из-за пазухи. Когда он их вытащил, они еще хранили тепло его тела. Хозяин и Тофу-кун с недоумением уставились на тунцов, и наконец Кангэцу-кун заговорил:

– Вообще-то, я вернулся из родных мест уже дня четыре назад, но все бегал туда-сюда по делам и никак не мог заскочить к вам.

– Не к чему было так спешить, – как всегда нелюбезно пробурчал хозяин.

– Я был бы рад не спешить, но хотел как можно скорее представить вам этот скромный подарок.

– Так это же тунец?

– Да, это наш местный деликатес.

– Деликатес, говоришь… Да в Токио, поди, такой же найдется. – Хозяин взял самую крупную рыбину и поднес к носу, чтобы понюхать.

– Нюхайте не нюхайте, а все равно по запаху не поймете, хороша она или нет.

– И что, ее величина и делает ее деликатесом?

– Попробуйте – и узнаете.

– Попробую, так и быть, но смотри-ка, у этой ведь хвост отломан, нет?

– Именно поэтому я и переживал, как бы не опоздать.

– Почему?

– Как это почему? Крысы ее погрызли.

– Это опасно! Съешь такую – и рискуешь подхватить чуму.

– Да ничего, если отгрызли всего кусочек, вреда не будет.

– И где же ее успели погрызть?

– На корабле.

– На корабле? Как так вышло?

– Да некуда было ее деть, вот я и положил в футляр со скрипкой, а когда поднялся на борт, за ночь крысы ее и погрызли. Если бы только тунца – куда ни шло, но они и до моей скрипки добрались, видимо, перепутав.

– Какие безрассудные крысы. Видно, жизнь на корабле лишает их всякой разборчивости, – произнес хозяин, глядя на тунца и говоря вещи, понятные ему одному.

– Крысы они и есть крысы, где бы ни жили – везде одинаковые. Поэтому я боялся, что и в пансионе их зубы не останутся без работы. Ради безопасности пришлось класть тунцов за пазуху и так спать.

– Как-то это не очень гигиенично.

– Поэтому перед едой просто помойте их хорошенько.

– Вряд ли от простого мытья они станут чище.

– Тогда натрите их пеной, как следует потрите – и все будет в порядке.

– Ты и со скрипкой спал?

– Скрипка слишком большая, чтобы брать ее с собой под одеяло… – начал Кангэцу-кун, но тут его перебил Мэйтэй с другого конца комнаты.

– Что вы такое говорите? Спать со скрипкой? Вот это изысканно! Есть хокку: «Уходит весна… // С грустью на сердце прижму // лютню тяжелую». Но то было в седой древности. Гений эпохи Мэйдзи, чтобы превзойти древних, просто обязан спать со скрипкой! «В долгую ночь, // закутавшись в одеяло, // сторожу я скрипку…» – ну как? Тофу-кун, ты сможешь сложить об этом новые стихи?

Тофу-кун серьезно ответил:

– Новые стихи – не хокку, их с ходу не сочинишь. Но если бы они родились, в них наверняка прозвучали бы утонченные ноты, затрагивающие тончайшие струны души.

– Неужели? Я-то думал, живую душу вызывают, сжигая пустые стебли льна. Значит, ее можно призвать и новыми стихами? – начал подшучивать Мэйтэй, отвлекшись от игры.

– Хватит болтать ерунду, а то опять проиграешь, – одернул его хозяин.

Но Мэйтэй был невозмутим.

– Хочу я победить или проиграть – мой противник никак не шевелится. От скуки я и веду разговор о скрипках.

– Теперь твой ход! Я жду, – раздраженно бросил его оппонент.

– А? Ты уже сходил?

– Давно уже сходил.

– Куда?

– Продлил эти белые камни по диагонали.

– Ясно… Продлил белые по диагонали и подписал себе приговор? Что ж, тогда сюда… Нет, сюда… «Вот и наступил конец» – ничего путного не придумать. Ладно, так уж и быть. Разрешаю тебе сделать еще один ход.

– Да кто так в го играет?!

– Да кто так в го играет, говоришь… Ну ладно, хожу… Что ж, пожалуй, поставлю камень вот в этот угол, слегка изогнув линию. Кангэцу-кун, твоя скрипка, видно, слишком дешевая, раз крысы ее, дуры, погрызли. Стоило бы раскошелиться на что-нибудь получше. Хочешь, я закажу для тебя из Италии антикварную, трехсотлетней давности?

– Сделайте одолжение! И, кстати, заодно и оплатите, пожалуйста.

– Разве такая рухлядь может быть хоть на что-то годна? – грубо спросил Мэйтэя ничего в этом не понимавший хозяин.

– Ты, я смотрю, равняешь старинные скрипки и старых людей. Раз уж даже среди людей есть такие, как некий Канэда, который до сих пор в ходу, что уж говорить о скрипках – чем старше, тем лучше… Ну, Докусэн, будь добр, поторопись. Кажется, так говорят: «Осенний день клонится к закату».

– Играть в го с таким непоседой, как ты, – сущее мучение. Ни минуты на подумать. Делать нечего, пойду вот сюда.

– Так-так, наконец-то ожил. Только вот какую неприятную вещь ты сделал. Я уж думал, ты туда не пойдешь, и болтал без умолку, чтобы сбить тебя с толку, но все напрасно.

– Еще бы! Ты не играешь, ты жульничаешь.

– Таков стиль Хонинбо, стиль Канэды, стиль современных джентльменов… Эй, Кусями, надо отдать должное Докусэну: не зря он в Камакуре ел одни маринады тысячелетней выдержки – его ничем не пронять. Признаю, го у него так себе, но сила воли – железная.

– Вот и тебе, человеку бесхребетному, не мешало бы у него поучиться, – не оборачиваясь, бросил хозяин.

Мэйтэй в ответ показал свой большой красный язык. Докусэн же, словно ничего не слыша, невозмутимо произнес:

– Ну, теперь твой ход.

– Скажи, а когда ты начал играть на скрипке? Я тоже подумываю поучиться, но, говорят, это ужасно сложно? – поинтересовался Тофу-кун у Кангэцу-куна.

– Хм, если на базовом уровне, то любой сможет освоить.

– Раз это тоже искусство, то я надеюсь, что человек, увлекающийся поэзией, сможет быстрее достичь успехов и в музыке, так как его дар ему поможет. Как ты думаешь?

– Думаю, да. У вас обязательно получится.

– А ты когда начал?

– Еще в старшей школе… Учитель, я же рассказывал вам историю о том, как начал играть на скрипке?

– Нет, еще не слышал.

– Наверное, в старшей школе у тебя был учитель, который тебя всему научил? – предположил Тофу-кун.

– Какой там учитель! Я самоучка.

– Настоящий гений!

– Быть самоучкой еще не значит быть гением, – Кангэцу-кун слегка надулся. Похоже, только он один мог обидеться за то, что его назвали гением.

– Ладно, не в этом дело. Расскажи, как же ты выучился? Хочу послушать для вдохновения.

– Могу рассказать. Сенсей, можно я расскажу?

– Да, рассказывай.

– Сейчас молодые люди с футлярами от скрипок часто ходят по улицам, но в то время старшеклассники почти не занимались западной музыкой. Тем более моя школа находилась в глухой провинции, в таком захолустье, что, шутка ли, даже соломенных сандалий там было не найти, и среди учеников, само собой, не было никого, кто бы играл на скрипке…

– Кажется, там начинается что-то интересное. Докусэн, давай закончим на этом, а?

– Еще есть свободные клетки.

– Пусть остаются. Если они примерно равны, я уступаю их тебе.

– Даже если ты уступишь, я не могу их просто так взять.

– Ты слишком дотошный даже для дзэн-буддиста. Ладно, давай покончим с этим побыстрее… Кангэцу-кун там рассказывает что-то занятное… Значит, как я услышал, в той самой школе ученики ходили на занятия босиком…

– Вовсе нет.

– Разве ты не рассказываешь о том, как все босиком занимались военной подготовкой, и оттого у них огрубела кожа?

– Конечно нет! Кто вам такое сказал?

– Да неважно кто. Еще, говорят, на обед они приносили с собой огромный рисовый колобок размером с апельсин, он висел у них на поясе. Ученики даже не ели, а вгрызались в него. Говорят, в середине была маринованная слива. И вот, чтобы добраться до нее, они пожирали безвкусный внешний слой. Нечего сказать, бодрый дух. Докусэн, это должно тебе понравиться.

– Простота и стойкость – достойные качества.

– Есть кое-что еще более «достойное». Говорят, там не продавали бамбуковых пепельниц. Когда мой друг служил там, он хотел купить пепельницу с фирменным знаком храма Тоггэцупо, но не только пепельниц с таким знаком, а вообще ни одной пепельницы там не оказалось. Удивленный, он спросил продавца, и тот невозмутимо ответил: «Пепельницу? Да любой может сходить в рощу за домом, срезать бамбук и сделать ее. Зачем их продавать?» Это тоже прекрасный пример простоты и стойкости. Не думаешь, Докусэн?

– Хм, это, конечно, хорошо, но мне все же нужно поставить камень вот здесь, чтобы забрать это дамэ[87].

– Ладно, ладно. Забирай, забирай все эти дамэ. Разобрались. Я, признаться, был поражен, услышав эту историю. То, что ты, Кангэцу-кун, самостоятельно учился играть на скрипке в такой глуши, вызывает уважение! Один против толпы. Ты вылитый Цюй Юань[88] эпохи Мэйдзи!

– Я не желаю быть Цюй Юанем.

– Тогда Вертер нашего века!.. А, подсчитываешь очки? Ну и дотошный же ты. Можешь не считать, я и так знаю, что проиграл.

– Но без подсчета нельзя определить победителя…

– Тогда считай сам. Я не судья. Прошу прощения, предки не простят мне, если я не послушаю историю о том, как гений века Вертер научился играть на скрипке. – С этими словами он покинул свое место и подобрался поближе к Кангэцу-куну.

Тем временем Докусэн старательно убирал белые камни в белую ямку, черные – в черную, непрестанно что-то подсчитывая.

Кангэцу-кун продолжил свой рассказ:

– Места там были сами по себе суровые, а мои земляки ко всему прочему отличались невероятным упрямством. Они считали слабохарактерность унизительной, думали, что такие студенты могут опозорить нас перед другими префектурами, и безжалостно наказывали. Приходилось несладко.

– Какие грубияны. Для начала, зачем им темно-синие хакама без узоров? Уже одно это выглядит странно. И потом, почему они такие смуглые, почти черные? Может, из-за соленого ветра. И ладно мужчины, но женщинам это вообще не идет, – присоединился Мэйтэй, меняя тему.

– Да, женщины у нас такие же смуглые.

– И что, находятся желающие на них жениться?

– Так у нас все поголовно смуглые, ничего не поделаешь.

– Вот незадача, а, Кусями?

– Смуглые наверное даже лучше. Если бы они были белокожими, то постоянно смотрелись в зеркало и зазнавались бы. С женщинами сплошная головная боль, – тяжело вздохнув, проворчал хозяин.

– Но если все в провинции смуглые, разве смуглые не могут зазнаваться? – вполне резонно вставил Тофу-кун.

– Так или иначе, женщины – это нечто совершенно излишнее, – заявил хозяин.

– Если будешь так говорить, супруга обидится, – рассмеявшись, предупредил его Мэйтэй.

– Ничего, пронесет.

– Ее что, нет дома?

– Недавно ушла вместе с детьми.

– Вот то я и подумал, что тихо. И куда она отправилась?

– Кто ее знает. Ушла – и все.

– И сама вернется, когда захочет?

– В общем, да. Тебе хорошо, холостяком-то, – позавидовал хозяин. На лице Тофу-куна появилось легкое недовольство, а Кангэцу-кун тихонько рассмеялся.

– Все, у кого есть жена, рано или поздно приходят к такой мысли. А ты как, Докусэн? Наверное, и тебя супруга изводит?

– Что? Погоди… Четырежды шесть – двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Думал, площадь меньше, а оказывается, сорок шесть очков? Полагал, что выиграл с большим отрывом, а подсчитал – разница всего в восемнадцать очков. Что ты сказал?

– Говорю, наверное, и тебя супруга изводит?

– Ха-ха-ха-ха, вовсе нет. Моя жена всегда меня любила.

– Виноват, не подумал. На то ты и Докусэн.

– Не один Докусэн такой, подобных примеров сколько угодно, – вступился Кангэцу-кун, взяв на себя труд слегка защитить всех супруг на свете.

– И я согласен с Кангэцу-куном, – с присущей ему серьезностью обратился к Мэйтэю Тофу-кун. – По моему разумению, человек может достичь абсолютной гармонии лишь двумя путями: искусством и любовью. Супружеская любовь олицетворяет собой один из них, поэтому я считаю, что человек просто обязан вступить в брак и обрести это счастье, чтобы не идти против воли Небес. Как вы думаете?

– Великолепная теория! Таким, как я, вряд ли когда-нибудь достичь этой абсолютной гармонии.

– А обзаведясь женой, и подавно не достигнешь, – мрачно буркнул хозяин.

– Как бы то ни было, мы, неженатые юноши, должны, вдохновляясь духом искусства, открыть для себя путь самосовершенствования, иначе мы никогда не постигнем смысла жизни. Поэтому для начала я и хочу научиться играть на скрипке и с этой целью все расспрашиваю Кангэцу-куна о его опыте.

– Верно, верно, мы же собирались слушать историю о скрипке господина Вертера. Ну, рассказывай, мы больше не будем мешать, – наконец-то сдался Мэйтэй.

– Путь к самосовершенствованию не откроется через игру на скрипке или что-то подобное. Было бы ужасно, если бы человек мог постичь истины мироздания, предаваясь праздным увлечениям, – важно произнес Докусэн, обращаясь к Тофу-куну с наставлением. – Если хочешь постичь их, необходимо быть готовым распахнуть руки на краю обрыва и возродиться после полного уничтожения.

Все бы ничего, но Тофу-кун ничего не понимал в дзэн-буддизме, и вид у него был совершенно недоуменный.

