Автобус довез нашу пензенскую делегацию до Подольска к обеду, через Москву, с пересадкой на вокзальной площади, где ждали час с лишним, пока подошел рейсовый транспорт до спортивной базы. Никитин всю дорогу молчал, смотрел в окно, один раз достал блокнот, сделал короткую запись карандашом и убрал обратно во внутренний карман пальто.
База открылась перед нами за поворотом шоссе. Обширная территория за кирпичной оградой, с несколькими корпусами, разбросанными по участку среди старых лип.
У ворот стоял пропускной пункт, дежурный в форме сверил список прибывающих команд с бумагой, отметил галочкой пензенскую делегацию и пропустил автобус на территорию.
Регистрация проходила в главном корпусе, в просторном холле с высокими окнами и рядом столов, за каждым сидела своя комиссия, мандатная, врачебная и техническая.
За мандатным столом сверяли документы, паспорт, разрядную книжку, направление от облспорткомитета, характеристику. Женщина за столом листала мою папку внимательно, дольше обычного задержалась на медицинской карте, сверила дату последнего осмотра, поставила галочку и подала бланк для подписи.
Врачебная комиссия располагалась в соседнем кабинете, за ширмой стоял стол с весами и ростомером, врач в белом халате быстро прослушал сердце через стетоскоп, замерил давление, спросил о самочувствии за последнюю неделю, сделал пометку в карте и отпустил без лишних вопросов.
Получил нагрудный номер тридцать два, отпечатанный на плотном картоне, с гербом первенства и надписью «Юниоры. СССР. 1976». Дежурная указала на список расселения, приколотый к стенду у входа в жилой корпус. Пензенская команда шла под литерой «Б», третий этаж, комнаты с двадцать первой по двадцать пятую.
Комната досталась нам на двоих с Лебедевым, тем самым, что ездил со мной на зональные в декабре. Кровати железные, застеленные казенным бельем, тумбочка одна на двоих, шкаф встроенный в стену, узкий, но вместительный.
За окном виднелся манеж для конкура, крытый, с высокой крышей, дальше просматривались корпуса бассейна и тира, разделенные асфальтовой дорожкой с побеленными бордюрами.
Разложил вещи по полкам, повесил тренировочную форму на плечики в шкафу, тетрадь с записями убрал под матрас, к стене, как привык еще с общежития на Кирова. Лебедев разбирал чемодан рядом.
После обеда в столовой, общей для всех команд, огромный зал с рядами столов, где кормили по расписанию четыре раза в день, вышел на прогулку по территории базы, знакомиться с расположением корпусов, пока оставалось свободное время до вечернего построения.
У стенда возле фехтовального зала толпились несколько участников, читали список составов групп для жеребьевки. Протокол вывесили на большом листе ватмана, отпечатанный на машинке, с фамилиями по алфавиту и разбивкой на группы для кругового турнира.
Рядом со стендом стоял невысокий парень в темном спортивном костюме, молча разглядывал протокол, водил пальцем по строчкам. Судя по нашивке на груди, из грузинской команды.
Держал в руках чехол с рапирой, старой, судя по потертой обмотке на рукояти, привезенной, видимо, из дома, хотя зачетная стрельба и фехтование по правилам первенства шли только на казенном оружии турнира.
— Гелашвили, — представился он, заметив, что я тоже читаю список и протянул руку. — Из Тбилиси.
Пожал руку, назвал свою фамилию. Гелашвили кивнул, вернулся к изучению протокола, ткнул пальцем в свою фамилию, потом в мою, мы оказались в разных группах, что для первого дня означало отсутствие прямой встречи на дорожке.
— Первый раз на союзном? — спросил он, не отрываясь от списка.
— Да, так и есть.
— Я тоже. Тренер говорит, тут судят строже, чем на республиканских. Аппараты новые, катушки другие.
Разговор прервался. К стенду подошла целая группа участников с других команд, начали спорить о жеребьевке, кто-то возмущался составом своей группы, судья-регистратор, проходивший мимо, объяснил, что жеребьевка проводилась накануне вечером специальной комиссией и пересмотру не подлежит.
