Пятнадцатого января меня будит детский плач. Алёшка стоит у кровати в мокрых трусах и пытается не смотреть мне в глаза.

— Дядя Лёша, я описался…

— Ничего страшного, тёзка. Пойдём переоденем.

Веду его в ванную, включаю тёплую воду. За окном ещё темно — половина седьмого утра. Праздники только что закончились, но ёлка всё ещё стоит в гостиной. Ольга никак не соберётся её убрать.

— Дядя Лёша, а почему мама вчера плакала?

— Не знаю, малыш. Взрослые иногда грустят.

— А ты грустишь?

— Нет, что ты.

Вру. Грущу. Вопрос Марины с Рождества преследует как заноза: «Счастлив ли ты по-настоящему, Алексей? Или это просто подарок на один праздник?»

Переодеваю мальчика, иду на кухню. Ольга сидит за столом с калькулятором и пачкой чеков, считает что-то, морщится.

— Доброе утро.

— Утро, — отвечает сухо, не поднимая глаз.

— Что считаешь?

— Думаю, как дожить до зарплаты.

На столе веер чеков — продукты, подарки, новогодние развлечения. Праздник действительно влетел в копеечку.

— Всё так плохо?

— Посчитай сам.

Смотрю в её записи. Зарплаты Ольги хватает на коммуналку и еду, моей — на лекарства и одежду детям. А впереди новый семестр в школе — учебники, тетради, спортивная форма.

— Ольга, не переживай. Что-нибудь придумаем.

— Что придумаем? — В её голосе раздражение. — Дети растут, им нужно всё новое и новое. А денег нет.

Маша выходит из детской, зевает.

— Мам, а можно мне новые кроссовки купить? У Светки такие классные…

— Нет, — резко обрывает Ольга. — Носи старые.

— Но они уже малы!

— Значит, поносишь ещё немного.

Маша надувается, хлопает дверью детской. Петя выглядывает осторожно.

— А мне новый рюкзак можно? Мой порвался.

— И тебе нельзя. Зашей дырку.

— Но мам…

— Я сказала нельзя!

Дети притихают, завтракают молча. Ольга сидит мрачная, пьёт остывший кофе. Атмосфера в доме как в морозильнике.

— Ольг, не кричи на детей, — тихо говорю. — Они не виноваты.

— А кто виноват? Я, что ли?

— Никто не виноват. Просто трудное время.

— Для тебя, может, и не трудное. У тебя зарплата врача, статус. А у меня трое детей на шее и копейки в кармане.

Молчу. Знаю — если скажу что-то неподходящее, взорвётся окончательно.

— Лёша, — продолжает она, — может, тебе подработку какую найти? Ну, частную практику, например?

— У меня уже есть подработки. Дежурства, вызовы на дом…

— Недостаточно. Нужно больше.

— Больше — это сколько?

— Чтобы детям хватало. На кроссовки, рюкзаки, секции. Чтобы жили как люди, а не как нищие.

Допиваю кофе, смотрю на детей. Они действительно донашивают старые вещи, экономят на всём. После богатых праздничных дней это особенно заметно.

— Хорошо. Буду брать больше ночных смен.

— Правда?

— Правда.

Ольга просветлела, подошла, поцеловала в щёку.

— Спасибо, родной. Я знала, что ты нас не бросишь.

Дети тоже оживились — если папа будет больше работать, значит, будут новые вещи.

— Дядя Лёша, — шепчет мне на ухо Алёшка, — а значит, ты будешь ещё реже дома?

— Немного реже, тёзка.

— А я скучаю, когда тебя нет…

Глажу его по голове. Сердце щемит — ребёнок привязался, а я снова ухожу в работу. Как когда-то ушёл от Кати, пропуская её детство ради подработок.

Собираюсь на работу. За окном метёт, дороги заметает. Зима в этом году злая, долгая.