– Гм, возможно, вы правы. Но я все же считаю, что искусство выражает высшие стремления человеческой души, и потому не могу от него отказаться.

– Если не можешь отказаться, то я расскажу вам свою историю о скрипке. Как я уже говорил, прежде чем начать учиться, я изрядно помучился. Во-первых, была проблема с покупкой, сенсей.

– Еще бы! Откуда взяться скрипке в краю, где нет соломенных сандалий?

– Нет, они там были. И деньги я заранее отложил, так что с этим проблем не было. Проблема была в том, чтобы ее купить.

– Почему?

– Городишко маленький, купишь – и сразу все узнают. Узнают – и тут же начнут травить, говоря, что я зазнался.

– Гениев во все времена преследовали, – с глубоким сочувствием произнес Тофу-кун.

– Опять этот гений! Пожалуйста, не называйте меня так. И вот… Каждый день на прогулке, проходя мимо лавки, где продавались скрипки, я думал: «Вот бы купить ее! Каково это – держать ее в руках? Ах, как же мне ее хочется, как хочется!» Не было дня, чтобы я не думал об этом.

– Вполне естественно, – прокомментировал Мэйтэй.

– Странная ты все-таки личность, – не смог сдержать улыбки хозяин.

– Все-таки ты гений, – с восхищением произнес Тофу-кун.

Лишь один Докусэн сохранял отрешенный вид, поглаживая свою бородку.

– Вы, наверное, сейчас недоумеваете, откуда в таком месте взялась скрипка, – продолжал Кангэцу-кун. – Но если подумать, это вполне закономерно. Дело в том, что в тех краях была женская школа, и ученицы в рамках занятий должны были ежедневно упражняться в игре на скрипке. Поэтому скрипки там, разумеется, были. Правда, хороших не было. Их можно было назвать скрипками лишь с большой натяжкой. Поэтому магазин не придавал им особого значения и просто вывешивал две-три штуки у входа. И вот, когда дул ветер или задевал приказчик, они издавали звук… Иногда я слышал его, проходя мимо, и я чувствовал, будто сердце вот-вот разорвется, и не находил себе места.

– Опасное состояние! Бывает боязнь воды, боязнь людей – помешательства бывают разные, но твое, как и подобает Вертеру, – скрипичное помешательство, – поддразнил Мэйтэй.

– Напротив! Без такой остроты восприятия невозможно стать истинным художником. Это несомненно признак гения, – все больше восхищался Тофу-кун.

– Да, возможно, это и впрямь было своего рода помешательство. Но тот звук был совершенно неописуем! С тех пор я много играл, но никогда не извлекал такого прекрасного звука. Как бы это описать… Не передать простыми словами.

– А нельзя сказать «нефриты звенят, яшмы поют»?[89] – ввернул замысловатую фразу Докусэн, но, к сожалению, его никто не поддержал.

– И вот, каждый день я ходил мимо той лавки и уже трижды слышал этот волшебный звук. На третий раз я твердо решил: что бы ни случилось, я должен ее купить. Пусть меня осудят земляки, пусть презирают ученики из других префектур, пусть даже изобьют до полусмерти или исключат из школы в наказание – я не могу не купить ее!

– Вот это гений! Не будь он гением, он не смог бы так увлечься. Завидую! Я и сам давно пытаюсь испытать настолько сильные чувства, но у меня никак не получается. Хожу на концерты и слушаю изо всех сил, но просто не могу войти в такой экстаз, – с нескрываемой завистью повторял Тофу-кун.

– Не входить в экстаз – вот настоящее счастье. Сейчас я могу говорить об этом спокойно, но никто не может представить страданий, что я испытывал тогда… И вот, сенсей, я наконец собрался с духом и купил ее.

– Хм, и как же?

– Была как раз ноябрьская ночь накануне Тэнтёсэцу[90]. Все мои земляки уехали на горячие источники, так что никого не было. Я притворился больным, в тот день не пошел в школу и остался в общежитии. Лежа в постели, я только и думал, что сегодня вечером я выйду и наконец-то куплю настолько желанную скрипку.

– Так ты и притворился больным, и не пошел в школу?

– Именно так.

– Что ж, тут и впрямь проступает нечто гениальное. – Даже Мэйтэй, казалось, был слегка впечатлен.

– Высунув голову из-под одеяла, я не мог дождаться заката. Пришлось нырнуть с головой под одеяло и лежать с закрытыми глазами, но и это не помогло. Снова высунув голову, я увидел, что палящее осеннее солнце бьет во все шесть сёдзи, и его ослепительный свет выводил меня из себя. Сверху спускались узкие продолговатые тени, изредка колыхавшиеся на осеннем ветру.

– Что за «узкие продолговатые тени»?

– Это были очищенные хурмы, развешенные под карнизом для сушки.

– Хм, и что потом?

– Делать было нечего, я встал с постели, открыл сёдзи и вышел на веранду, взял одну вяленую хурму и съел.

– Вкусно было? – по-детски спросил хозяин.

– Очень! Та хурма была прекрасна. В Токио нельзя найти ничего подобного.

– Хурма – это хорошо, но что же ты сделал потом? – на этот раз спросил Тофу-кун.

– Потом я снова залез под одеяло, закрыл глаза и стал втайне молиться богам и буддам, чтобы поскорее стемнело. Прошло, наверное, часа три-четыре, я снова высунул голову, и что бы вы думали? Палящее осеннее солнце по-прежнему светило в шесть сёдзи, слепя глаза, а вверху колыхались те самые узкие продолговатые тени.

– Это мы уже слышали.

– Так повторялось несколько раз. Потом я снова встал с постели, открыл сёдзи, съел одну вяленую хурму и снова залез в постель, втайне моля богов и будд, чтобы поскорее стемнело.

– Так это же то же самое!

– Сенсей, пожалуйста, не торопите меня. Потом я пролежал под одеялом еще часа три-четыре, высунул голову, думая: «Ну уж теперь-то точно пора», – и что же? Палящее осеннее солнце по-прежнему светило во все шесть сёдзи, а вверху колыхались те самые узкие продолговатые тени.

– Да это же одно и то же, что и раньше!

– Потом я снова встал с постели, открыл сёдзи, вышел на веранду и съел одну вяленую хурму…

– Опять хурму? Похоже, ты будешь до бесконечности жевать эту хурму!

– Мне и самому не терпелось!

– Вот и нам не хватает терпения!

– Сенсей, вы так спешите, это мешает мне рассказывать.

– Слушателям тоже приходится несладко, – вполголоса пожаловался и Тофу-кун.

– Ну, раз вам, господа, так тяжко, ничего не поделаешь. Пожалуй, я сокращу. Короче говоря, я ел вяленую хурму, нырял под одеяло, нырял под одеяло и ел хурму, и в конце концов съел всю, что висела под карнизом.

– Ну раз ты все съел, к тому времени, наверное, стемнело?

– А вот и нет! Съев последнюю хурму, я снова высунул голову, думая: «Ну уж теперь-то точно пора», – а палящее осеннее солнце по-прежнему светило во все шесть сёдзи…

– Ну уж нет, я сдаюсь! Этому не будет конца!

– Мне и самому надоело рассказывать.

– Однако, обладая таким терпением, ты мог бы добиться успеха в любом деле. Если бы ты молчал, солнце, наверное, светило бы до самого утра. Скажи на милость, когда же ты собрался покупать скрипку? – Даже Мэйтэй, казалось, начал терять терпение.

Лишь один Докусэн сохранял полное спокойствие, будто ему было все равно, сколько это продлится: день или два, и хоть бы все осеннее солнце мира светило на него. Кангэцу-кун был невозмутим:

– Когда я собрался ее купить? Я собирался выйти и купить ее, как только наступит ночь. Но, к несчастью, всякий раз, когда я высовывал голову, осеннее солнце по-прежнему слепило глаза… О, вы и представить не можете, каких страданий это мне стоило! Ваше нетерпение – сущие пустяки по сравнению с тем, что пережил я. Увидев, что даже после того, как я съел последнюю хурму, солнце еще не село, я разрыдался от горя. Тофу, я и впрямь плакал, так мне было себя жалко!

– Понимаю. Художник по натуре чувствителен и склонен к печали, я сочувствую твоим слезам, но хотелось бы, чтобы рассказ двигался чуть быстрее, – будучи добрым малым, Тофу-кун и в этой реплике сохранил серьезность, отчего вышло еще смешнее.

– Я и сам рад бы побыстрее, но солнце ни в какую не желало садиться – вот в чем была проблема!

– Если солнце не сядет, слушателям придется несладко, так что давай на этом закончим. – Похоже, хозяин окончательно исчерпал свое терпение.

– Бросить сейчас? Но я как раз подхожу к самому интересному!

– Тогда мы просто представим, что наконец стемнело, и ты сможешь продолжить, ладно?

– Что ж, хоть это и несколько произвольное требование, но раз уж вы, сенсей, настаиваете, я покорюсь и предположу, что наконец стемнело.

– Вот и отлично, – невозмутимо произнес Докусэн, и все не могли сдержать громкий смех.

– Итак, наконец наступила ночь. Успокоившись, я с облегчением вздохнул и вышел из своего пансиона в деревне Куракакэ. По натуре я не люблю шумных мест, поэтому намеренно избегал удобств города и на время устроил свою скромную обитель в крестьянском доме в холодной деревушке, куда редко ступала нога человека…

– «Редко ступала нога человека» – это уж слишком сильное преувеличение, – запротестовал хозяин.

– «Скромная обитель» тоже звучит чересчур пафосно. Лучше бы ты сказал попроще, что-то вроде «комната в четыре с половиной татами без токономы» – было бы куда живее и занятнее, – тоже выразил недовольство Мэйтэй.

Лишь один Тофу-кун похвалил:

– Неважно, как было на самом деле, сами выражения поэтичны и производят приятное впечатление.

Докусэн же с серьезным видом спросил:

– Но ведь из такого места добираться до пансиона должно быть непросто? Сколько примерно?

– Всего пятьсот метров. В конце концов, пансион находился в глухой деревне…

– Тогда, выходит, многие студенты снимали жилье в тех краях? – Докусэн ни за что не хотел сдаваться.

– Да, почти в каждом крестьянском доме жили один-два студента.

– И это ты называешь «редко ступала нога человека»? – атаковал он в лоб.

– Ну, если бы не школа, там бы и впрямь редко ступала нога человека… Итак, в ту ночь я был одет в стеганый хлопковый костюм, поверх – форменное пальто с золотыми пуговицами, я натянул капюшон посильнее, стараясь привлекать как можно меньше внимания. С хурмы как раз опадали листья, и вся дорога от пансиона до дороги Нанго была усыпана ими. С каждым шагом они громко шуршали под ногами, и это меня беспокоило. Мне все чудилось, будто кто-то идет за мной по пятам. Оглянувшись, я увидел, что роща храма Торэйдзи вырисовывается в ночи темным-темным силуэтом. Храм Торэйдзи, родовой храм клана Мацудайра, уединенное священное место, располагался у подножия горы Косин, всего в ста метрах от моего пансиона. Над рощей простиралась звездная ночь, и Млечный Путь, как обычно, пересекал реку Нагасэ по диагонали, и вдали… вдали, пожалуй, он тек по направлению к Гавайям…

– Гавайи – это уже чересчур, – заметил Мэйтэй.

– Я прошел по дороге Нанго около двухсот метров, вошел в город через квартал Такано-дай, прошел через квартал Кодзё, свернул на квартал Сэнгоку, оставил слева квартал Куисиро, прошел квартал Тори, первый, второй и третий участки по порядку, затем через кварталы Овари, Нагоя, Сятихоко, Камабоко…

– Не нужно перечислять все кварталы, через которые ты прошел. В конце концов, ты купил скрипку или нет? – с нетерпением спросил хозяин.

– Магазин музыкальных инструментов «Киндзэн», то есть дом Канэко Дзэмбэя, был еще совсем не близко.

– Близко или нет, просто купи ее поскорее.

– Слушаюсь. И вот я пришел к «Киндзэну» и увидел, что в магазине ярко горит лампа…

– Опять «ярко»? Твои «ярко» не ограничиваются одним-двумя разами, это просто невыносимо! – На этот раз Мэйтэй решил пресечь это заранее.

– Нет, на этот раз «ярко» было всего лишь один раз, так что можете не беспокоиться… Вглядевшись в свет лампы, я увидел ту самую скрипку, слабо отражавшую осенний огонек, ее выгнутый корпус отливал холодным блеском. Лишь часть туго натянутых струн сверкала белизной, бросаясь в глаза…

– Весьма искусное описание, – похвалил Тофу-кун.

– Подумав: «Вот она, та самая скрипка», я вдруг почувствовал, как сердце заколотилось, а ноги задрожали…

– Хм, – фыркнул Докусэн.

– Не в силах сдержаться, я бросился вперед, вытащил из потайного кармана свой кошелек, из кошелька – две пятииеновые банкноты…

– И наконец купил? – спросил хозяин.

– Я собирался купить, но постой, подумал я, сейчас самый ответственный момент. Если потороплюсь, все испорчу. Лучше повременить. И в самый последний момент я остановился.

– Как, ты все еще не купил? Неужели из-за одной скрипки ты так тянешь время?

– Я не тяну, просто пока не могу ее купить, что поделаешь.

– Почему?

– Как почему? Была еще ранняя ночь, и на улице было много народу.

– Какая разница? Пусть хоть двести-триста человек пройдут, ты и впрямь странный тип, – рассердился хозяин.

– Если бы это были просто обычные люди, хоть тысяча, хоть две – не страшно. Но то были ученики нашего пансиона, они шныряли там и тут с засученными рукавами и толстыми палками, так что я не мог просто так действовать. Среди них были участники «Общества осадка» – те, кто вечно оседал на дне класса и был этим доволен. Как раз они были особенно сильны в дзюдо. Я не мог просто так взять и купить скрипку. Неизвестно, во что бы это вылилось. Конечно, я очень хотел скрипку, но жизнь мне тоже дорога. Уж лучше жить, не умея играть на скрипке, чем играть на ней и быть убитым.

