Причал, к которому нас вывели тесным переулком между складами, оказался закрытым для посторонних. Ворота из просмолённых брусьев запирались изнутри тяжёлым засовом, а по обе стороны от прохода стояли двое гвардейцев Цитадели с равнодушными лицами людей, которым велено ничего не запоминать. За воротами открывалась узкая каменная коса, вырубленная в чёрном базальте, и вдоль неё, покачиваясь на воде, стояла лодка. Назвать её кораблём язык не поворачивался. Одномачтовый шлюп с широким корпусом, латаным парусом и просмолёнными бортами, на которых кое-где ещё виднелись следы старой краски. Команда состояла из шести человек, и все они двигались со спокойной сноровкой. Один проверял снасти, поднимая и опуская гик, другой возился в трюме с бочками пресной воды, третий раскладывал по местам мешки с провизией, а старший, коренастый мужик с изъеденным солью лицом, ходил по палубе и трогал руками всё подряд, будто читал судно на ощупь.

Мы собрались на камне возле швартовых тумб. Наши вещи лежали кучей: мешки с инструментом, свёрнутые кожи, ящик с углём, который Ульф упрямо тащил через полгорода, доказывая, что «хорошего угля в чужих землях не бывает». Торн сидел на этих мешках, привалившись спиной к тумбе. Лицо оставалось бледным, повязка на правой руке белела в сером свете, и всё же он сидел прямо, положив левую ладонь на колено, и смотрел на воду взглядом человека, который уже принял решение и теперь просто ждёт. Рядом стояла Эйра и что-то тихо ему говорила, изредка поправляя ремень его дорожной сумки. Ульф устроился на краю причала, свесив ноги над водой, и держал ладони домиком возле груди, шепча внутрь этого домика.

— Ты не бойся, — доносился его низкий рокот. — Вода большая, да. Мокрая. Но мы вместе поплывём, Ульф рядом будет. Ульф тебя не уронит.

Из-под ладоней раздался возмущённый треск, и Ульф серьёзно закивал, будто ему ответили полной фразой со всеми доводами.

— Понимаю, — сказал он. — Понимаю. Пых огонь любит, вода огню враг. Лучше бы через вулкан, да? Лезли бы себе через вулкан, никто бы не намок!

И он захохотал, запрокинув голову, так что смех прокатился по всей косе и вернулся от каменной стены. Один из матросов вздрогнул и обернулся, а Пых высунул из-под пальцев рыжий нос, недовольно фыркнул искрами и снова спрятался. Я поймал себя на том, что Ульф теперь разговаривает с ним не как с животным, а как со старым приятелем, у которого просто своя манера объясняться, и что паузы в его речи оказываются ровно там, куда попадают ответы зверька.

Ансельмо появился со стороны ворот, придерживая полу тёмной мантии, чтобы та не мела по мокрому камню. Костлявые руки прижимали к груди плоский кожаный футляр. Он шёл походкой человека, вечно ожидающего дурных вестей и крупных трат, но лицо у него сегодня было чуть менее кислым.

— Мастер Кай, — сказал он и протянул футляр. — Всё, что обещано. Проверьте при мне, потом ко мне никаких вопросов быть не должно.

Я развязал шнурок. Внутри лежали два листа плотной бумаги и одна восковая табличка в деревянном окладе. Первый лист был дорожной грамотой Лиги, выданной на имя вольного мастера-оружейника и четырех его подручных, с правом прохода через земли Вольных Городов в условиях военного положения, с оттиском Цитадели и двумя печатями поменьше, которых я не узнал. Второй лист заставил меня задержаться. Написан он был другой рукой, торопливее, с наклоном, и говорил о том, что означенный мастер имеет непримиримые разногласия с Советом Искр и Лигой, отстранён от должности, лишён покровительства и вместе со спутниками изъявил желание перейти под руку Короны. Внизу стояла подпись, начертанная короткой змейкой, и оттиск перстня с рассечённым полем.

— Человек, что предлагал вам двести золотых, оказался разговорчив, — сказал Ансельмо, глядя в сторону. — Дознаватели заверяют, что почерк и перстень подлинные. Насколько его слово ценится на той стороне, никто здесь сказать не берётся.

