Третьего августа в два часа ночи меня будят — срочный вызов. Иван Зайцев снова в запое, жена вызвала скорую.

Еду по пустым ночным дорогам, фары выхватывают из тьмы кусты, столбы, редких собак. В машине душно, окна открыты, но воздух не свежий — пахнет пылью и чем-то горелым.

Почти полтора месяца прошло с того неудачного пикника. Всё это время я пытаюсь загладить вину перед всеми — перед Катей, Ольгой и детьми — работой, деньгами, постоянной занятостью.

Беру все подработки подряд — ночные вызовы, дежурства, частные приёмы. Дома бываю урывками — утром кофе выпить, вечером детей поцеловать. Ольга говорит, что я как призрак — есть и нет одновременно.

Дом Ивана на окраине посёлка — покосившийся забор, заросший огород, окна жёлтым светом. Жена встречает на крыльце — измотанная женщина лет сорока.

— Доктор, спасибо, что приехали! Он совсем плохой, третий день не просыхает.

— Что случилось? Праздников же нет.

— Да какие праздники… Работу потерял на прошлой неделе. Сказали — пьёт много, не доверяем. Вот и запил с горя.

Захожу в дом. Иван лежит на диване в одних трусах, бормочет что-то, трясётся. От него несёт перегаром и мочой.

— Иван Фёдорович, как дела?

— Доктор… — Он пытается сесть, но падает обратно. — Плохо дело, совсем плохо…

— А зачем так разгулялись?

— А что мне делать? — Глаза мутные, речь слушается плохо. — Работы нет, жена пилит, денег нет… Хоть в петлю лезь.

— Иван Фёдорович, бутылкой проблемы не решишь.

— А чем решишь? — Он вдруг фокусирует на мне взгляд. — Доктор, а вы счастливы?

— При чём тут моё счастье?

— А при том, что я смотрю на вас — и себя вижу. Тот же загнанный вид, те же тёмные круги под глазами.

Ставлю капельницу, измеряю давление. Он прав — выгляжу неважно. Месяц постоянных подработок оставил след.

— Доктор, — продолжает Иван, — а ваша жена… она вас любит?

— Это личный вопрос.

— Личный, да. Только я вот думаю… Моя меня когда любила, а когда — нет. Когда деньги приносил, статус был — любила. А как пить начал, работу потерял — сразу разлюбила.

— Это не любовь, Иван Фёдорович. Это выгода.

— А что такое любовь? Вы знаете?

Молчу. Не знаю. Думал, что знаю, но после пикника всё смешалось в голове.

— Любовь, — говорит Иван, — это когда человек нужен сам по себе. Не за деньги, не за услуги. Сам по себе. А если нужен за что-то — это торговля.

— Лечитесь, Иван Фёдорович. Меньше философствуйте.

— Торговля, — повторяет он. — Я жене — деньги, она мне — уют и постель. Вы своей — зарплату и подарки, она вам — детей и домашний очаг. А где человек?

Заканчиваю процедуры, оставляю рекомендации жене. Еду домой по ночным дорогам, а в голове крутятся его слова. «А где человек?»

Домой приезжаю в четвертом часу утра. В доме тихо, все спят. На кухне записка от Ольги: «Ужин в холодильнике. Завтра Витя заедет грузовик починить.»

Витя — это Виктор Лебедев, тот самый дальнобойщик. За месяц он стал частым гостем. То грузовик сломался и нужно во дворе починить, то продукты из города привёз, то просто «зашёл проведать».

Ольга говорит — друг детства, помогает по хозяйству. А я вижу, как она при нём оживляется, смеётся, кокетничает. И понимаю — он даёт ей то, чего не даю я. Внимание, лёгкость, ощущение праздника.

Разогреваю ужин, ем молча на ночной кухне. За окном предрассветная тишина, в доме скрипят половицы — старый дом, как и я сам.

Иду в спальню. Ольга спит, раскинув руки. Красивая женщина, ещё молодая. А рядом с ней — усталый врач, который работает за двоих, чтобы содержать не свою семью.

Ложусь рядом, но сон не идёт. Думаю о словах Ивана, о записке, о Викторе. О том, что теряю жену, не успев её по-настоящему приобрести.

Утром встаю в половине седьмого — снова на работу. Ольга ещё спит, дети тоже. На кухне тихо, только часы тикают да холодильник гудит.

Пью кофе, читаю вчерашние записи в медкартах. Рутина, которая стала второй натурой. Работа — единственное, что остаётся неизменным в этой меняющейся жизни.

В восемь утра просыпается Алёшка, выходит на кухню в пижаме.

— Дядя Лёша, ты уже встал?

— Да, тёзка. Скоро на работу.

— А вчера ты совсем не приходил?

— Приходил. Ночью. Ты спал.

— А сегодня когда придёшь?

— Поздно. У меня дежурство.

— Опять? — Алёшка садится ко мне на колени. — А почему ты всегда работаешь?

— Чтобы вам хорошо жилось. Чтобы были деньги на еду, одежду, игрушки.