Дальше по территории, у входа в бассейн, встретил другого новичка, высокого, широкоплечего парня, разговаривающего с дежурным администратором корпуса. Судя по форме, из украинской делегации.
Держал в руках свернутые ласты и купальную шапочку, объяснял администратору что-то про расписание тренировочных заплывов, поскольку заселился на день позже общего потока и пропустил утреннее занятие. Он не уточнял подробности, просто кивнул.
Затем спросил про бассейн, какой тут размер, какая вода. Он говорил недолго пока не подошел его тренер, окликнул по имени и напомнил про вечернее построение через полчаса.
У входа в тир, дальше по асфальтовой дорожке, я заметил невысокого, крепко сбитого паренька в стеганке, теплой явно не по погоде для подмосковного мая.
Тот разглядывал табличку с расписанием огневых смен, шевелил губами, будто читал непривычные слова по слогам. Рядом на асфальте стоял фанерный чемодан, перетянутый веревкой и лежал брезентовый чехол, из которого торчал уголок винтовочного приклада.
— Стрельба сегодня или завтра? — спросил он меня, не поворачивая головы, приняв, видимо, за своего по случайности расположения рядом.
— По расписанию завтра, после конкура.
Парень кивнул, наконец обернулся, оглядел меня быстрым, цепким взглядом, каким оценивают лошадь перед покупкой.
— Сериков. С Талды-Кургана, из Казахской ССР.
Пожал протянутую руку, широкую, с мозолями на ладони в тех местах, где обычно натирает повод или косовище. Разговорились про дорогу.
Сериков рассказал коротко, без прикрас, что добирался поездом трое суток, пересадка в Алма-Ате, потом до Москвы, дальше электричкой. Про совхоз и лошадей упомянул мельком, не вдаваясь в детали, будто не считал это достойным особого рассказа, обычное дело, каким занимался с малых лет.
К вечернему построению собрались все команды на плацу перед главным корпусом, шестьдесят с лишним участников, построенные по делегациям, каждая под своим транспарантом с названием республики или города. Главный судья первенства, мужчина в парадном костюме судейской коллегии, огласил через мегафон программу трех дней соревнований, напомнил о распорядке дня, отбое в десять вечера и запрете на самовольные отлучки с территории базы без разрешения тренера.
После построения, возвращаясь в жилой корпус, я столкнулся в коридоре третьего этажа с высоким, худощавым парнем, разбиравшим чемодан у соседней двери. На тумбочке рядом лежала аккуратно сложенная стопка книг, судя по корешкам. Учебники по анатомии и физиологии спорта, необычное чтение для участника первенства, приехавшего явно не за конспектами.
— Тоже бегаете? — спросил он, кивнув на мою спортивную сумку с беговыми шиповками, торчащими сверху.
— Пятиборец.
— Я тоже, но начинал с бега. Тренер у меня по легкой атлетике, из института, приобщил к многоборью два года назад.
Мы поговорили недолго о программе первенства, о том, кто в каком виде силен, судя по слухам, ходившим уже по территории базы среди тренеров и судей. Он отзывался о собственных результатах сдержанно, без хвастовства, упомянул только, что бег у него сильная сторона, а остальное подтягивает вторым эшелоном.
Вернулся в свою комнату, когда за окном уже смеркалось. Лебедев сидел на кровати, изучал программу первенства, отпечатанную на пожелтевшей бумаге, с расписанием стартов по часам на все три дня.
Подъем в семь, как объявили накануне на построении. В коридоре третьего этажа уже шумели.
Кто-то умывался в общей комнате, кто-то гладил форму утюгом, взятым напрокат у дежурной по этажу под роспись в тетради учета инвентаря. Позавтракали в общей столовой, за длинными столами, разбитыми по делегациям, кашей на молоке, вареными яйцами и чаем в граненых стаканах.