В больнице меня встречает Татьяна Петрова — дежурная медсестра, женщина лет пятидесяти, мудрая и спокойная.

— Алексей Петрович, как праздники прошли?

— Хорошо. А у вас?

— Тихо. Одна была дома, книги читала.

— Одиноко не было?

— Привыкла уже. После развода десять лет одна живу — норма.

Татьяна никогда не жалуется, но иногда в её глазах читается усталость. Мудрая женщина, хороший специалист. Пациенты её любят — умеет и ободрить, и пожурить, когда нужно.

— Алексей Петрович, — говорит она, раскладывая карты больных, — к вам опять Иван Зайцев поступил. Третий раз за месяц.

— Запой?

— Какой там запой — беспробудное пьянство. Еле откачали.

Иду в палату. Иван лежит бледный, трясётся, бормочет что-то. Ивану пятьдесят пять, но сейчас он выглядит намного старше. Алкоголизм — страшная болезнь.

— Иван Фёдорович, как самочувствие?

— Плохо, доктор… Плохо очень…

— А что так разгулялись? Праздники же закончились.

— Да какие праздники… — Голос сипит, руки дрожат. — Жена с детьми к матери уехала, сказала — пока не завяжешь, не вернётся.

— И что, завязали?

— Пытался, доктор… Три дня держался. А потом… — Он мотает головой. — Одному дома тяжко. Тишина давит.

— Понятно.

Осматриваю его — пульс частый, давление скачет. Печень увеличена, руки в мелкой дрожи. Капельница, витамины, покой.

— Доктор, — хватает меня за рукав, — а вы счастливы?

— Что?

— Ну… дома, с семьёй. Счастливы?

Странный вопрос. Почему он спрашивает?

— Иван Фёдорович, лечитесь лучше. О счастье потом подумаете.

— Я вот думаю… — продолжает он. — Бутылка — она как женщина. Сначала радует, веселит, жизнь краше делает. А потом высасывает душу, требует всё больше и больше. И в итоге оставляет у разбитого корыта.

Его слова странно перекликаются с моими мыслями. Только у меня не бутылка — у меня подработки. Тоже требуют всё больше времени, сил, здоровья.

— Иван Фёдорович, отдыхайте. Поговорим позже.

Выхожу в коридор. Татьяна ждёт с картой следующего больного.

— Тяжёлый случай?

— Как всегда. — Беру карту, смотрю. — Татьяна Ивановна, а можно вопрос?

— Конечно.

— Как вы… как вы поняли, что пора разводиться?

Она удивлённо смотрит на меня.

— А зачем вам это знать? У вас ведь всё хорошо с новой семьёй?

— Да так, из любопытства.

Татьяна задумывается, выбирает слова.

— Поняла, когда устала быть благодарной. За каждый рубль, за каждое доброе слово, за то, что он со мной остаётся. Любовь не должна требовать постоянной благодарности, Алексей Петрович.

— А как должна?

— Любовь должна быть… равной. Когда оба дают и оба берут. А не так, что один вкалывает, а другой потребляет.

Её слова отзываются болью в груди. Не про меня ли она говорит? Я вкалываю на подработках, а Ольга с детьми потребляют результаты.

— Татьяна Ивановна, вам не кажется, что я… устал?

— Кажется. Очень сильно устал.

— А что делать, если устал, но нельзя останавливаться?

— Можно всё, Алексей Петрович. Просто не всё мы себе позволяем.

Она уходит к другому больному, оставляя меня с тяжёлыми мыслями.

К вечеру заканчиваю смену, еду домой. Нужно заехать в магазин — Ольга просила купить хлеб и молоко. На улице мороз, ветер рвёт куртку.

У продуктового стою в очереди, когда слышу знакомый голос:

— Господи, Ольга! Какими судьбами!

Оборачиваюсь. У касс разговаривают Ольга и высокий мужчина в кожаной куртке — лет тридцати пяти, румяный, с весёлыми глазами.