— А мне не нужны игрушки. Мне нужно, чтобы ты дома был.

Глажу его по волосам. Мальчик привязался по-настоящему, скучает. А я всё реже дома, всё больше в разъездах.

— Потерпи, сынок. Немного поработаю, деньги накоплю — и будем больше времени вместе проводить.

— Правда?

— Правда.

Вру. Знаю, что не будет «больше времени». Подработки затягивают как трясина — чем больше работаешь, тем больше нужно денег. Дети растут, расходы увеличиваются.

— Дядя Лёша, а дядя Витя хороший?

— А откуда ты его знаешь?

— Он вчера приходил. С мамой разговаривал, мне конфету дал.

— И что говорил?

— Что красивые у мамы дети. И что жалко, что папа всё время работает.

— Понятно.

Целую Алёшку в лоб, собираюсь на работу. А в голове крутится: «Жалко, что папа всё время работает». Виктор жалеет мою жену. И детей моих жалеет.

В больнице встречаю Татьяну Петрову. Она не отводит глаз с беспокойством.

— Алексей Петрович, вы неважно выглядите.

— Устал немного.

— Немного? Вы месяц как зомби ходите. Когда последний раз нормально спали?

— Не помню. Дела, подработки…

— А семья как? Дети?

— Хорошо. Правда, редко их вижу.

— А жена?

— И жена хорошо.

— Алексей Петрович, можно откровенно?

— Конечно.

— Вы делаете что-то не так.

— В каком смысле?

— Работой от семьи прячетесь. А почему прячетесь — сами знаете.

Татьяна права. Я действительно прячусь от семьи в работе. Потому что дома чувствую себя чужим. Дети любят, но требуют постоянных подарков. Ольга ценит, но сравнивает с Виктором.

— Татьяна Ивановна, а как понять — любят тебя или используют?

— Просто. Попробуйте перестать давать. Если останутся рядом — любят. Если уйдут — использовали.

— А если боишься проверять?

— Тогда так и будете жить в неведении. Кормить и поить, не зная, зачем.

Её слова отзываются болью в груди. Боюсь проверять. Потому что знаю ответ.

Первый пациент — молодой парень с переломом руки. Рассказывает, как упал с мотоцикла, торопясь к девушке.

— Доктор, а вы женаты?

— Да. То есть… живу с женщиной.

— А любите её?

— Конечно.

— А она вас?

— Думаю, да.

— Думаете? — Парень удивляется. — А не знаете точно?

— Откуда знать точно?

— Да просто. Если любит — в глазах видно. А если не любит — тоже видно.

После приёма иду в ординаторскую, смотрю в зеркало. Усталое лицо, потухшие глаза, седина в висках. Кого может любить такой мужчина?

А Виктор — румяный, здоровый, весёлый. Деньги у него есть, время свободное тоже. И главное — он не обременён чужими детьми и больным честолюбием.

Домой возвращаюсь к обеду. Во дворе стоит большой грузовик — красивый, мощный, блестящий. Рядом с ним возится Виктор — меняет что-то в двигателе.

— О, доктор пришёл! — Он поднимается, вытирает руки тряпкой. — Как дела?

— Нормально. А у вас?

— Да вот, движок барахлит. Ольга разрешила во дворе починить.

— Понятно.

Смотрю на него внимательно. Мужчина лет тридцати пяти, спортивный, уверенный в себе. Одет просто, но дорого — кожаная куртка, хорошие джинсы, крепкие ботинки.

— А вы часто здесь бываете? — спрашиваю.

— Да нет, изредка. Ольга — старый друг, помогаю чем могу.

— Понятно.

Иду в дом. Ольга на кухне готовит обед, дети играют в гостиной. Все заняты своими делами.

— Привет, — целую Ольгу в щёку.

— Привет. Как дела?

— Нормально. А у вас?

— Тоже нормально. Витя грузовик чинит, дети с ним болтают.

— Часто он заезжает?

— Не очень. По мере необходимости.

— А необходимость часто возникает?

Ольга оборачивается, смотрит внимательно.

— Лёша, ты о чём?

— Ни о чём. Просто интересно.

— А что тебя интересует?

— То, что у нас во дворе постоянно чужие машины стоят.

— Чужие? Витя — друг семьи.

— Семьи или твой личный?

— Лёша, не начинай.

— Что не начинай?

— Ревновать без причины.

— А есть причина?

— Нет причины! — Ольга ставит кастрюлю на плиту резко. — Витя — друг детства. Помогает по хозяйству. И всё.

— Хорошо. Верю.

Но не верю. Вижу, как она при нём меняется. Как смеётся его шуткам, как кокетливо поправляет волосы, как долго стоит у окна, провожая его взглядом.

Обедаем втроём — дети едят молча, чувствуют напряжение. Ольга тоже молчит, сердится на мои вопросы.

— Папа, а дядя Витя говорит, что у него большой дом в городе, — вдруг говорит Петя.

— Говорит? И что ещё говорит?

— Что там три комнаты и большой телевизор. И что одиноко ему в таком доме.

— Понятно.