– Значит, в конце концов ты так и не купил? – переспросил хозяин.

– Нет, купил.

– Какой же ты тугой! Если уж покупать, то покупай быстрее. Если не покупать – не покупай. Кажется, лучше бы поскорее с этим разобраться.

– Хе-хе-хе, в этом мире не все идет так, как нам хочется, – сказал Кангэцу-кун, невозмутимо закуривая сигарету «Асахи».

Хозяин, похоже, устал от этого. Он вдруг встал и ушел в кабинет, но вскоре вернулся с какой-то потрепанной иностранной книгой, лег на живот и начал читать. Докусэн, неизвестно когда, переместился перед токономой и в одиночку расставлял камни, играя сам с собой.

Из-за того, что рассказ затянулся, слушатели по одному, по двое разошлись, и остались лишь верный искусству Тофу-кун и никогда не устававший от долгих историй Мэйтэй.

Кангэцу, выпустив длинную струю дыма, без всяких церемоний направил ее в пространство и вскоре продолжил свой рассказ в прежнем неторопливом темпе.

– Тофу, я тогда подумал: ранним вечером ничего не выйдет, но если прийти глубокой ночью, «Киндзэн» уже закроется, и будет еще хуже. Нужно подгадать время, когда ученики вернутся с прогулки и разойдутся по домам, а «Киндзэн» еще не закроется, иначе весь мой план пойдет прахом. Но подгадать этот момент было непросто.

– Да, это должно быть сложно.

– И я прикинул, он наступит примерно в десять часов. Значит, до десяти нужно было где-то убить время. Возвращаться домой, а потом снова выходить – слишком хлопотно. Идти болтать к друзьям – как-то неловко, не то. Пришлось бродить по городу, пока не настанет подходящий час. Обычно несколько часов прогулки пролетают незаметно, но в ту ночь время тянулось невыносимо медленно – я на своем опыте понял это «чувство, будто прошла тысяча осеней». – С видом стреляного воробья он повернулся к Мэйтэю.

– Говорят: «Тяжела участь того, кто ждет у котацу» и еще: «Тому, кто ждет, тяжелее, чем тому, кого ждут». Висящей под карнизом скрипке, наверное, тоже было тяжело, но тебе, слонявшемуся без цели, словно сыщик без зацепок, должно было быть еще тяжелее. Подобно одинокому псу, потерявшему дом. Да, нет ничего печальнее бездомного пса.

– Сравнивать с собакой – жестоко. Меня еще ни разу не сравнивали с собакой.

– Когда я слушаю твой рассказ, у меня возникает чувство, будто я читаю жизнеописание древнего художника, и я не могу сдержать сочувствия. Сравнение с собакой – просто шутка сенсея, не обращай внимания и продолжай, – утешил его Тофу-кун.

Но Кангэцу-кун продолжил и без утешений:

– Потом я прошел от квартала Окатё через квартал Хяккиматё, из квартала Рёгаэтё вышел на квартал Такадзё, перед зданием префектуры пересчитал сухие ивы, сбоку от больницы подсчитал огни в окнах, на мосту Конъябаси выкурил две сигареты и посмотрел на часы…

– Уже десять?

– К сожалению, нет. Перейдя мост Конъябаси, я пошел на восток вдоль реки и встретил трех массажистов. И собаки лаяли без умолку, сенсей…

– Слушать вой собак в долгую осеннюю ночь на берегу реки – это уже театр. Ты походил на изгнанника.

– Разве я сделал что-то плохое?

– Собирался сделать.

– Жалко. Разве покупка скрипки – это плохо? Тогда все ученики музыкальных школ – преступники.

– Если ты делаешь то, что не одобряют другие, ты преступник, даже если дело благое. Так что в этом мире нет ничего менее определенного, чем преступник. Иисус стал преступником, потому что родился не в свое время. И красавчик Кангэцу-кун преступник, потому что покупает скрипку в таком месте.

– Что ж, тогда я сдамся и буду преступником. Быть преступником – куда ни шло, но то, что десять часов все не наступали, было невыносимо.

– Тогда еще раз перечисли названия улиц. Если и этого будет мало, снова заставь осеннее солнце палить. Если и этого будет недостаточно, съешь еще три дюжины вяленой хурмы. Я буду слушать, сколько потребуется, так что продолжай, пока не настанет десять.

Кангэцу-кун рассмеялся:

– Вы меня опередили, ничего не поделаешь, придется сдаться. Тогда я одним махом перескочу к десяти часам. И вот, в условленные десять часов я пришел к «Киндзэну». Уже похолодало, и даже на оживленной улице Рёгаэтё почти не было прохожих, и звук гэт, доносившийся издалека, вызывал чувство одиночества. «Киндзэн» уже закрыл большие ворота, оставив лишь небольшую калитку в сёдзи. По какой-то причине у меня было чувство, будто за мной увязалась собака, и, открывая сёдзи, я чувствовал легкую тревогу…

В этот момент хозяин ненадолго оторвался от своей потрепанной книги и спросил:

– Эй, ты уже купил скрипку?

– Как раз собирается, – ответил Тофу-кун.

– До сих пор не купил? И впрямь долго, – пробормотал он словно про себя и снова углубился в чтение.

Докусэн молча заполнил камнями уже большую часть гобана.

– Собравшись с духом, я ворвался внутрь и, не снимая капюшона, сказал: «Дайте мне скрипку». Мальчики и подростки, сидевшие вокруг хибати, вздрогнули и, словно сговорившись, уставились на меня. Я невольно поднял правую руку и натянул капюшон еще ниже. «Дайте мне скрипку», – повторил я во второй раз. Самый ближний мальчик, который уставился на меня, словно пытаясь разглядеть, неуверенно ответил: «Слушаюсь» – встал и снял разом все скрипки, висевшие у входа. Я спросил, сколько стоит, и он ответил: «Пять иен двадцать сэн».

– Эй, разве бывают такие дешевые скрипки? Это же игрушка!

– Я спросил: «Все по одной цене?» Он ответил: «Так точно, все одинаковые. Все сделаны очень прочно». Тогда я вытащил из кошелька пятииеновую банкноту и двадцать сэн серебром, достал приготовленный большой платок-фуросики и завернул скрипку. Все это время работники магазина, прервав разговор, не сводили с меня глаз. Лицо было скрыто капюшоном, так что разглядеть его они не могли, но мне было как-то не по себе, и я изо всех сил хотел поскорее выйти на улицу. Наконец я сунул сверток под пальто, вышел из магазина, и когда все хором громко крикнули: «Спасибо!» – я вздрогнул. Выйдя на улицу, я огляделся, и, к счастью, вокруг никого не было, но в сотне метров от меня шли люди и читали стихи так, будто хотели, чтобы их услышала вся округа. «Плохо дело!» – подумал я, свернул за угол «Киндзэна» на запад, вышел на дорогу Якуодзи вдоль рва, от магазина «Ханно» Кимуры, добрался до подножия горы Косин и наконец дошел до пансиона. Когда я вернулся, было уже без десяти два.

– Выходит, ты бродил всю ночь, – с сочувствием сказал Тофу-кун.

– Наконец-то добрался. Фух, ну и долгое же это было путешествие! – с облегчением вздохнул Мэйтэй.

– А вот теперь начинается самое интересное. Все предыдущее было лишь прологом.

– Значит, еще не конец? С тобой не так-то просто справиться. Обычные люди рядом с тобой теряют все терпение.

– Терпение – терпением, но если остановлюсь сейчас, то, можно сказать, «создам будду, но не вдохну в него душу»[91], так что продолжу.

– Рассказывать, разумеется, ты можешь сколько угодно. А слушать я буду, пока буду слушать.

– Как насчет вас, Кусями-сенсей? Вы послушаете? Скрипка-то уже куплена.

– Теперь ты собираешься ее продать? Если продать, то можно и не слушать.

– Нет, я не собираюсь ее продавать.

– Тогда и подавно можно не слушать.

– Вот же трудность! Тофу, похоже, только ты меня слушаешь. Теперь рассказывать не так интересно, делать нечего, я расскажу вкратце.

– Можно и не вкратце, рассказывай не спеша. Это очень интересно.

– Итак, скрипка наконец-то у меня в руках, но первая проблема – где ее хранить. Ко мне часто приходят гости, так что, если просто повесить или поставить где попало, ее сразу обнаружат. Выкопать яму и закопать – но потом выкапывать будет хлопотно.

– Конечно! Может, спрятать ее на чердак? – легкомысленно предположил Тофу-кун.

– Какой там чердак! Это же крестьянский дом.

– Тогда сложно. И куда же ты ее дел?

– Как думаешь, куда?

– Не знаю. Может, в шкаф?

– Нет.

– Завернул в постельное белье и убрал на полку?

– Нет.

Пока Кангэцу-кун и Тофу-кун обменивались мыслями по поводу тайника для скрипки, хозяин и Мэйтэй тоже о чем-то оживленно беседовали.

– Как это читается? – спросил хозяин.

– Где?

– Вот эти две строки.

– Эти? «Quid aliud est mulier nisi amicitiae inimica…»[92] Так это же латынь!

– Я знаю, что это латынь. Я спрашиваю, как это читается?

– Но ты же всегда говорил, что читаешь по-латыни? – Мэйтэй, почуяв опасность, слегка отступил.

– Конечно, читаю, но что это значит?

– Как так: «Конечно, читаю, но что это значит?»

– Все равно как. Переведи на английский.

– «Переведи» – сильно сказано. Прямо как сержант с подчиненным.

– Пусть как сержант, но что это значит? А впрочем, оставим латынь, давай лучше послушаем рассказ Кангэцу. Сейчас самый напряженный момент. Он на пороге великой тайны, на грани ее раскрытия, стоит почти у ворот заставы Атака[93]. Эй, Кангэцу, и что же ты сделал потом? – Внезапно заинтересовавшись, Мэйтэй снова повернулся к компании, слушавшей о скрипке. Хозяин, к сожалению, остался не у дел.

Ободренный этим, Кангэцу-кун продолжил объяснять про тайник:

– В конце концов я спрятал ее в старый походный сундук. Этот сундук мне подарила бабушка, когда я уезжал из дому. Говорили, она привезла его с собой, когда выходила замуж.

– Вот это антиквариат! Со скрипкой он, пожалуй, не очень сочетается. А как ты думаешь, Тофу?

– Да, не очень сочетается.

– Но с чердаком она тоже не сочетается, – парировал Кангэцу-кун.

– Может, и не сочетается, но из этого может получиться хокку, будьте спокойны. Как вам: «Осенней грустью // веет старый сундук, // в нем скрыта скрипка»?

– Сенсей, сегодня у вас хорошо получаются хокку.

– Не только сегодня. Они у меня всегда рождаются в голове. Мои познания в хокку так обширны, что даже покойный Сики[94] прикусил бы язык от удивления.

– Сенсей, вы знали Сики-сана? – наивно и прямо спросил честный Тофу-кун.

– Пусть мы и не были знакомы, мы постоянно общались по телеграфу, понимая друг друга с полуслова, – соврал Мэйтэй, и Тофу-кун потрясенно замолчал.

Кангэцу-кун, смеясь, продолжил:

– Итак, с местом хранения было решено, но затем возникла проблема: как на ней играть? Конечно, можно просто доставать и смотреть на нее украдкой, но одного взгляда мало. От скрипки нет толку, если на ней не играть. А если играть – будет звук. А если будет звук – ее сразу обнаружат. Прямо за однослойной оградой из гибискуса на юге жил глава «Общества осадка», так что это было опасно.

– Да, сложная ситуация, – с сочувствием поддакнул Тофу-кун.

– Вот именно, сложная. Звук – вещь очевидная. Именно из-за него попала в беду и госпожа Кого[95]. Можно тайно есть сладости или подделывать банкноты, но музыку от людей не скроешь, – подтвердил Мэйтэй.

– Но если играть беззвучно, все было бы возможно…

– Погоди-ка. Ты говоришь: «если играть беззвучно», но есть вещи, которые не скроешь, даже если звука нет. Когда мы жили и готовили сами в храме в Коисикаве, там был один человек по имени Фудзи-сан из рода Судзуки. Этот Фудзи-сан очень любил мирин[96] и покупал его бутылками, чтобы наслаждаться им в одиночестве. Однажды Фудзи-сан ушел на прогулку, и Кусями-кун, не будь дураком, стащил немного и выпил…

– Я бы не стал пить мирин Судзуки! Это ты пил! – вдруг громко возразил хозяин.

– О, а я-то думал, ты читаешь книгу и ничего не слышишь. А ты все равно слушаешь. С тобой нельзя расслабляться. «И уши, и глаза в восьми местах» – это про тебя. Ну ладно, если уж на то пошло, я тоже пил. Я не отрицаю, что пил, но раскрыли-то тебя! Господа, послушайте! Кусями вообще не может пить алкоголь. А тут он подумал, что это чей-то мирин, и изо всех сил напился, и, конечно, с ним стало твориться что-то ужасное: все лицо распухло и стало ярко-красным. Просто смотреть было невозможно…

– Замолчи! Сам латынь не читаешь, а еще…

– Ха-ха-ха-ха, и вот Фудзи-сан вернулся, встряхнул бутылку и обнаружил, что больше половины исчезло. «Кто-то точно пил», – сказал он и начал осматриваться, и нашел нашего сенсея, застывшего в углу, словно фигурка из красной глины…

Все трое не могли сдержать громкого смеха. Хозяин, читая книгу, тоже тихо хихикал. Один лишь Докусэн, похоже, устал от чрезмерных ухищрений над доской, склонился над ней и теперь спал, похрапывая.