— Этого хватит, чтобы нас довели до столицы под конвоем в крайнем случае, — ответил я, складывая листы обратно. — А дальше видно будет.

— Ваше дело. — Ансельмо помолчал, потом добавил суше: — Грандмастер желал проводить вас лично. Днем у него сидели трое почётных мастеров с внешних поселений, а к вечеру пришли известия из Порто-Скальо, и разговор затянулся. Он просил передать, что задержка не по его воле.

— Передайте, что я это понял ещё до того, как вы договорили, — сказал я. — Мне грандмастеру и без проводов есть за что быть благодарным.

Ансельмо кивнул и вдруг тронул меня за локоть, отводя на несколько шагов в сторону, к самой воде, где плеск бился о камень и глушил голоса. Из-под мантии он достал мешочек размером с кулак, туго перетянутый шнуром, и вложил мне в ладонь. Мешочек оказался тяжелее, чем выглядел, и внутри отчётливо звякнуло.

— Лично от грандмастера и от Цитадели, — сказал казначей.

Я взвесил мешочек на руке.

— Деньги? Снова?

— За Спящего. — Ансельмо поджал губы, и в его голосе впервые за всё знакомство прозвучало нечто помимо усталости. — Вы получили плату за железо. За Спящего вам не заплатил никто. Остров стоит, Горны дышат, люди работают, и половина города до сих пор считает, что гора успокоилась сама по себе. Это меньшее, что мы могли положить в мешок.

Я вздохнул и кивнул, благодаря, и уже собирался спрятать мешочек под рубаху, не заглядывая внутрь.

— Загляните, — попросил Ансельмо. — Там не только монеты.

Я развязал шнур и осторожно раздвинул горловину. Поверх золота, переложенные мягкой тканью, лежали тонкие пластины из светлого металла, каждая размером с два пальца, гладкие по краю и покрытые мелким плотным письмом. Я вынул одну, повернул к свету, и в глазах сама собой развернулась привычная строка.

[Обнаружены записи высшего рунного ремесла.]

[Содержание: 4 редких знака, 3 составные амальгамы уровня «Мастер».]

[Совместимость с текущим навыком «Зачарование Рун» (Уровень 2): полная.]

[Примечание: часть начертаний отсутствует в общедоступных сводах Гильдии.]

Пальцы у меня дрогнули. На пластине читались линии, которых я прежде не встречал ни в амальгамах Вальдара, ни в тех обрывках, что мне попадались в закрытых свитках Цитадели.

— Грандмастер сказал, что не встречал прежде человека, который свёл бы рунное дело с кузнечным вот так, — проговорил Ансельмо. — Он полагает, что в чужих землях вам это пригодится больше, чем золото.

Я стоял, держа пластину в пальцах, и чувствовал, как в груди поднимается тёплая волна. Старик отдавал мне то, чего в этом мире не купишь за все монеты Валь-Ардора, и отдавал уже после того, как я снял с шеи его печать и отказался от всего, что он мне предлагал. Я убрал пластину обратно, аккуратно расправив ткань, затянул шнур и спрятал мешочек за пазуху, к кошелю.

— Передайте грандмастеру мою благодарность, — сказал я. — Полную. И передайте, что я очень надеюсь однажды встретиться с ним снова. И пусть здоровье своё поберёжет. Он держит на себе слишком многое. Когда отойдёт от дел, пусть наконец займётся собой, а не островом.

Ансельмо посмотрел на меня своими усталыми глазами, и мешки под ними будто стали ещё тяжелее.

— Передам, — сказал он. — Хотя вы сами знаете, как он слушает такие слова.

— Знаю. Тогда повторите дважды.

Казначей коротко хмыкнул, поправил мантию и двинулся к воротам. Я окликнул его в спину.

— Ансельмо. Берегите себя. Через седмицу здесь будут выборы, а такие выборы редко проходят тихо. Кому-то они очень сильно не понравятся заранее.

Он остановился, помолчал, потом развернулся ко мне вполоборота.

— Мастер Кай, — сказал он. — Из вас вышел бы хороший грандмастер. Я так думаю. Только рано вам ещё. Слишком рано.