Первым шло фехтование, в десять утра. В крытом зале при главном корпусе, восемь дорожек, электрофиксаторы союзной модели, катушки на стойках, провода уложены в желоба по полу, чтобы никто не запнулся при движении вдоль дорожки. Судейская коллегия расселась за длинным столом у входа, каждому судье выдали протокол группы и секундомер, отдельно лежала стопка карточек для отметки уколов по ходу боя.
Жеребьевка развела меня в группу из шести участников. Двое москвичей, ленинградец, эстонец и Гелашвили из Тбилиси.
Проверил снаряжение перед началом. Нагрудник казенный, куртка с проводом для электрофиксатора, маска с проверенной сеткой, катушку пристегнул к поясу, проверил соединение с проводом клинка, судья на входе проверил исправность контакта отдельным прибором, прежде чем допустить на дорожку.
С Гелашвили я встретился первым, по расписанию боев. Он вышел на дорожку с той же старой рапирой в чехле, что видел вчера у стенда, но зачетную шпагу взял казенную, как требовал регламент турнира.
Личное оружие на союзных стартах разрешали только для разминки, зачет шел исключительно на проверенном судейской коллегией инвентаре.
Бой начал спокойно, держал дистанцию, как учил Лев Борисович зимой. Рука у меня короче, чем у многих здешних, отступать и ловить на прямой руке проще, чем гнаться за атакой. Судья дал команду, мы встали на исходные линии, отсалютовали и надели маски.
Гелашвили занял позицию на дорожке номер четыре, привычным движением проверил натяжение провода катушки, качнул клинком, разминая кисть коротким взмахом. Кикнадзе стоял у бортика, скрестив руки на груди, не давал советов вслух.
За годы совместной работы у них давно установился порядок, при котором тренер молчал во время боя и разбирал каждое действие уже после, подробно, по памяти, восстанавливая ход поединка почти покадрово.
Соперник из Пензы фехтовал сдержанно, держал дистанцию длиннее обычного, что для Гелашвили означало необходимость входить в контакт раньше, чем привык. Первые два обмена клинками провел на ощупь, легкими касаниями, определяя жесткость руки соперника и скорость реакции на давление стали.
На третьем касании почувствовал податливость, едва заметное запаздывание ответа. Соперник реагировал на движение клинка чуть позже, чем требовалось для верного парирования.
Провел перевод в открывшийся сектор, короткий, без замаха, с одним лишь поворотом кисти.
— Туше Гелашвили, — объявил судья. — Один-ноль.
Взгляд на трибуну, короткий, не задерживаясь, привычка, выработанная годами, проверить, заметил ли тренер точку входа в атаку. Кикнадзе едва заметно кивнул, не размывая руки на груди.
Я проиграл первый укол на переводе, которого не увидел заранее, только почувствовал через легкое давление на клинок за долю секунды до самого касания. Не растерялся, вернулся на исходную линию и выровнял дыхание.
Второй укол взял сам, на длинной атаке с шагом, воспользовался моментом, когда Гелашвили чуть сместил вес назад, готовясь к очередной провокации через касание клинков. Судья зафиксировал укол моей лампочкой, счет сравнялся.
Третий и четвертый уколы получились почти зеркально. Гелашвили снова поймал меня на кистевом движении, малозаметном, будто клинок у него жил отдельной жизнью от корпуса и рук. Я ответил прямой атакой на грани дистанции, длинным выпадом, каким брал Кесслера в Будапеште на последней секунде боя.
Счет три-два в мою пользу перед решающим отрезком боя. Гелашвили сменил манеру, перестал провоцировать через касание клинков, начал держать дистанцию короче, входить резче, короткими сериями движений кисти. Не давая времени распознать начало атаки по классическим признакам, каким учил Лев Борисович читать соперника через положение ноги или разворот плеча.
Кикнадзе после третьего пропущенного укола чуть подался вперед у бортика, хотя вслух ничего не сказал. Знак, понятный только Гелашвили за годы совместной работы, означавший необходимость сменить темп, не позволять сопернику диктовать ритм боя через длинную дистанцию.
Гелашвили перестроился, как учили с двенадцати лет по методике, привезенной Кикнадзе с курсов в Москве. Не смотреть на клинок соперника взглядом, а чувствовать через контакт стали о сталь.