– А бывало, что раскрывали и без всякого звука. Как-то раз я остановился в местечке Убако-онсэн и жил в одной комнате со стариком. Кажется, он был отставным торговцем тканями из Токио. Ну, раз уж мы соседи, неважно, торговец ли тканями или старьевщик, но вот какая вышла незадача: на третий день моего пребывания в Убако у меня закончился табак. Как вы, господа, знаете, Убако – это одинокий дом в горах, где совершенно нечем заняться, только париться в источниках и есть, то есть место весьма неуютное. Так что, когда табак закончился, дело было плохо. Когда чего-то нет, сильнее хочется – едва я осознал, что табака нет, меня тут же страшно потянуло курить, хотя я вовсе не заядлый курильщик. И как назло, этот старик привез с собой целый узелок табака. И он доставал его, садился, сложа ноги, и курил прямо передо мной, словно говоря: «Ну что, как тебе хочется?» Я бы пережил, если бы он просто курил, но в конце концов он начал пускать кольца дыма, то вертикальные, то горизонтальные, а то и вовсе выдувать его в обратном направлении, или же втягивать дым носом, как лев, входящий в пещеру, и выдыхать обратно – короче, он явно выставлял это напоказ.

– Что значит «выставлял напоказ»?

– Если бы это были наряды или безделушки, можно было бы сказать «выставлял напоказ», но раз речь о табаке, значит «выставлял напоказ курение».

– Гм, раз вам так тяжело, почему бы просто не попросить у него?

– Но я не стал просить. Я же мужчина.

– Гм, разве нельзя просить?

– Может, и можно, но я не стал.

– И что же вы сделали?

– Не стал просить – украл.

– Ой-ой!

– Когда он с полотенцем на плече отправился в баню, я подумал: «Сейчас самое время», и принялся курить одну за другой, не в силах остановиться, и едва успел подумать: «Ах, как хорошо!» – как сёдзи с грохотом распахнулись. Я обернулся: «Ой!» – а там хозяин табака.

– Разве он не пошел в баню?

– Собирался пойти, но вспомнил, что забыл кошелек, и вернулся из коридора. Вряд ли кто-то станет воровать кошелек, но, главное, то, что случилось потом, было уже совсем бесцеремонно.

– И как же вы выкрутились? У вас, должно быть, есть талант к табачным делам.

– Ха-ха-ха-ха, у старика, надо сказать, был глаз-алмаз. Кошелек кошельком, но когда он распахнул сёдзи, комната оказалась настолько затянута табачным дымом от двухдневного воздержания, что хоть топор вешай. Не зря говорят: «Дурные вести разлетаются за тысячу ли». Вмиг все раскрылось.

– И что сказал старик?

– Видно, года не прошли даром. Он не сказал ни слова, просто завернул пятьдесят-шестьдесят сигарет в бумагу и сказал: «Прошу прощения, но если этот грубый табак вам подходит, пожалуйста, курите». А потом снова спустился в баню.

– Это и есть тот самый «эдосский характер», что ли?

– Не знаю, «эдосский характер» это или «характер торговца тканями», но после этого мы с ним очень сблизились и прекрасно провели две недели, после чего я вернулся.

– Значит, все две недели табак вам поставлял старик?

– Ну, примерно так.

– Со скрипкой ты уже разобрался? – Наконец хозяин отложил книгу, поднимаясь, и капитулировал.

– Еще нет. Самое интересное как раз начинается, сейчас самое подходящее время послушать. Заодно и сенсей, что спит на гобане, – как его, а, Докусэн-сенсей, – Докусэн-сенсей тоже должен послушать. Как вы думаете, так спать ведь вредно для здоровья? Уже можно его разбудить?

– Эй, Докусэн, просыпайся, просыпайся! Есть интересный рассказ. Вставай! Говорят же, спать вредно. Супруга будет беспокоиться.

– А? – поднял лицо Докусэн, и по его козлиной бородке стекала тонкая длинная струйка слюны, блестевшая четко, словно след, оставленный улиткой.

– Ах, как я спал… «Белые облака на горе схожи с моей леностью». Ах, как сладко я поспал…

– То, что ты спал, мы все и так видим. Может, все-таки встанешь?

– Ладно, можно и встать. Что-то интересное рассказывают?

– Сейчас как раз подходят к тому, как со скрипкой… Что там было дальше, Кусями?

– Я без понятия.

– Я буду играть на скрипке.

– Он как раз будет играть на скрипке. Иди сюда и послушай.

– Все еще про скрипку? Вот беда.

– Вы, люди, играющие на бесструнных лютнях, не поймете, но Кангэцу-кун должен был играть так, чтобы звук скрипки – «скрип-скрип, пили-пили» – не был слышен соседям, а это большая проблема.

– Неужели? Кангэцу-кун, разве вы не знаете способа играть на скрипке так, чтобы соседи не слышали?

– Не знаю. Если есть такой способ, я бы с радостью его узнал.

– Вам не нужно узнавать, достаточно взглянуть на белого быка в переулке, и все сразу станет ясно, – произнес он что-то совершенно непонятное.

Кангэцу-кун решил, что тот еще не до конца проснулся и несет околесицу, поэтому намеренно не стал вдаваться в это и продолжил свой рассказ:

– В конце концов я придумал одну уловку. На следующий день был Тэнтёсэцу, поэтому я с утра сидел дома, то открывая крышку сундука, то закрывая ее, и провел весь день в беспокойстве. Но когда наконец стемнело и со дна сундука послышалось стрекотание сверчка, я решительно вытащил ту самую скрипку и смычок.

– Наконец-то! – воскликнул Тофу-кун.

– Играть просто так опасно, – предупредил Мэйтэй.

– Сначала я взял смычок и осмотрел его от кончика до рукояти…

– Ты говоришь как плохой торговец мечами, – съязвил Мэйтэй.

– Если честно, я думал, что это моя душа, и чувствовал себя подобно самураю, который при свете ночной лампы выхватывает из ножен свой отточенный клинок. Держа смычок, я дрожал от волнения.

– Настоящий гений! – сказал Тофу-кун.

– Настоящий помешанный! – добавил Мэйтэй.

– Лучше бы поскорее начал играть, – сказал хозяин.

У Докусэна был вид человека, попавшего в затруднительное положение.

– К счастью, со смычком все было в порядке. Затем я так же поднес скрипку к лампе и внимательно осмотрел ее с обеих сторон. Все пять минут, пока я это делал, на дне сундука стрекотал сверчок…

– Успокойся и начни играть.

– Я еще не играю. К счастью, на скрипке тоже не было повреждений. «Ну, теперь все в порядке», – подумал я и резко встал…

– Ты куда-то идешь?

– Да помолчите вы немного и послушайте! Если вы будете прерывать меня после каждого предложения, я не смогу рассказать…

– Эй, господа, он просит помолчать. Тсс-тсс!

– Ты один тут болтаешь.

– Хм, точно? Виноват, слушаю.

– Зажав скрипку под мышкой и наскоро надев сандалии, я вышел за калитку, сделав два-три шага, но тут же остановился…

– Вот! Я так и знал, что где-нибудь да случится заминка.

– И зачем? Вяленая хурма уже закончилась.

– Очень жаль, что уважаемые сенсеи подшучивают. Что же, буду рассказывать все одному Тофу… Так вот, Тофу, я сделал несколько шагов, но потом вернулся, достал красное одеяло за три иены двадцать сэн, купленное при отъезде из дома, накинул его на голову, задул лампу – и вокруг стало темно-темно, так что я даже не мог разглядеть, где мои сандалии.

– Куда же ты вообще направлялся?

– Да слушайте же! Кое-как найдя сандалии, я вышел на улицу: звездная ночь, опавшие листья хурмы, красное одеяло и скрипка. Поворачивая направо и поднимаясь по склону, я приблизился к горе Косин, как вдруг зазвонил колокол храма Торэйдзи, звон проник сквозь одеяло, сквозь уши и раздался у меня в голове. Как думаете, который был час? Девять часов. И вот я, один-одинешенек, в долгую осеннюю ночь поднимаюсь по горной тропе длиной в восемьсот метров до места под названием Одайра. Обычно я довольно робок и пуглив, но, поглощенный одной мыслью, я, как ни странно, не чувствовал ни капли страха – ни страха как такового, ни чего-либо подобного; эти мысли вообще не возникали в моей голове. Все мое существо было переполнено лишь желанием играть на скрипке – удивительное дело. Место под названием Одайра находится на южном склоне горы Косин, и, если подняться туда в ясный день, сквозь красные сосны открывается вид на весь город – равнина с прекраснейшим видом. Площадь ее, наверное, около трехсот квадратных метров, а в центре лежит монолитная скала размером с комнату в восемь татами. К северу находится пруд под названием Уно-нума, а вокруг него растут только камфорные деревья по три обхвата каждое. Поскольку это в горах, стоит лишь одна хижина, где добывают камфору. Близость к пруду делает это место не слишком приятным даже днем. К счастью, саперы проложили дорогу для учений, так что подниматься было нетрудно. Наконец я добрался до монолитной скалы, расстелил одеяло и уселся на него. Это был мой первый подъем в такую холодную ночь, и, посидев немного на скале и успокоившись, я почувствовал, как окружающее одиночество постепенно проникает в самую глубь моей души. В таких случаях единственное, что тревожит человеческое сердце, – это чувство страха, поэтому, если устранить его, остается лишь ясный, чистый дух пустоты. Около двадцати минут я провел в оцепенении, и мне стало казаться, будто я живу один в хрустальном дворце. И более того, я сам, живущий там в одиночестве, – нет, не только тело, но и разум, и душа – будто все было создано из агар-агара или чего-то подобного, невероятно прозрачного, и я уже не мог понять, нахожусь ли я внутри хрустального дворца или же хрустальный дворец находится внутри меня…

– Вот это да, дело принимает неожиданный оборот! – с серьезным видом поддразнил Мэйтэй, а Докусэн, казалось, слегка впечатлился:

– Интересное состояние.

– Если бы это состояние продлилось дольше, я, возможно, так и просидел бы до самого утра на монолитной скале в оцепенении, не сыграв на своей драгоценной скрипке…

– Там что, водились лисы?[97] – спросил Тофу-кун.

– И вот, в таком состоянии, когда граница между собой и другим исчезла, и я не мог понять, жив ли я или мертв, внезапно из глубины старого пруда позади раздался крик: «Гя-а-а!..»

– Наконец-то появилось!

– Этот крик, отдаваясь эхом вдали, прокатился по осенним верхушкам деревьев по всей горе вместе с шумом ветра, и я внезапно пришел в себя…

– Наконец-то можно вздохнуть с облегчением. – Мэйтэй сделал вид, что вытирает пот со лба.

– «В великой смерти – обновленная вселенная», – подмигнул Докусэн.

Но Кангэцу-кун его не понял.

– Затем, придя в себя, я огляделся: гора Косин была погружена в полную тишину, не было слышно ни звука. «Что это был за голос? – подумал я. – Если человеческий, то слишком пронзительный; если птичий – то слишком громкий; если обезьяний… но вряд ли в этих краях водятся обезьяны. Что же это?» Как только в голове возник вопрос «Что же это?» и я попытался его разрешить, все, до того пребывавшее в полном спокойствии, внезапно смешалось, перепуталось и сплелось в хаос, и мои мысли закружились в мозгу с безумной стремительностью, подобно толпе горожан, приветствующей принца Коннахта[98]. Тут все поры на моем теле вдруг раскрылись, и такие гости, как мужество, сила духа, рассудительность и хладнокровие, начали стремительно испаряться. Сердце под ребрами пустилось в бешеную пляску. Ноги задрожали, словно хвост бумажного змея. Это было невыносимо. Я набросил одеяло на голову, зажал скрипку под мышкой, неуверенно спрыгнул с монолитной скалы и стремглав помчался вниз по горной тропе длиной в восемьсот метров к подножию, вернулся в пансион, закутался в футон и лег спать. Даже сейчас, думая об этом, я не могу вспомнить ничего более жуткого, Тофу.

– И что потом?

– На этом все.

– Так ты не играл на скрипке?

– Хотел бы я сыграть, но как я мог? Ведь кто-то кричал «Гя-а-а!». Уверен, и ты бы не смог.

– Что-то в твоем рассказе чувствуется некая незаконченность.

– Может, и чувствуется, но так оно и было. Как вы думаете, сенсей? – Кангэцу-кун оглядел собравшихся с видом полного удовлетворения.

– Ха-ха-ха-ха, великолепно! Должно быть, тебе пришлось изрядно потрудиться, чтобы довести историю до такого конца. Я-то думал, что вот-вот явится мужская Сандра Беллони и предстанет перед страной восточных благородных мужей, и до сих пор слушал с полной серьезностью, – сказал Мэйтэй.

Ожидая, что кто-нибудь попросит объяснить, кто такая Сандра Беллони, он, к своему удивлению, не дождался ни единого вопроса и потому продолжил сам:

– То, как Сандра Беллони при лунном свете играла на арфе и пела итальянские песни в лесу, и то, как ты поднимался на гору Косин со скрипкой, – это одна и та же мелодия, но в разном исполнении. Жаль, что она напугала лунную фею Чанъэ, а ты сам испугался старого пруда и оборотня-тануки, и теперь мы можем увидеть разницу между комичным и возвышенным. Должно быть, ты очень сожалеешь об этом.

– Не так уж и сожалею, – ответил Кангэцу-кун неожиданно спокойно.

– Вообще, подниматься на гору со скрипкой – слишком вычурно, вот тебя и напугали, – на этот раз резко прокомментировал хозяин.

– «Доблестный муж, что в обители демонов ищет средства к жизни». Жаль, жаль, – вздохнул Докусэн.

Вообще, Кангэцу-кун никогда не понимал все, что говорил Докусэн. И не только Кангэцу-кун – пожалуй, никто бы не понял.

– Ну ладно, оставим это. Скажи, Кангэцу-кун, ты до сих пор шлифуешь свои шарики в университете? – Через некоторое время Мэйтэй сменил тему.

– Нет, недавно я уезжал на родину, так что на время прекратил. Да и надоели они мне, честно говоря, я подумываю бросить это.

– Но если не шлифовать их, доктором не станешь. – Хозяин слегка нахмурился, но сам Кангэцу-кун, напротив, был вполне беззаботен.

– Доктором? Хе-хе-хе-хе. Доктором можно и не становиться.