Я улыбнулся.

— Я думаю точно так же.

Ансельмо кивнул, будто получил недостающую строку в собственном счёте, и ушёл, шурша мантией по мокрым плитам.

Я поднял взгляд к проходу между складами, откуда должен был появиться Алекс. Улица оставалась пустой. Прошло уже больше трёх часов с тех пор, как его вызвал Хранитель Чаши, и за это время я успел поговорить с Эйрой, которая выслушала меня, задала два вопроса и начала собирать вещи, успел объяснить всё Ульфу, который вообще не понял, зачем тут объяснения, раз мы идём вместе, успел договориться со шкипером и уложить инструмент. Алекс знал место, знал час, знал прилив, но его всё не было.

Внутри шевельнулась мысль пойти к грандмастеру и попросить прямого распоряжения об отпуске подмастерья. Старик подписал бы, не задумываясь. Я стоял, глядя на пустой проход, и медленно эту мысль отпускал. Башня Целителей Духа держала Алекса тем, чего он искал всю свою нынешнюю жизнь, и вырвать его оттуда чужой властью значило решить за него то, что он должен был решить сам. Пусть выбирает. Если его дорога совпадает с моей, он найдёт способ закрыть за собой дверь и придёт сюда своими ногами.

— Мастер! — крикнул с борта шкипер, перегнувшись через планширь. — Через пятнадцать минут отчаливаем! Вода уже пошла, дольше ждать нельзя, к рифам подойдём в темноте!

Я поднял руку, показывая, что услышал, и пошёл к своим.

Возле мешков стояли двое стариков. Гуннар опирался на палку, и лицо у него ещё сохраняло желтизну после хвори, но держался он ровно. Арно рядом с ним казался вдвое суше и вдвое живее, седая коса лежала на плече, единственный зоркий глаз щурился от ветра. Они о чём-то говорили вполголоса и замолчали, когда я подошёл, оба развернувшись ко мне.

Молчание тянулось. Потом Арно шумно втянул воздух.

— Ну и как оно, парень? — прокаркал он. — Не стыдно тебе мастера-то своего опять бросать? Один раз бросил, второй раз бросаешь. Так и войдёшь в песни: ушёл, ушёл да опять ушёл.

Я посмотрел на Гуннара. Тот отвёл глаза, потёр большим пальцем набалдашник палки и заговорил сипловатым после болезни голосом.

— Не мастер я ему, Арно, — сказал он. — Я его голодом морил да за уши таскал, вот и всё моё мастерство. До всего, что он умеет, он сам дошёл. Я стоял рядом и глядел, как оно у него получается, и делал вид, будто это моя заслуга. — Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел спокойствие, которого никогда там не было прежде. — Иди, Кай. Время твоё тут кончилось, я это вижу. А свидимся ещё, коли духи позволят. Я теперь живучий стал, меня уж и чёрная хворь не сгрызла.

Я стоял, смотрел на него и не мог свести в одно этого старика и того Гуннара, который в Оплоте швырял Каю под ноги миску с остывшей похлёбкой и орал на весь двор, что от пустышки толку не будет. Между теми днями и этой минутой лежала целая жизнь, и почему-то самое тяжёлое в ней сейчас было стоять на причале и знать, что мы расстаёмся.

— Спасибо за понимание, мастер, — сказал я и кивнул, улыбнувшись ему.

Гуннар засопел и уставился в сторону моря.

Я повернулся к Арно.

— А вы, почтенный? Ненавидите меня за то, что Эйру у вас забираю?

Старик фыркнул так, что усы дёрнулись.

— Много на себя берёшь, малец. Не ты её у меня забираешь. Она сама так решила, а ты просто под ногами оказался в нужный час. — Он махнул сухой ладонью в сторону моря. — Я, знаешь, всегда понимал, что этим кончится. Подобрал у наковальни воробья, откормил, показал, где у молота рукоять, и знай себе жди, когда крылья отрастут. Всё понимал. А как оно случается взаправду, так земля из-под ног уходит, и болтаешься ты, будто говно в проруби, и не соображаешь, куда себя теперь девать и на кой ляд тебе завтра горн растапливать.