— Витя! — Ольга улыбается так, как давно дома не улыбалась. — Не виделись сто лет!

— А я вчера только из рейса вернулся. Москва — Сочи — Москва. Замотался весь.

— Дальнобойщик?

— Ага. А ты как дела? Всё с детишками возишься?

— Да уж… Трое на шее, знаешь, как это.

— Знаю, знаю. А муж помогает?

— Какой муж… — Ольга машет рукой. — Живу с мужчиной, он врач. Хороший, но… работает без конца. Дома его почти не видим.

— Эх, Ольга… А помню, как мы в школе дружили. Ты тогда такая весёлая была, всегда смеялась.

— Было дело. Молодые были, глупые.

— А что, сейчас не смеёшься?

— Реже стала. Жизнь, знаешь ли…

Виктор — так его зовут — подходит ближе, берёт её сумки.

— Тяжело ведь. Давай донесу до дома.

— Да ладно, сама справлюсь…

— Ну что ты! Мужик должен помогать красивой женщине.

Ольга смущается, краснеет. А я стою в стороне и наблюдаю. Она с ним другая — живая, весёлая. Такой я её давно не видел.

Они уходят вместе, болтают, смеются. А я остаюсь у касс с пакетом молока и черствой булкой, чувствуя себя лишним.

Домой прихожу поздно. Дети уже спят, Ольга моет посуду.

— Привет. Как дела?

— Нормально. — Она не поворачивается. — Ты поздно.

— В больнице задержался. Тяжёлый больной.

— Понятно.

Молчим. Я хочу спросить про встречу с Виктором, но не решаюсь. А вдруг она подумает, что слежу?

— Ольг, а кто такой Витя Лебедев?

Она резко оборачивается.

— А откуда ты знаешь?

— Видел вас в магазине. Разговаривали.

— Ах, да… — Она расслабляется. — Одноклассник. Случайно встретила.

— Дальнобойщик?

— Да. Хорошо зарабатывает, между прочим. Говорит, в месяц столько получает, сколько ты за три.

В её голосе звучит упрёк. Сравнивает меня с ним, и сравнение не в мою пользу.

— Ольга, врач — это не только деньги. Это статус, уважение…

— Статусом квартплату не оплатишь. И детей статусом не накормишь.

— Я же пообещал больше подработок брать.

— Обещал. А когда начнёшь?

— Хоть завтра. Но тогда дома меня будет ещё меньше.

— А сейчас много? — Она вытирает руки полотенцем, смотрит вызывающе. — Утром убегаешь, вечером еле живой приползаешь. Дети тебя почти не видят.

— Но зато есть деньги на еду, одежду, игрушки…

— Недостаточно денег. Вот твой Витя…

— Не мой, а твой.

— Ладно, мой. Так вот, он говорит — зарабатывает за рейс столько, что может месяц отдыхать.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Просто сравниваю.

— Сравниваешь меня с дальнобойщиком?

— А что в этом плохого? Честная работа, хорошие деньги. И главное — есть время для семьи.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Она мечтает о другой жизни, с другим мужчиной. А я превратился в источник денег, который работает недостаточно эффективно.

— Ольга, если ты недовольна…

— Я не недовольна! — вспыхивает она. — Просто устала! Устала экономить на всём, считать каждую копейку, отказывать детям в элементарном!

— А я не устал, по-твоему?

— Ты-то при чём? У тебя работа, которую ты любишь. А у меня что? Стирка, готовка, уборка. И вечное беспокойство о деньгах.

— Но мы же вместе это решаем…

— Какое вместе? Ты решения принимаешь, а я исполняю. Ты зарабатываешь деньги, а я их трачу на детей. Ты врач уважаемый, а я просто… мамаша при детях.

Ольга садится на стул, закрывает лицо руками. Плечи дрожат — плачет.

Подхожу, глажу по волосам.