Смотрю на Ольгу. Она не поднимает глаз от тарелки.

— А ещё он говорит, — продолжает невинно Петя, — что мама очень красивая и жалко, что она устаёт от хозяйства.

— Петя, хватит болтать, — резко говорит Ольга.

— А что я такого сказал?

— Ничего. Ешь молча.

После обеда Ольга моет посуду, а я помогаю детям с уроками. Алёшка рисует семью — мама, папа и трое детей. Счастливые лица, яркие краски.

— Красивая семья, — говорю.

— Да. Только папа редко дома бывает.

— А хотел бы, чтобы чаще?

— Конечно! Тогда бы мы в футбол играли, сказки читали…

— А если папа будет меньше зарабатывать, но больше дома?

— Лучше больше дома. Деньги не главное.

Из уст младенца. Ребёнок понимает то, чего не понимают взрослые — любовь важнее денег.

Вечером, когда дети легли спать, сижу с Ольгой на кухне. Пьём чай, говорим о разном. Но между нами напряжение как туго натянутая струна.

— Лёша, — говорит она вдруг, — мне нужно кое-что сказать.

— Говори.

— Я устала.

— От чего?

— От всего. От того, что ты всё время работаешь. От того, что денег всё равно не хватает. От того, что живём как в клетке.

— В какой клетке?

— В клетке рутины. Работа — дом — дети — работа. И так по кругу.

— А что ты предлагаешь?

— Не знаю. Может, что-то изменить в жизни?

— Что именно?

— Может, переехать? Или… я не знаю.

— Или что?

— Или подумать о том, правильно ли мы живём.

— А как правильно?

— Не знаю, Лёша. Но не так, как сейчас.

Встаёт из-за стола, идёт к окну. За окном темнота, редкие огни домов.

— Знаешь, что мне Витя сегодня сказал?

— Что?

— Что жизнь одна, и тратить её на рутину глупо.

— Мудрый Витя.

— Не ерничай. Он прав.

— А что он предлагает?

— Жить ярче. Интереснее. Не запираться в четырёх стенах.

— И как это делать?

— Путешествовать, например. Видеть мир. Он говорит, что возил бы нас с детьми в отпуск к морю.

— Возил бы?

— Ну… если бы мы дружили ближе.

— Понятно.

Подхожу к ней, кладу руки на плечи.

— Ольг, ты чего хочешь от меня?

— Хочу, чтобы ты был счастлив. И я была счастлива. А не существовали в рутине.

— А я тебя не делаю счастливой?

— Делаешь. По-своему. Но… этого мало.

— А чего достаточно?

— Не знаю. Может быть… лёгкости. Праздника. Ощущения, что жизнь только начинается.

— А со мной жизнь закончилась?

— Не закончилась. Но и не начинается каждый день заново.

Обнимаю её, прижимаю к себе. Она не сопротивляется, но и не отвечает на ласку.

— Ольг, что с нами происходит?

— Не знаю, Лёша. Честно не знаю.

— А что будет дальше?

— И это не знаю.

Стоим у окна, обнявшись. За стеклом ночь, а в доме тишина. Но эта тишина не покой — это затишье перед бурей.

— Лёша, — шепчет Ольга, — а если бы можно было начать всё сначала?

— Что сначала?

— Жизнь. Любовь. Всё.

— Ты бы что-то изменила?

— Может быть.

— А что именно?

— Не знаю. Выбрала бы… другое.

— Другого мужчину?

— Может быть.

Её слова бьют как физический удар. Она думает о другом. О Викторе, который возил бы её к морю, дарил лёгкость и праздник.

— Ольг, если ты хочешь…

— Что?

— Если хочешь быть с другим — будь. Я не буду держать.

— Не говори глупостей.

— А что глупого? Ты же сама сказала — выбрала бы другое.

— Сказала, но это не значит, что выберу.

— А значит что?

— Значит, что мы застряли. И не знаем, как из этого выбираться.

Отхожу от неё, сажусь за стол. В голове туман, в груди тяжесть.

— Ольг, а что если я брошу подработки? Буду больше дома?

— А на что жить будем?

— На мою зарплату в больнице.

— Её не хватит на четверых.

— Зато будем вместе.

— Бедные, но вместе?

— Да.

Ольга задумывается, потом качает головой.

— Не получится, Лёша. Дети привыкли к определённому уровню. Да и я тоже.

— А что получится?

— Не знаю.

Иду в спальню, ложусь. Ольга остаётся на кухне — слышу, как она моет чашки, убирает со стола. Потом звонит телефон.

— Алло? — Её голос мягкий, тёплый. — Витя, привет… Нет, не сплю ещё… Что, правда? А это хорошая идея… Конечно, подумаю… Хорошо, созвонимся завтра.

Кладёт трубку. А я лежу в темноте и понимаю — она уже думает. О чём-то, что предложил Виктор. О том, что может изменить её жизнь.

Иван назвал это торговлей. Я хочу возразить, но весь мой день действительно похож на обмен: деньги на спокойствие, усталость на благодарность, помощь на право быть нужным.