– Но тогда свадьба отложится, и обе стороны окажутся в затруднительном положении.

– Свадьба? Чья свадьба?

– Твоя же.

– А на ком я женюсь?

– На дочери Канэды.

– О-о-о?

– Что «о-о-о»? Ведь была же договоренность.

– Никакой договоренности не было! Не разносите слухи! Это их самоуправство.

– Это уже чересчур. Скажи, Мэйтэй, ты же в курсе того дела?

– То дело? Дело с носом? Если то дело, то не только мы с тобой о нем знаем – это общий секрет, известный всему свету. Газета «Ёродзу Тёхо» то и дело пристает ко мне с вопросами: «Когда же мы получим честь опубликовать их фотографии с заголовком “Жених и невеста”?» А Тофу-кун уже написал большую поэму «Песнь о неразлучных утках-мандаринках»[99] и третий месяц ждет, но, похоже, из-за того, что Кангэцу-кун так и не стал доктором, его шедевр рискует остаться ненужным, и он не находит себе места от волнения. Верно, Тофу-кун?

– Я еще не настолько волнуюсь, но, во всяком случае, намерен обнародовать произведение, полное глубочайшего сочувствия.

– Вот видишь! От того, станешь ты доктором или нет, зависит очень многое. Соберись и продолжай шлифовать шарики.

– Хе-хе-хе-хе, простите за беспокойство, но мне уже необязательно становиться доктором.

– Почему?

– А потому, что у меня уже есть официальная жена.

– О, вот это да! Когда успел? В этом мире нельзя расслабиться ни на миг. Кусями, ты слышал, Кангэцу-кун уже обзавелся женой и ребенком?

– Ребенка пока нет. Со свадьбы не прошло и месяца, рано еще заводить детей.

– Но когда и где ты женился? – тоном следователя спросил хозяин.

– Когда? Когда я вернулся на родину, она уже ждала меня дома. А сушеный тунец, что я принес вам, сенсей, – это свадебный подарок от родственников.

– Всего три штуки в качестве поздравления – это скупо.

– Нет, их было больше, я принес только три.

– Значит, это девушка из твоих краев? И, выходит, она смуглая?

– Да, совсем темная. Как раз подходит мне.

– И что ты собираешься делать с Канэдой?

– Ничего не собираюсь.

– Но это будет несколько невежливо. Как думаешь, Мэйтэй?

– Ничего невежливого. Отдадут за кого-нибудь другого! В конце концов, супружеские пары ищут друг друга наугад в темноте. Главное, что можно и не искать, а они все ищут – лишние хлопоты. А раз уж это лишние хлопоты, то какая разница, кого найдут? Жаль разве что Тофу-куна, сочинившего «Песнь о неразлучных утках-мандаринках».

– Ничего, «Песнь о неразлучных утках-мандаринках» при желании можно легко переадресовать. К свадьбе в семье Канэды я сочиню другую.

– Как же ты, поэт, свободен и неограничен!

– А Канэде ты отказал? – Хозяин все еще беспокоился о Канэде.

– Нет. Мне нечего было отказывать. Я же не просил ни ее руки, ни сердца, так что молчания вполне достаточно… Да, молчания вполне достаточно. Думаю, им уже обо всем доложили их двадцать сыщиков.

Услышав слово «сыщики», хозяин помрачнел.

– Хм, тогда молчи, – распорядился он, но, видимо, этого ему было мало, и он продолжил пространно рассуждать о сыщиках.

– Если кто вытаскивает из чужого кармана в неосторожный момент – это карманник; а если кто выуживает мысли из чужой груди в неосторожный момент – это сыщик. Если кто снимает ставни, пока никто не видит, и крадет чужое имущество – это вор; если кто вызывает на откровенность, пока никто не видит, и читает чужие мысли – это сыщик. Если кто втыкает кинжал в татами и забирает чужие деньги – это грабитель; если кто строчит угрожающие письма и насильно склоняет чужую волю – это сыщик. Поэтому сыщики – это родня карманников, воров и грабителей, и их никак нельзя ставить рядом с людьми благородными. Не слушай, что они говорят. Ни в коем случае не поддавайся.

– Ничего, все в порядке. И пусть на меня нападут тысяча, две тысячи сыщиков – я не боюсь. Ведь я знаменитый шлифовальщик шариков, бакалавр естественных наук Мидзусима Кангэцу!

– Ох, как внушительно! Не зря ты новобрачный бакалавр! Но, Кусями-кун, если сыщики – это родня карманников, воров и грабителей, то кем же тогда считать Канэду, что их нанимает?

– Пожалуй, кем-то вроде Кумасаки Тёхана.

– Кумасака – это еще хорошо! «Один, казалось, Тёхан – раздвоился и исчез»[100], – как говорится в стихотворении. Но Тёхан из соседнего переулка, что сколотил состояние на ростовщичестве, – прожженный скряга и жадина, так что, сколько бы их ни было, исчезать они и не думают. Попасть в лапы к такому типу – сущее наказание. Будешь мучиться всю жизнь. Будь настороже, Кангэцу-кун.

– Да ничего, нормально. «Эй, назойливый вор! // Неужто не знаешь приемы мои? // И все же, не вняв, вламываешься снова?» – вот я ему задам, попадись он мне!

Кангэцу-кун сохранял самообладание и с важным видом продекламировал строфу в стиле Хосё.

– Кстати, о сыщиках. Люди двадцатого века отчего-то любят этим заниматься. С чего бы это? – Докусэн, как ему и подобает, задал отвлеченный вопрос, не связанный с предыдущим.

– Наверное, из-за высоких цен, – ответил Кангэцу-кун.

– Потому что они не понимают художественного вкуса, – ответил Тофу-кун.

– Потому что у людей прорастают рога цивилизации, и они становятся колючими, как конфетки компэйто, – ответил Мэйтэй.

Настала очередь хозяина. Он с важным видом начал такую речь:

– Это то, о чем я много размышлял. Согласно моему толкованию, склонность современных людей к сыску целиком проистекает из чрезмерно сильного личного самосознания. То, что я называю самосознанием, – это не то, что имел в виду Докусэн, говоря о прозрении, единстве и прочих видах просветления…

– Ой, кажется, становится довольно сложно. Кусями-кун, раз уж ты взялся за настолько пространные рассуждения, то позволь и мне, Мэйтэю, вслед за тобой заявить о недовольстве современной цивилизацией и высказать свои взгляды.

– Говори, если хочешь. Хотя тебе нечего сказать.

– Есть! Есть, и много! Ты, к примеру, на днях почитал полицейского как бога, а сегодня сравниваешь сыщиков с карманниками и ворами – явное чудовищное противоречие. А я, к примеру, от начала времен и до сего дня никогда не менял своих взглядов.

– Полицейский – это полицейский, сыщик – это сыщик. На днях было одно, сегодня – другое. Неизменность взглядов – свидетельство отсутствия развития. «Глупец не меняется» – это про тебя.

– Сурово. Но если сыщики так прямолинейны, в них есть что-то милое.

– Я что, сыщик?

– Именно потому, что ты не сыщик, можно быть честным. Хватит ссориться. Давайте послушаем продолжение этих пространных рассуждений.

– Самосознание современных людей заключается в том, что они слишком явно осознают конфликт интересов между собой и другими. И с развитием цивилизации это самосознание день ото дня становится все острее, так что в конце концов даже малейшее движение руки или ноги перестает быть естественным и непринужденным. Уильям Хенли, характеризуя Стивенсона, сказал, что в комнате с зеркалами тот не мог успокоиться, пока не увидит своего отражения в каждом из зеркал, и не мог забыть о себе ни на мгновение – это прекрасно иллюстрирует современную тенденцию. Спишь – «я», просыпаешься – «я», это «я» преследует тебя повсюду, поэтому человеческие поступки и слова становятся все более искусственными, дышать становится тяжелее, мир становится все мучительнее, и приходится жить, словно ты невеста на выданье. Такие слова, как «неспешность» и «невозмутимость», лишаются смысла. В этом отношении современные люди – как сыщики. Как воры. Сыщик – это профессия, в которой ты проворачиваешь выгодные дела тайком от других, поэтому самосознание должно быть сильным. А вор не может избавиться от мыслей, поймают его или нет, и потому самосознание должно быть сильным. Современные люди и во сне, и наяву думают о том, что принесет им пользу, а что – вред, поэтому, как и самосознание сыщиков и воров, их самосознание должно быть сильным. Быть настороже двадцать четыре часа в сутки, вести себя скрытно и не обрести покоя ни на мгновение до самой могилы – вот душа современного человека. Проклятие цивилизации. Чрезвычайно глупо.

– Действительно интересное толкование, – произнес Докусэн. В таких вопросах он никогда не оставался в стороне. – Объяснение Кусями-куна вполне соответствует моим мыслям. В древности учили: «Забудь о себе». Теперь учат: «Не забывай о себе» – вот в чем коренное отличие. Двадцать четыре часа в сутки сознание переполнено этим «я». Поэтому двадцать четыре часа в сутки нет покоя. Вечно словно в раскаленном аду. Что же может быть лекарством? Нет ничего лучше, чем забыть о себе. «В лунном свете глубокой ночи // Погружаюсь в не-я» – эти строки воспевают высшее состояние. Современные люди, даже совершая добрые дела, делают это неестественно. Даже те поступки, которые по-английски называются «найс»[101], на самом деле вызваны напряженным самосознанием. Говорят, когда английский монарх посетил Индию и разделил трапезу с индийскими принцами, один из принцев, забыв, что находится перед монархом, по привычке своей страны взял картофель рукой и положил на тарелку, а потом покраснел от стыда. Но монарх сделал вид, что не заметил, и тоже взял картофель двумя пальцами и положил на тарелку…

– Так это и есть английский дух? – спросил Кангэцу-кун.

– Я слышал другую историю, – подхватил хозяин. – Тоже в Англии, в одном полку офицеры устроили угощение для унтер-офицера. После угощения подали стеклянную чашу с водой для мытья рук, но этот унтер-офицер, видимо, не привыкший к банкетам, поднес чашу ко рту и залпом выпил воду. Тогда командир полка внезапно провозгласил тост за здоровье унтер-офицера и тоже одним духом осушил свою чашу с водой для полоскания рта. И тогда все остальные офицеры, не желая отставать, подняли свои чаши с водой и выпили за здоровье унтер-офицера.

– Есть и такая история, – сказал не любивший молчать Мэйтэй. – Когда Карлейль был представлен королеве, он, будучи чудаком, не сведущим в придворном этикете, внезапно сказал: «Как дела?» – и плюхнулся на стул. Стоявшие позади королевы многочисленные слуги и фрейлины все прыснули – вернее, чуть не прыснули. Тогда королева обернулась и сделала какой-то жест, и вмиг все слуги и фрейлины тоже уселись на стулья, и Карлейль не потерял лица. Вот это я понимаю – заботливая предупредительность!

– Если уж это Карлейль, он, возможно, и не смутился бы, даже если бы все стояли, – кратко вставил Кангэцу-кун.

– Самосознание в проявлении предупредительности – это еще куда ни шло, – продолжал Докусэн. – Но из-за самосознания даже проявление предупредительности требует усилий. Печально. Считается, что с развитием цивилизации исчезает дух вражды, а общение между людьми становится более мирным, но это большое заблуждение. Какой мир и спокойствие может быть при таком сильном самосознании? Конечно, на первый взгляд все кажется очень спокойным и благополучным, но на самом деле между людьми – огромное напряжение. Они как борцы сумо, которые сходятся в центре дохё и замирают в захвате. Со стороны кажется, что полное спокойствие, но разве у борцов внутри не бушуют волны?

– Что касается ссор, то в старину ссорились с применением насилия, так что это было менее грешно, но в последнее время они стали весьма изощренными, отчего самосознание лишь усиливается. – Очередь дошла до Мэйтэя. – У Бэкона есть слова: «Повинуясь природе, мы сможем ею повелевать», и нынешние ссоры именно так и устроены – удивительно. Прямо как дзюдо, используют силу противника, чтобы победить его…

– Или как гидроэлектростанция, она не противится силе воды, а преобразует ее в электрическую энергию, – начал Кангэцу-кун, но Докусэн тут же перебил:

– Поэтому в бедности человек скован бедностью, в богатстве – богатством, в печали – печалью, в радости – радостью. Талантливый гибнет от таланта, мудрый – от мудрости, а такой вспыльчивый, как Кусями-кун, тут же попадется на уловку врага, стоит тому воспользоваться его вспыльчивостью…

– Ого! – захлопал в ладоши Мэйтэй, а Кусями-кун, хихикая, ответил:

– Но не так-то просто это провернуть! – И все разом рассмеялись.

– Кстати, а от чего погибнет Канэда?

– Жена – от своего носа, муж – от своей жестокости, приспешники – от сыска.

– А дочь?

– Дочь… Дочь я не видел, так что не могу сказать, но, пожалуй, либо от нарядов, либо от обжорства, либо от чего-то вроде пьянства. Вряд ли от любви. Возможно, кончит нищей на улице.

– Это уже чересчур, – возразил Тофу-кун, посвятивший ей стихотворение.

– Вот поэтому слова «Забудь о доме, живи сердцем» очень важны. Если не достичь такого состояния, человеку не избежать страданий. – Докусэн повторял истины так, словно сам постиг их.

– Нечего так важничать. Тебя вполне может разрезать «молния», – сказал Мэйтэй.

– Как бы то ни было, если цивилизация будет развиваться такими темпами, я не хочу жить, – заявил хозяин.

– Не стесняйся, просто умри, – мигом парировал Мэйтэй.

– Умирать я тем более не хочу, – упрямо стоял на своем хозяин.

– Когда рождаются, никто не задумывается о своих ощущениях, но смерть неприятна для всех, – пространно изрек Кангэцу-кун.

– То же самое с деньгами, когда берут в долг, делают это без задней мысли, а когда возвращают, все беспокоятся, – в таких ситуациях быстро найти ответ может только Мэйтэй.

– Равно счастливы те, кто не думает о возврате долга, и те, кто не страдает от мысли о смерти, – отрешенно произнес Докусэн, возвышаясь над мирским.