Сблизился резче обычного, спровоцировал соперника на защитное движение коротким финтом в плечо, и в момент, когда клинок пензенского пятиборца пошел закрывать верхний сектор, перевел острие вниз, в открывшийся бок.
— Туше Гелашвили. Три-три.
Кикнадзе у бортика впервые за бой едва заметно улыбнулся, одной стороной рта, привычка, замеченная Гелашвили давно, но никогда не обсуждавшаяся вслух между ними. Тренер считал излишние эмоции помехой концентрации ученика на дорожке.
Четвертый пропущенный укол заставил меня пересмотреть тактику. Гелашвили начал читать мои движения не по корпусу, а по кисти, самой мелкой, самой незаметной части руки, куда обычные соперники внимания не обращали.
Понял это не сразу, только когда третий раз подряд он реагировал на едва начавшийся перевод раньше, чем клинок успевал сместиться на заметное глазу расстояние.
Перестроил тактику сам. Начал делать ложные движения кистью без намерения атаковать, приучая соперника реагировать на пустые сигналы, чтобы в решающий момент дать настоящий перевод после серии обманных. Заняло два обмена клинками, прежде чем прием сработал.
На счете три-четыре в пользу Гелашвили провел серию из трех ложных кистевых движений подряд, каждое чуть длиннее предыдущего, приучая соперника к ритму, а на четвертом резко сменил темп, ушел в настоящую атаку прямой рукой, воспользовавшись долей секунды запаздывания реакции.
— Туше Громов. Четыре-четыре.
Решающий укол дался тяжелее всего боя. Оба вымотались одинаково.
Три минуты боя на шпаге при плотном контакте клинков требуют не меньше сил, чем короткая дистанция в беге, судья дважды останавливал часы, давая секундную паузу на восстановление хвата, как позволяли правила при потере контакта клинков.
Гелашвили пошел в атаку первым, длинной серией кистевых движений, тем самым приемом, каким взял третий и четвертый уколы. На этот раз не поддался на обманное начало серии, дождался настоящего перевода.
Встретил клинок соперника прямым уколом в открывшуюся грудь на встречном движении, без отступления, теряя долю секунды дистанции ради выигрыша во времени реакции.
— Двойной туше, — объявил судья, глядя на обе загоревшиеся лампочки одновременно. — По правилам шпаги засчитывается обоим. Пять-четыре, Громов.
Бой закончился. Я снял маску, дыхание сбилось сильнее обычного, ладонь на рукояти шпаги вспотела через перчатку.
Гелашвили снял маску следом, подошел, протянул руку без улыбки, но и без досады во взгляде, просто оценивающе, как оценивает соперника всякий, прошедший серьезную школу.
— Сильно работаешь, — сказал он коротко, по-русски с легким акцентом, растягивая гласные чуть дольше привычного московского говора. — Ты не смотришь, ты чувствуешь клинок.
— Ты тоже, — ответил я, пожимая руку. — Первые два укола взял на том же самом как будто дыхание почувствовал.
Гелашвили усмехнулся, кивнул и отошел к своему тренеру. Кикнадзе повел ученика к скамье у бортика для разбора боя, начавшегося, судя по первым фразам, с точного восстановления каждого обмена клинками, будто тренер прокручивал в памяти пленку с точностью судейского протокола.
Остальные бои группы прошли ровнее, без той плотности борьбы, что выдал первый поединок. Одного москвича я взял пять-один, второго пять-два.
Ленинградец сопротивлялся дольше, свел до четыре-четыре, потом отдал пятый укол на длинной атаке, не рассчитал дистанцию под конец боя, когда усталость сказалась на скорости реакции. Эстонец сдался легко, три-пять в мою пользу, без борьбы, будто берег силы для следующего дня программы.
Общий счет группы вывел меня на первое место. Пять побед из пяти, но именно бой с Гелашвили дался тяжелее прочих четырех вместе взятых. Судья-секретарь, заполняет протокол, отдельно отметил счет пять-четыре как самый плотный результат дня среди всех групп первого эшелона.