— Ольг, не плачь. Всё наладится.

— Когда наладится? Когда дети вырастут? Тогда я уже старая буду, никому не нужная.

— Ты мне нужна.

— Нужна как мать твоим приёмным детям. Как домработница. А как женщина?

— Конечно, как женщина.

— Тогда почему мы уже месяц не… — Она не договаривает, но я понимаю.

Правда. Мы действительно давно не близки. Я прихожу домой усталый, она занята детьми. К ночи силы на любовь не остаётся.

— Ольг, извини. Работа заела.

— Работа, работа… А жизнь-то идёт мимо. Молодость проходит.

Обнимаю её, прижимаю к себе. Она пахнет домом, детским мылом и усталостью.

— Завтра начну брать больше подработок. Обещаю.

— А дома вообще не будешь?

— Буду. Меньше, но буду.

— И что это за жизнь такая? Ты на работе, я с детьми. Как корабли в ночи.

— Временно, Ольг. Потерпим немного, встанем на ноги — и заживём нормально.

— Сколько раз я это слышала… — вздыхает она. — «Потерпи немного, встанем на ноги». А воз и ныне там.

Целую её в макушку. Ольга не прижимается в ответ, только ждёт, когда я отойду.

— Иди спать, — говорит она. — Завтра рано вставать.

— А ты?

— Я ещё посуду домою. И завтра детям завтрак приготовлю.

Иду в спальню, ложусь. За стеной слышу, как она моет посуду, напевает что-то тихо. Давно не слышал, чтобы она пела.

А потом звонит телефон. Слышу её голос:

— Алло?.. Витя, привет!.. Нет, не сплю ещё… Что, правда?.. А когда следующий рейс?.. Понятно… Да, было приятно встретиться… Хорошо, созвонимся.

Кладёт трубку. А я лежу в темноте и понимаю: что-то очень важное ускользает из моих рук.

Утром встаю рано — дежурство в больнице начинается с шести. Ольга ещё спит, дети тоже. Собираюсь тихо, чтобы не разбудить.

Но Алёшка всё-таки просыпается, выходит на кухню в пижаме.

— Дядя Лёша, ты опять уходишь?

— Да, тёзка. На работу.

— А когда вернёшься?

— Поздно. Ты уже спать будешь.

— А завтра?

— Завтра тоже работаю. Много работаю теперь.

— А почему много?

— Чтобы вам с братиком и сестричкой хорошо жилось.

Алёшка задумывается, теребит край пижамы.

— Дядя Лёша, а лучше, когда у нас много денег, но тебя нет дома? Или когда денег мало, но ты с нами?

Вопрос ребёнка попадает в самую точку. А что лучше? Богатство без близости или бедность с любовью?

— Не знаю, малыш. Взрослые вопросы сложные.

— А я знаю. Лучше, когда ты дома. Даже если денег мало.

— Правда?

— Правда. Мне не нужны новые игрушки. Мне нужен ты.

Глажу его по голове, целую в лоб. Ребёнок мудрее взрослых — понимает, что важнее.

— Дядя Лёша, а ты меня любишь?

— Конечно, люблю.

— А маму любишь?

— И маму тоже.

— А почему мама грустная?

— Устала она. Работает много.

— А ты устал?

— И я устал.

— А если вы оба устали, может, надо отдохнуть?

Из уст младенца… Может, он прав? Может, надо остановиться, подумать?

Но телефон звонит — из больницы вызывают. Срочный случай, нужен врач.

— Извини, тёзка. Поговорим вечером.

— Хорошо. Я буду ждать.

Выхожу на улицу. Метель не стихает, дороги замело. Машина заводится с трудом — аккумулятор сел от мороза.

По дороге в больницу мысли цепляются одна за другую: Виктор, деньги, Алёшкин страх, моя усталость. Ни одну проблему нельзя закрыть дополнительной сменой.