– Значит, по-твоему, толстокожий и есть просветленный?

– Именно. Дзэн-буддисты говорят: «У железного быка железное лицо и железное сердце», конечно, подразумевая под железным быком монахов с сильной верой.

– И ты – образец?

– Не совсем. Но страдать от мысли о смерти стали лишь после того, как изобрели болезнь под названием «неврастения».

– Что ж, при любом рассмотрении, ты – человек до изобретения неврастении.

Пока Мэйтэй и Докусэн обменивались такими странными репликами, хозяин, обращаясь к Кангэцу-куну и Тофу-куну, непрестанно излагал свое недовольство цивилизацией.

– Вопрос в том, как избежать возврата долга.

– Такого вопроса нет. Если взял в долг, нужно возвращать.

– Ладно, это дискуссия, так что просто слушай. Вопрос о том, как избежать возврата долга, это и вопрос о том, как избежать смерти. Вернее, был вопрос. Алхимия – вот что это. Все алхимики потерпели неудачу. Стало ясно, что смерть неизбежна.

– Это было ясно еще до алхимии.

– Погоди. Лучше молчи и слушай. Понятно? Когда стало ясно, что смерть неизбежна, возник второй вопрос.

– Ага?

– Раз уж умирать, то как лучше умереть? Это второй вопрос. «Клуб самоубийц» возник вместе с этим вторым вопросом.

– Понятно.

– Умирать мучительно, но, если не можешь умереть, это еще мучительнее. Для народа, страдающего неврастенией, жизнь – это даже большее мучение, чем смерть. Поэтому они страдают от смерти. Не то чтобы они боятся смерти как таковой, но беспокоятся о том, как лучше умереть. Просто у большинства не хватает ума, и они, предоставив все естественному ходу вещей, в конце концов оказываются замучены обществом. Но люди с характером не удовлетворены таким исходом. Непременно, в результате размышлений о способе смерти, они предложат совершенно новые гениальные идеи. Поэтому будущая тенденция в мире такова: число самоубийц будет увеличиваться, и все эти самоубийцы будут покидать мир оригинальными способами.

– Становится довольно тревожно.

– Становится. Непременно становится. В пьесе некоего Артура Джонса есть философ, который проповедует самоубийство…

– И он кончает с собой?

– К сожалению, нет. Однако я уверен, через тысячу лет все будут это практиковать. Через десять тысяч лет люди, говоря о смерти, будут подразумевать только самоубийство.

– Это будет ужасно.

– Будет, непременно будет. Тогда самоубийство тоже будет тщательно изучено и станет настоящей наукой, и в таких школах, как «Ракуункан», вместо этики основным предметом будет суицидология.

– Странно. Пожалуй, я бы хотел послушать. Мэйтэй-сенсей, вы слышите великолепные рассуждения Кусями-сенсея?

– Слышу. В те времена учитель этики из «Ракуункана» будет говорить так: «Господа, не следует слепо придерживаться таких пережитков варварства, как общественный порядок. Для молодежи мира первейшей обязанностью является самоубийство. И поскольку естественно желать другим то, что желаешь себе, допустимо сделать шаг от самоубийства к убийству. Вот рядом живет бедный ученый Тинно Кусями и, судя по всему, сильно страдает от того, что живет, так что ваша обязанность – как можно скорее убить его. Конечно, сейчас не древние времена, сейчас век просвещения, поэтому не следует прибегать к таким подлым методам, как копья, алебарды или метательное оружие. Лишь с помощью высокого искусства издевок, задирая до смерти, вы принесете благо ему и обретете почет…»

– Действительно, занятная лекция.

– Есть кое-что еще интереснее. В наше время главная цель полиции – защита жизни и имущества народа. Но в те времена полицейские будут ходить по свету и избивать граждан до смерти дубинками, словно собак…

– Почему?

– Почему? Потому что сейчас люди ценят свою жизнь, поэтому полиция их защищает. Но в те времена жизнь будет им в тягость, и полицейские из милосердия будут забивать их до смерти. Конечно, те, кто поумнее, уже покончат с собой, так что полицейским останутся либо совсем бесхребетные, либо слабоумные, либо калеки, неспособные на самоубийство. И люди, желающие быть убитыми, будут вешать таблички у входа. Что-нибудь вроде «Есть мужчина, желающий быть убитым» или «Есть женщина, желающая быть убитой» – повесишь такую, и полицейский зайдет в удобное время и немедленно исполнит желание. Трупы… Они будут собирать трупы в тележку, которую возят за собой. И еще кое-что интересное…

– Ваши шутки бесконечны, сенсей, – восхищенно сказал Тофу-кун.

Тогда Докусэн, по своему обыкновению, поглаживая козлиную бородку, медленно и важно начал говорить:

– Шутки, говоришь? Может, и шутки, но может, и пророчества. Не знающие истину склонны, будучи скованными миром видимых явлений, считать преходящие миражи и иллюзии вечными фактами, и, стоит сказать что-то выходящее за рамки, они тут же объявляют это шуткой.

– «Как воробью и ласточке понять стремления гигантской птицы пэн?» – почтительно произнес Кангэцу-кун.

Докусэн важно кивнул и продолжил:

– В древности в Испании было место под названием Кордова…

– Разве сейчас его нет?

– Может, и есть. Вопрос о прошлом и настоящем оставим в стороне. Согласно местному обычаю, когда на закате в храме звонил колокол, все женщины города шли купаться в реку…

– И зимой тоже?

– Этого я точно не знаю, но, как бы то ни было, все, забывая о знатности и возрасте, прыгали в реку. И ни одного мужчины. Они смотрели издалека. Видели, как в сумеречных волнах смутно мелькают белые тела…

– Как поэтично! Из этого бы получилось хорошее стихотворение. Как называется это место? – Тофу-кун, едва услышав о наготе, тут же оживился.

– Кордова. И вот молодые люди того края, сожалея, что не могут плавать вместе с женщинами и, более того, им не разрешено разглядывать их как следует, устроили небольшую шалость…

– О-о, и что же они придумали? – Услышав о шалости, Мэйтэй очень обрадовался.

– Они дали взятку звонарю в храме, чтобы тот прозвонил в колокол, сигнализирующий о закате, на час раньше. И женщины, услышав звон, легкомысленно вышли на берег в одних нательных рубашках и коротких штанах и попрыгали в воду. Но солнце-то еще не село.

– Не палило ли ослепительное осеннее солнце?

– Они взглянули на мост и увидели, что там стоят множество мужчин и смотрят. Им было стыдно, но они ничего не могли поделать. Говорят, они сильно покраснели.

– И что же?

– И вот так люди, введенные в заблуждение сиюминутными привычками, забывают об основополагающих принципах, так что нужно быть осторожным.

– Понятно, поучительная проповедь. Позвольте и мне рассказать историю о заблуждении, в которое вводят сиюминутные привычки. На днях я читал один журнал и наткнулся на рассказ о мошеннике. Предположим, я открываю магазин произведений искусства и антиквариата. И выставляю в витрине свитки великих мастеров, вещи известных художников. Конечно, не подделки, а подлинные, честные, без обмана, только первоклассные товары. Поскольку они первоклассные, они, естественно, дорогие. Приходит утонченный клиент и спрашивает: «Сколько стоит этот свиток Мотобу?» Я говорю: «Шестьсот иен». Клиент говорит: «Очень хочется, но шестисот иен при себе нет, жаль, но придется повременить».

– Разве так бывает? – как всегда в лоб спросил хозяин.

Мэйтэй с невозмутимым видом ответил:

– Ладно, это же вымысел. Просто слушай. Тогда я говорю: «Ничего, платите, как сможете. Если понравилось, забирайте». Клиент колеблется, говоря, что так нельзя. Тогда я говорю: «Тогда давайте в рассрочку. Рассрочка небольшая, долгая, вы ведь станете нашим постоянным клиентом… Нет, не стоит церемониться. Как насчет десяти иен в месяц? Если хотите, можно и по пять иен в месяц». И я веду себя очень любезно. После этого между мной и клиентом происходит диалог, и в конце концов я продаю свиток Кано Хогэн Мотобу за шестьсот иен с условием оплаты по десять иен в месяц.

– Словно читаешь энциклопедию «Таймс», да?

– «Таймс» – это точно, но моя история весьма ненадежна. А сейчас начинается самая хитрая часть мошенничества. Скажи, Кангэцу-кун, как ты думаешь, если платить по десять иен в месяц, за сколько лет можно погасить шестьсот иен?

– Конечно, за пять лет.

– Конечно, за пять. И как ты думаешь, Докусэн-кун, пять лет – это много или мало?

– «Одно мгновение – десять тысяч лет, десять тысяч лет – одно мгновение». И мало, и немало.

– Это что-то из твоего учения? Идиотская фраза! Итак, поскольку платить нужно по десять иен в месяц в течение пяти лет, получается, что другая сторона должна сделать шестьдесят платежей. Но вот в чем ужас привычки: совершив шестьдесят раз одно и то же действие ежемесячно, они и в шестьдесят первый раз захотят заплатить десять иен. И в шестьдесят второй… Шестьдесят второй, шестьдесят третий… С каждым разом, когда наступает срок, они непременно чувствуют необходимость заплатить десять иен. Люди кажутся умными, но у них есть большой недостаток: они заблуждаются из-за привычки и забывают главное. Пользуясь этим недостатком, я ежемесячно получаю по десять иен снова и снова.

– Ха-ха-ха-ха, вряд ли они могут быть такими забывчивыми, – рассмеялся Кангэцу-кун, но хозяин с некоторой серьезностью сказал:

– Нет, такое вполне бывает. Как-то я сам, не подсчитывая, ежемесячно возвращал ссуду от университета, пока в кассе мне не сказали, что больше не надо. – Он публично объявил свой позор всеобщим позором человечества.

– Вот, видишь, и здесь мы нашли такого человека, так что я прав. Поэтому все, кто смеется и считает мои недавние пророчества шуткой, – это те самые люди, которые считают правильным пожизненно платить рассрочку, состоящую из шестидесяти платежей. Неопытные молодые люди вроде Кангэцу-куна и Тофу-куна должны особенно внимательно слушать, что мы говорим, и не позволять себя обманывать.

– Понял. Рассрочку ограничу строго шестьюдесятью платежами.

– Хотя это и кажется шуткой, на самом деле это поучительный разговор, Кангэцу-кун, – обратился к Кангэцу-куну Докусэн. – Например, представь, что сейчас Кусями-кун или Мэйтэй-кун скажут тебе, что тайно жениться – неправильно, и ты должен извиниться перед Канэдой. Как ты поступишь? Извинишься?

– Извиняться я бы не хотел. Если они извинятся – это другое дело, но у меня нет такого желания.

– А если полиция прикажет тебе извиниться?

– Тем более не стану.

– А если министр или аристократ?

– И подавно.

– Вот видишь. Прошлое и настоящее настолько изменили людей. В старину власть могла сделать все. А теперь и она бессильна. В нынешнем мире, как бы ни были высоки титулы, они могут подавить личность лишь в определенных пределах. И чем больше власти у одной стороны, тем больше неудовольствия испытывает другая, тем больше она сопротивляется. Теперь наступила новая эпоха, когда власть имущие не могут отдавать приказы. Самые невообразимые вещи сейчас становятся нормальными. Изменения в общественных нравах и человеческих чувствах удивительны. Можно считать предсказания Мэйтэя шуткой, но в свете изложенных мной размышлений я нахожу их весьма занятными.

– Что же, здесь нашелся один человек, который меня понимает. И теперь мне хочется продолжить. Как сказал Докусэн, в нынешнем мире пробиваться властью или бамбуковыми копьями – все равно что пытаться обогнать поезд, сидя в паланкине, – так делают упрямцы, отставшие от времени, этакие господа Тёханы-ростовщики, а мы молча наблюдаем за их ухищрениями. Но мои предсказания – не какая-то сиюминутная мелочь. Они касаются социальных явлений, связанных с судьбой всего человечества. И, внимательно изучая нынешние тенденции, я прихожу к выводу, что в будущем брак станет невозможен. Не удивляйтесь – брак станет невозможен. И вот почему. Как я уже говорил, нынешний мир – это мир, сосредоточенный на индивидуальности. Во времена, когда дом представлял хозяин, уезд – чиновник, а страну – правитель, у всех, кроме представителей, не было личности. А если и была, ее не признавали. Затем все резко изменилось, все живые существа начали заявлять о своей индивидуальности, и все стали вести себя так, словно говорят: «Ты – это ты, а я – это я». Когда два человека проходят мимо друг друга, они злобливо думают: «Если ты человек, то я не хуже тебя». Настолько усилилась личность. А поскольку все личности усилились в равной степени, значит, все личности в равной степени ослабли. Да, другие больше не могут причинить тебе вред. Но и ты почти не можешь воздействовать на других. Обретенная сила радует, но слабость вызывает гнев, поэтому люди изо всех сил защищают себя и все время пытаются нанести вред другим. В результате между ними не остается пространства, и жить становится тесно. Все изо всех сил напрягаются, раздуваются так, что скоро лопнут, и мучаются своим существованием. И всеми способами ищут возможности создать вокруг себя свободное место. И вот, в попытке облегчить свои страдания люди придумывают систему раздельного проживания родителей и детей. Посмотрите хотя бы на Японию: в горах целые семьи и кланы живут в одном доме. У них нет индивидуальности, которую нужно отстаивать, а если и есть, им все равно. Они довольны тем, как живут. Но цивилизованные люди считают ужасной невозможность детей или родителей отстаивать свое мнение, и потому ради сохранения индивидуальности обеих сторон они вынуждены жить раздельно. В Европе, где цивилизация более развита, эта система появилась раньше, чем в Японии. Но если вдруг родители и дети живут вместе, то сын берет у отца деньги под проценты или платит за пансион, как чужой. Именно потому, что родители признают индивидуальность сына и оказывают ей уважение, такой обычай становится возможным. Рано или поздно Япония позаимствует эту тенденцию. Родственники отдалились уже давно, теперь отдаляются родители и дети, а в будущем индивидуальность будет развиваться дальше, а уважение к ней – расти, и понадобится отдалиться от чего-нибудь еще. Но сегодня, когда уже разъехались родители, братья и сестры, и больше, казалось бы, разъезжаться некому, супруги тоже сходят с ума и начинают жить раздельно. Современные люди думают, что раз кто-то живет вместе, значит, они муж и жена. Это большое заблуждение. Для совместной жизни нужно совпадение индивидуальностей. В старину проблем не было, говорили: «Разные тела – одно сердце», и хотя человека было два – муж и жена, по сути они были как один. Поэтому предки говорили: «Состариться вместе и лечь в одну могилу», а после смерти супруги превращались в двух тануки в одной норе. Дикость! Сейчас так не получится. Муж – это всегда муж, а жена – как ни крути, жена. А эта жена, надев в женской школе хакама-андон и укрепив свою несгибаемую индивидуальность, появляется с пучком на голове и утверждает, что ни за что не станет такой, как хочет муж. А если жена станет такой, как хочет муж, то это не жена, а кукла. Чем мудрее жена, тем сильнее развивается ее индивидуальность. А чем больше развивается, тем меньше она совпадает с индивидуальностью мужа. Тут они начинают ссориться. Ведь если жена действительно мудра, она ссорится с мужем с утра до ночи. Восхитительно, конечно, но чем мудрее жена, тем больше страдают обе стороны. Между мужем и женой – четкая граница, как между водой и маслом, и, если бы эта граница оставалась спокойной и ровной, как горизонт, это бы еще куда ни шло, но вода и масло воздействуют друг на друга, поэтому в доме все ходит ходуном, словно при землетрясении. И вот люди постепенно начинают понимать, что совместное проживание супругов убыточно для обеих сторон…

– И тогда супруги разъезжаются? Беспокойно как-то, – сказал Кангэцу-кун.

– Разъезжаются. Непременно разъезжаются. Все супруги в мире разъедутся. Раньше люди, жившие вместе, считались супругами, но теперь общество отнимет у них право на такое название.

– Значит, я окажусь в группе бесправных, – вставил Кангэцу-кун.

– Как повезло родиться в эпоху Мэйдзи! Я сочиняю пророчества, и мой мозг на несколько шагов опережает время, и потому я холост уже сейчас. Люди думают, что это из-за несчастной любви или чего-то подобного, но они не заглядывают глубже. Как бы то ни было, последующие пророчества таковы. Некий философ сойдет с небес и провозгласит неслыханную истину. В его учении говорится: человек – животное индивидуальное. Уничтожение индивидуальности приравнивается к уничтожению человечества. Чтобы сохранить значимость человеческого существования, необходимо любой ценой сохранять и развивать эту индивидуальность. Подчиняться дурным привычкам и вступать в брак – варварский обычай, противоречащий естественным наклонностям человека. В темную эпоху, когда индивидуальность не развивалась, это еще можно было понять, но в нынешние цивилизованные времена без раздумий впадать в это заблуждение – величайший грех. В нынешнюю эпоху, достигшую высокого уровня развития, нет причин, по которым две индивидуальности могли бы стать одним целым. Но все равно необразованные юноши и девушки, увлекаемые низменными страстями, предаются животным наслаждениям – это худшее преступление против нравственности и естества. Ради человечности, ради цивилизации, ради защиты индивидуальности этих юношей и девушек мы должны всеми силами противостоять этому варварскому обычаю…

– Сенсей, я совершенно не согласен с вашей теорией. – Тофу-кун решительно хлопнул ладонью по колену. – По-моему, в мире нет ничего более возвышенного, чем любовь и красота. Они утешают нас, делают совершенными и счастливыми. Они облагораживают наши чувства, возвышают характер, вызывают сочувствие. Поэтому, в какую бы эпоху и где бы мы ни родились, мы не можем забыть эти две вещи. Когда они проявляются в реальном мире, любовь становится супружескими узами, а красота разделяется на формы поэзии и музыки. Поэтому я считаю, что брак и искусство никогда не исчезнут, пока человечество существует на поверхности Земли.

– Хорошо, если бы ты был прав, но философ сказал, что они исчезнут, так что придется смириться. А что насчет искусства? Искусство постигнет та же участь, что и брак. Развитие индивидуальности означает свободу индивидуальности, верно? А свобода индивидуальности означает «я – это я, другой – это другой», верно? Разве в таком случае искусство может существовать? Искусство процветает, потому что между художником и ценителем случается совпадение индивидуальностей. Сколько бы ты ни старался, сколько бы ни выдумывал новые формы, если не найдется ни одного человека, кому понравится твоя поэзия, увы, у тебя будет только один читатель – ты сам. Сколько бы «Песен о неразлучных утках-мандаринках» ты ни сочинил, толку не будет. Тебя читают лишь потому, что ты родился в эпоху Мэйдзи.

– Ну, не то чтобы…

– Если даже сейчас «не то чтобы», то в будущем, когда появится великий философ и станет проповедовать теорию разрушения брака, читателей совсем не останется. Я говорю не конкретно про тебя. Поскольку у каждого будет своя индивидуальность, чужие стихи и сочинения будут совершенно неинтересны. Это явно заметно даже сейчас, например в Англии. Взгляни на Мередита и Джеймса – среди нынешних английских романистов их произведения наиболее индивидуальны. Их же почти не читают. Такие произведения неинтересны тем, кто не похож на них, – ничего не поделаешь. Когда эта тенденция развивается и брак станет аморальным, искусство полностью исчезнет. Верно? В тот день, когда ты перестанешь понимать мои сочинения, а я – твои, какое уж там искусство – хоть ложись и помирай!

– Это, может, и так, но я интуитивно так не чувствую.

– Ты интуитивно не чувствуешь, а я чувствую целиком и полностью.

– Может, и целиком и полностью, – на этот раз ввернул Докусэн. – Как бы то ни было, чем больше индивидуальности давать людям, тем меньше воздуха они оставят друг другу. То, что Ницше придумал сверхчеловека, – целиком и полностью следствие того, что от тесноты было некуда деться, и ему пришлось преобразовать ее в философию. На первый взгляд кажется, что это его идеал, но на самом деле – продукт недовольства. В девятнадцатом веке с его развитой индивидуальностью нельзя было перевернуться на другой бок, не задев индивидуальность соседа. Ницше болтал такие грубости от отчаяния. Читая его, испытываешь не восхищение, а жалость. Его голос – не голос отважного первопроходца, а вой обиженного, которому больно, и тот проклинает все на свете. И неудивительно, когда в старину появлялся великий человек, весь мир единодушно собирался под его знаменами – вот это было приятно. Если бы так сохранилось до наших дней, не было бы нужды придумывать героя с помощью пера и бумаги. Гомер и остальные авторы древности показывали совсем другие сверхчеловеческие характеры. Жизнерадостные, светлые. Они переносили радостную реальность на бумагу, и читатель не чувствовал никакой горечи. В эпоху Ницше так не получалось. Героев не было вовсе. А если и были, никто не признавал их героями. В старину Конфуций был всего один, поэтому он мог влиять на людей. Но сейчас Конфуциев множество. Возможно, весь мир состоит из одних Конфуциев. Поэтому, даже если ты будешь важничать, говоря: «Я – Конфуций», это не произведет впечатления. Не произведет – вот и недовольство. Из-за недовольства он и размахивает сверхчеловеком лишь на бумаге. Мы желали свободы и обрели ее. А теперь чувствуем несвободу и мучаемся. Поэтому западная цивилизация и подобные вещи могут казаться хорошими, но в конечном счете никуда не годятся. В отличие от этого на Востоке с древних времен практиковали закалку духа. Это более правильно. Посмотри: в результате развития индивидуальности все заработали неврастению и, когда дело зашло в тупик, наконец осознали ценность фразы «народ царя безмятежен и спокоен». Поймут, что словами «не-деянием преобразовывать» нельзя пренебрегать. Но теперь уже ничего не поделаешь. Это как если бы алкоголик подумал: «Ах, вот бы я не пил!»

– Господа, кажется, вы настроены весьма пессимистично, а я что-то не понимаю. Сколько ни слушаю, ничего не чувствую. В чем дело? – сказал Кангэцу-кун.

– Да ведь у тебя есть жена, – тут же объяснил Мэйтэй.

Тут хозяин вдруг заговорил:

– Большая ошибка завести жену и думать, что женщины – это хорошо. Для твоего же блага я прочту кое-что интересное. Слушай внимательно. – Он взял потрепанную книгу, которую принес из кабинета. – Эта книга старая, но уже тогда все понимали, что от женщин одно зло.

Кангэцу-кун удивился:

– Немного шокирует. Скажите, примерно когда она была написана?

– Ее автор – Томас Нэш, и написана она в шестнадцатом веке.

– Вот это да! Значит, уже тогда были те, кто ругал мою жену?

– Там много ругани в адрес женщин, наверняка и твоей жене досталось, так что слушай.

– Да, слушаю. Очень признателен.

– Сначала он приводит мнения мудрецов древности о женщинах. Хорошо? Ты слушаешь?

– Все слушают. Даже я, холостяк, слушаю.

– Аристотель говорит: «Поскольку женщина все равно ни на что не годна, при выборе жены следует брать маленькую, а не большую. Потому что от маленькой никудышной меньше бед, чем от большой никудышной…»

– Твоя жена, Кангэцу-кун, большая или маленькая?

– Скорее, большая никудышная.

– Ха-ха-ха-ха, забавная книга. Давай дальше.

– «Некто спросил: что есть величайшее чудо? Мудрец ответил: добродетельная женщина…»

– А кто этот мудрец?

– Имя не указано.

– Наверняка какой-нибудь рогоносец.

– Дальше появляется Диоген. «Некто спросил: когда следует жениться? Диоген ответил: молодым – еще рано, старым – уже поздно».

– Так и провел всю жизнь в бочке.

– «Пифагор говорит: в мире есть три страшные вещи: огонь, вода и женщина».

– Греческие философы, оказывается, говорили довольно нелепые вещи. На мой взгляд, в мире нет ничего страшного. Войди в огонь – не сгоришь, войди в воду – не утонешь… – Докусэн немного запнулся.

– Встреться с женщиной – не растаешь, – пришел на помощь Мэйтэй.

Хозяин продолжил читать:

– «Сократ сказал, что труднее всего управлять женщинами. Демосфен говорит: “Если хочешь измучить врага, отдай ему свою жену, потому что тогда он будет изнурен беспрестанными домашними бурями”. Сенека считал женщин и невежество двумя величайшими бедствиями мира. Марк Аврелий сказал, что женщины подобны кораблям: их трудно контролировать. Плавт считал, что склонность женщин украшать себя блестящими нарядами проистекает из дурного замысла скрыть врожденное уродство. Валерий, посылая письмо своему другу, писал: “На свете нет ничего, чего бы не смогли совершить женщины. Молю Небеса ниспослать милость и не дать тебе попасть в их сети”. Он также сказал: “Что есть женщина, как не враг дружбы? Не неизбежное страдание? Не неизбежный вред? Не естественное искушение? Не подобный меду яд? Если бросить женщину – безнравственно, не бросить ее – еще больший грех?”…»

– Довольно, учитель! Наслушаться такого о жене, так ничего больше не захочешь.

– Осталось еще несколько страниц, может, послушаешь заодно?

– Лучше остановиться. Скоро твоя супруга вернется, – поддразнил Мэйтэй.

Из гостиной и правда послышался голос хозяйки, зовущей кухарку: «О-сан, О-сан!»

– Вот незадача! Твоя супруга уже дома!

– Хи-хи-хи-хи, – рассмеялся хозяин. – Какое дело!

– Госпожа, а госпожа, а когда это вы вернулись?

Из гостиной не последовало ни звука в ответ.

– Госпожа, вы слышали только что? А?

Ответа снова не было.

– Если что, ваш супруг так не думает. Это учение господина Нэша из шестнадцатого века, так что будьте спокойны.

– Не знаю, – донесся издалека голос хозяйки.

Кангэцу-кун тихо хихикнул.

– Я тоже не знаю, простите! – и Мэйтэй беззастенчиво захохотал.

Тогда же входная дверь с грохотом распахнулась, раздались тяжелые шаги, и, не сказав ни слова извинения, в комнату ворвался Татара Сампэй.

Сампэй-кун, непохожий на себя, был одет с иголочки: в белоснежную рубашку и новый сюртук, что уже несколько сбивало с толку, а в правой руке он нес четыре бутылки пива, перевязанные веревкой. Поставив их рядом с сушеным тунцом, он, не здороваясь, плюхнулся на пол, развалившись по-мужски, – вид был внушительный.

– Сенсей, как ваш желудок в последнее время? Нехорошо сидеть все время дома.

– Пока не ясно, как он.

– Хоть вы и не говорите, но цвет лица не очень. Сенсей, лицо у вас желтое. Сейчас на рыбалку надо. Взять лодку в Синагаве – я ходил в прошлое воскресенье.

– Поймал что-нибудь?

– Ничего не поймал.

– И что, все равно хорошо?

– Воспитываешь в себе дух. А вы как? Когда-нибудь ходили на рыбалку? Рыбалка – это интересно. Рассекаешь на лодке по огромному морю.

Он без разбора обращался ко всем.

– А я бы хотел рассекать на большом корабле по маленькому морю, – ответил Мэйтэй.

– Уж если ловить, то кита или русалку, а то скучно, – согласился Кангэцу-кун.

– Да как их поймаешь? У литераторов нет здравого смысла…

– Я не литератор.

– Да? А кто же вы? Таким дельцам, как я, здравый смысл совершенно необходим. Сенсей, в последнее время я стал весьма здравомыслящим. Когда находишься среди таких людей, поневоле и сам становишься таким.

– Каким «таким»?

– Вот, скажем, табак. Если курить «Асахи» или «Сикисима», это не произведет впечатления, – сказал он и достал египетские сигареты с золотым мундштуком и принялся затягиваться.

– Разве у тебя есть деньги на такую роскошь?

– Денег нет, но скоро что-нибудь да будет. С такими сигаретами тебе нельзя не доверять.

– Как удобно. И хлопот никаких. Получаешь деньги просто потому, что тебе доверяют, а не как Кангэцу-кун, шлифуя шарики, – заметил Мэйтэй Кангэцу-куну.

Но, пока тот не успел ответить, Сампэй-кун продолжил:

– Вы, значит, Кангэцу-сан? Все никак не станете доктором? Тогда возьму я.

– Доктора?

– Нет, дочку семьи Канэда. Честно говоря, мне даже неловко. Но они настаивали: «Возьми, возьми», вот я и решился. Сенсей, мне неловко перед Кангэцу-саном, я переживаю.

– Пожалуйста, не стесняйтесь, – сказал Кангэцу-кун.

– Если хочешь, бери, и все, – уклончиво ответил хозяин.

– Вот это радостная новость! Вот видишь, не о чем беспокоиться, какую бы дочь ни иметь. Как я и говорил, найдется прекрасный джентльмен-жених. Тофу-кун, появилась тема для стихотворения. Немедленно приступай, – Мэйтэй снова разошелся.

Сампэй-кун спросил:

– Вы, значит, Тофу-кун? Не сочините что-нибудь к свадьбе? Я сразу напечатаю и разошлю повсюду. И в «Тайе» тоже поместим.

– Да, я что-нибудь сочиню. А когда вам понадобится?

– Когда угодно. Можно и из уже сочиненных. Взамен я приглашу вас на банкет и угощу. Шампанским. Вы пили шампанское? Шампанское – вкусное… Сенсей, я думаю пригласить на банкет оркестр. Как насчет положить сочинение Тофу-куна на музыку и исполнить?

– Как хочешь.

– Сенсей, не положите ли вы на музыку?

– Глупости!

– А кто-нибудь здесь разбирается в музыке?

– Неудавшийся кандидат Кангэцу-кун виртуозно играет на скрипке. Попробуй как следует его попросить. Но вряд ли он согласится за одно шампанское.

– Что касается шампанского… Бутылка за четыре иены не годится. Я угощу не таким дешевым. А вы сочините музыку?

– Да, сочиню. Даже за бутылку за двадцать сэн сочиню. Если надо, и бесплатно сочиню.

– Бесплатно не надо, я отблагодарю. Если шампанское не нравится, как насчет такого вознаграждения? – сказал он и вытащил из потайного кармана пиджака несколько фотографий, рассыпав их по татами. Были погрудные, были в полный рост. Одни стояли, другие сидели. Были в хакама с длинными рукавами, были с прической такасимада. Все – молодые девушки.

– Учитель, вот столько кандидаток. В качестве благодарности Кангэцу-куну и Тофу-куну можно сосватать любую из них. Как насчет этой? – Он сунул одну Кангэцу-куну.

– Хороша! Сосватайте меня за нее!

– А эта тоже хороша? – Он сунул другую.

– Тоже хороша! И за нее сосватайте!

– За какую же?

– Любую.

– Ты, я смотрю, весьма влюбчив. Сенсей, вот эта – племянница одного доктора.

– Правда?

– У нее прекрасный характер. И молодая. Ей всего семнадцать. У этой приданое тысяча иен. А это дочь губернатора, – расписывал он их достоинства.

– А нельзя ли взять всех?

– Всех? Это уж слишком жадно. Вы что, приверженец многоженства?

– Не приверженец многоженства, а просто женщин люблю.

– Как бы то ни было, лучше бы ты поскорее убрал это, – рявкнул хозяин, и Сампэй-кун, переспросив:

– Значит, ни одну не берете? – стал убирать фотографии по одной в карман.

– А пиво откуда?

– Это подарок. Купил в лавке на углу в честь свадьбы. Выпейте по бутылочке.

Хозяин хлопнул в ладоши и позвал кухарку, чтобы та открыла бутылки. Пятеро – хозяин, Мэйтэй, Докусэн, Кангэцу-кун и Тофу-кун – почтительно подняли кружки и поздравили Сампэй-куна с его любовными успехами. Сампэй-кун, весьма довольный, сказал:

– Я приглашаю всех присутствующих на банкет. Все придете? Придете, ведь так?

– Я – нет, – тут же ответил хозяин.

– Почему? Это же единственный великий праздник в моей жизни. Разве вы не придете? Немного бесчеловечно.

– Не бесчеловечно, но я не приду.

– Костюма нет? С хаори и хакама как-нибудь справимся. Сенсей, вам бы не мешало иногда появляться среди людей. Я познакомлю вас с известными людьми.

– Ни за что на свете.

– Желудок же поправится.

– Даже если не поправится – ничего.

– Если вы так упрямы, ничего не поделаешь. А вы как, придете?

– Я-то? Обязательно приду. Если можно, хотел бы получить честь быть сватом. «Трижды по три глотка шампанского в весенний вечер»… Что? Сватом будет старина Фудзи из рода Судзуки? Так я и думал. Жаль, но ничего не поделаешь. Два свата – это, пожалуй, многовато, так что я явлюсь как простой смертный.

– А вы как?

– Я? «Одним удилищем ветер и луну // Праздную жизнь в безделье. // Ловлю людей меж белыми рясками и красными щавелями».

– Это что, «Антология танской поэзии»?

– Сам не знаю.

– Не знаете? Жаль. Кангэцу-сан, а вы? Вы и с невестой знакомы.

– Я обязательно приду. Не хочу пропустить, как оркестр будет исполнять мою музыку.

– Тем более! А вы, Тофу-сан?

– Что ж, и я приду и прочту стихотворение перед новобрачными.

– Вот это радость! Сенсей, никогда в жизни у меня не было такой радости. Так что я еще выпью. – Он принялся жадно пить пиво, которое сам же и принес, и покраснел.

Короткий осенний день наконец склонился к закату. Я посмотрел на очаг, где беспорядочно валялись окурки, а огонь давно погас. Даже у этих беззаботных личностей, видимо, наконец иссяк энтузиазм.

– Уже довольно поздно. Я пойду, – первым поднялся Докусэн.

За ним, наперебой повторяя: «Я тоже пойду», все вышли в прихожую. Комната опустела, как сцена после спектакля.

Хозяин поужинал и ушел в кабинет. Его супруга, сдвинув ворот тонкого нижнего кимоно, штопала повседневное платье из выстиранной бязи. Дети спали, положив головы на подушки рядом. Кухарка ушла в баню.

Когда заглядываешь в душу самых беспечных людей, они откуда-то издают ужасно печальный звук. Даже такой, казалось бы, просветленный дзэн-буддист, как Докусэн, ступает по земле. Возможно, Мэйтэй живет беззаботно, но и его жизнь – не красивая картинка. Кангэцу-кун перестал шлифовать шарики и в конце концов привез жену из родных мест. Это естественно. Но если естественное продлится долго, наверняка станет скучно. Через десять лет и Тофу-кун, вероятно, поймет, как глупо посвящать свои стихи всем и каждому. Что до Сампэй-куна, то трудно определить, он будет жить у моря или в горах. Будет прекрасно, если он всю жизнь сможет угощать людей шампанским и гордиться этим. Старина Фудзи из рода Судзуки будет катиться все ниже и все больше пачкаться в грязи. Но даже по уши в грязи он будет иметь больше влияния, чем те, кто не умеет катиться.

С тех пор как я, кот, живу в мире людей, прошло уже больше двух лет. Я думал, что не существует другого настолько проницательного существа, как я, но на днях прочел мировоззрения одного моего сородича, кота Мурра[102], и весьма удивился. Я узнал, что Мурр умер сто лет назад, но вернулся призраком, чтобы напугать меня, и теперь иногда является из далекого мира мертвых. Этот кот не знал сыновнего долга: он шел на встречу с матерью и нес для нее рыбу, но по дороге не выдержал и съел ее сам; еще он обладал талантами, не уступавшими человеческим, и, говорят, как-то сочинил стихи, поразив хозяина. Если такой выдающийся персонаж уже появился век назад, такому никудышному коту, как я, давно пора попрощаться и вернуться в мир Небытия, чтобы предаться покою.

Хозяин рано или поздно умрет от болезни желудка. Старик Канэда уже умер от жадности. Осенние листья в основном облетели. Смерть – участь всех существ, и если, живя, ты не приносишь особой пользы, то, возможно, мудрее будет поскорее умереть. Согласно теориям сенсеев, однажды смысл жизни человека станет сводиться к самоубийству. И коты будут рождаться в те времена. Страшная мысль. Мне стало как-то тоскливо. Может, выпить пива Сампэй-куна и немного взбодриться?

Я направился в кухню. Видимо, лампу давно задул ветер, проникающий сквозь щель двери, хлопавшей на осеннем ветру. Ночь, наверное, лунная – из окна падал свет. На подносе стоят три кружки, две из них наполовину заполнены коричневой жидкостью. Даже кипяток в стакане, освещенном луной, кажется холодным. Что уж говорить об этой жидкости – я уже перехотел ее пить. Но все же стоит попробовать. Ведь Сампэй-кун, выпив ее, покраснел и стал тяжело и жарко дышать.

Даже кот, выпив, наверняка взбодрится. В конце концов, неизвестно, когда я умру. Лучше попробовать, пока жив. Бесполезно жалеть из могилы. Я решился, сунул язык и принялся лакать. И – о ужас! В кончик языка будто вонзились мелкие иголки, защекотало. Не знаю, как люди пьют эту гадость, но коту ее не выпить. Кот и пиво – понятия несовместимые. «Вот беда!» – подумал я и остановился, но потом передумал. Люди все время твердят: «Хорошее лекарство горько на вкус», и, простудившись, с гримасой пьют что-то малоприятное. Я всегда сомневался: они выздоравливают оттого, что пьют, или пьют, потому что выздоравливают? Случай как раз подвернулся. Решу этот вопрос с помощью пива. Если выпью и в животе станет также горько – что ж, на том и закончу. Если же, как Сампэй-кун, развеселюсь так, что обо всем забуду, то окажусь в беспрецедентном выигрыше и даже расскажу соседским котам. Ну, будь что будет. «Положусь на волю Небес!» – решил я. С открытыми глазами пить неудобно, поэтому я крепко зажмурился и снова принялся лакать.

Благодаря моему терпению и выдержке я наконец осушил одну кружку пива. Тогда произошло нечто странное. Сначала покалывало язык и горчило во рту, но по мере питья постепенно стало легче, и к тому времени, как я справился с первой кружкой, неприятные ощущения почти исчезли. «Теперь все в порядке», – подумал я и без труда вылакал вторую. Заодно слизал с подноса все, что разлилось.

Затем я некоторое время сидел смирно, прислушиваясь к своим ощущениям. Тело постепенно согревалось. В глазах помутнело. Уши горели. Хотелось петь. Хотелось танцевать «Я – кот, я – кот». Хотелось послать к черту и хозяина, и Мэйтэя, и Докусэна. Хотелось расцарапать рожу старика Канэды. Хотелось откусить нос его супруге. Хотелось всякого. Наконец я встал, пошатываясь. Потом мне захотелось куда-нибудь пойти. Вот это весело! Мне захотелось на улицу. Выйдя, я решил поприветствовать госпожу Луну: «Добрый вечер!» Очень весело.

«Наверное, это и называют блаженным опьянением», – подумал я и, неуверенно переставляя нетвердые лапы, бесцельно бродил то тут, то там, но вдруг почувствовал сильную сонливость. Не пойму, я сплю или иду. Глаза хочется открыть, но веки невероятно тяжелые. Будь что будет. «Мне все равно, море это или гора», – подумал я, ступив на передние лапы, как вдруг раздался «бульк», и, прежде чем я успел опомниться, я попался. Не было времени думать, что случилось, со мной происходило что-то непонятное.

Придя в себя, я обнаружил, что барахтаюсь в воде. Мне было тяжело, и я отчаянно искал опоры, но чувствовал только воду и все больше погружался в нее. Делать нечего – я оттолкнулся задними лапами и заработал передними; что-то заскрежетало, мои когти за что-то уцепились. Наконец я поднял голову и огляделся: я упал в большую кадку, врытую в землю. Этой кадкой летом пользовались, чтобы выращивать водное растение под названием «бразения», но потом прилетели вороны, съели все растения и стали там купаться. Воды становилось меньше, и они перестали прилетать. Но я никогда не думал, что мне самому придется искупаться в таком месте.

От воды до края было больше двенадцати сантиметров. Не достать, даже вытянув лапы. И не выпрыгнешь. Если бездействовать – утонешь. А если барахтаться, когти лишь царапают кадку, можно немного всплыть, но тут же падаешь обратно. Под водой тяжело, поэтому я сразу начинаю царапать. Со временем тело устает. Нервы на пределе, и лапы уже не слушаются. В конце концов я и сам перестал понимать: я пытался выплыть, потому что тонул, или тонул, потому что пытался выплыть.

Мучаясь, я подумал: причина моих мучений – лишь в желании выбраться, но я прекрасно знаю, что не могу. Мои лапы не дотянутся. Даже если всплыву на поверхность и вытяну их на всю длину, не смогу зацепится за край. Можно хоть сто лет пытаться. Бессмысленно пытаться, когда знаешь, что не получится. Вот мне и тяжело, что я пытаюсь сделать невозможное. Глупо. Сам обрекаю себя на муки, добровольно подвергаю себя пытке – безумие.

«Ладно, хватит. Будь что будет. С меня хватит». Я перестал сопротивляться, предоставив передним и задним лапам, голове и хвосту плыть по воле судьбы.

Постепенно стало легко. Не пойму, плохо мне или, наоборот, хорошо. Не пойму, где я, в воде или в комнате. Где бы я ни был – неважно, главное, что мне легко. Нет, я уже даже не чувствую этой легкости. Забыв про солнце и луну, обратив небо и землю в пыль, я обретаю великий покой. Я умираю. Умирая, я обретаю великий покой. Великий покой не обрести, не умерев. Наму Амида Буцу, Наму Амида Буцу. Благодать, благодать[103].