Говорил он весело, с прибауткой, но за весёлостью отчётливо звенела тоска.

— Понимаю, — сказал я.

— Ладно. — Арно махнул рукой, обрывая сам себя. — Ты вот что. Ты о ней заботься и в обиду никому не давай. Ты мужик, значит, ты ей стеной должен стать. С той стороны, откуда ветер бьёт.

— Хорошо, — ответил я. — Так и будет.

Эйра подошла со стороны мешков, вытирая ладони о полу плаща, и остановилась, переводя взгляд с меня на старика.

— О чём говорите? — спросила она.

— О посудине этой говорим, — не моргнув, отозвался Арно и ткнул пальцем в сторону шлюпа. — Гляжу я на неё и думаю: доплывёт она вообще или по дороге развалится на щепу? Цитадель, как всегда, зажала нормальное судно. Могли бы дать каравеллу, у них их на рейде три штуки стоят без дела, так нет же, сунули корыто с латаным парусом. С них другого и не дождёшься, они и на гвоздях экономят, когда своих же провожают.

Эйра посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. По её лицу было видно, что она прекрасно слышала не про лодку, и так же ясно понимала, что при ней старик ни за что не признается, как ему сейчас тяжело.

Она шагнула к Арно и обняла его.

Старик окаменел. Руки у него так и остались висеть, коса съехала с плеча, единственный зоркий глаз распахнулся во всю ширь, и весь он сделался похож на камень, на который кто-то по недоразумению надел рубаху. Я вдруг вспомнил, как точно так же в кузнице замерла сама Эйра, когда Ульф сгрёб её в свои медвежьи объятия, и как она тогда стояла, не понимая, что с этим делать. Теперь она сделала то же самое, и старик оказался готов к этому ровно настолько же, насколько когда-то была готова она. Мне стало и смешно, и тепло разом, но я не подал виду.

Эйра стояла, закрыв глаза, уткнувшись лбом ему в плечо.

— Спасибо тебе, Арно, — сказала она тихо. — За всё спасибо.

У старика на глазу выступила влага, побежала по морщине к скуле, но он не сумел её удержать. Руки его вдруг ожили, взлетели и стиснули её порывисто, крепко, так, как хватаются за то, что вот-вот унесёт водой.

— Ну, ты возвращайся, дочка, — прохрипел он ей в макушку. — Возвращайся. Я тут всегда буду, наковальня твоя стоит, никому не отдам. А коли этот огненный тебе надоест или обидит чем, ты приезжай и мне скажи. Одно слово скажи. Я ему голову сверну, старый я, а сверну, ты меня знаешь.

Эйра засмеялась, не отпуская его, Арно вдруг тоже улыбнулся, и они замолчали, стоя посреди причала, среди мешков и мотков верёвки, под криками чаек. Даже Торн повернул голову и смотрел на них, а лицо его, застывшее и серое, понемногу становилось мягче.

— Ну всё, всё, дочка, — прохрипел наконец Арно и осторожно похлопал её по спине сухой ладонью. — Отпусти старика, покуда я тут не разрыдался, как девка над разбитым горшком. Мне ещё мастеру Гуннару в глаза глядеть, а он мужик суровый, из Предела. Да и матросня на палубе стоит, зубоскалит. Пойдёт слух, что Арно на причале ревел, и всё, конец моей славе. Скажут, размяк старый бес.

Эйра отпустила его понемногу, отступая на полшага, и они остались стоять друг напротив друга, молча. Ветер трепал седую косу, сбивал её на сторону, а Арно всё смотрел на неё и не находил, что ещё сказать. Потом Эйра повернула голову ко мне. Я улыбнулся ей — тепло, без слов, стараясь показать, что понимаю, чего ей стоит уйти отсюда, и что благодарен за то, что она всё же уходит вместе со мной. Она едва заметно кивнула и провела ладонью по глазам, будто убирала выбившуюся прядь.

— Где же Алекс, — сказал я, снова оборачиваясь к проходу между складами.

— Это лекарь твой, что ли? — уточнил Арно, сморкаясь в клетчатый лоскут. — Рыжий такой, тощий, который волосы отродясь не мыл?

— Он самый.

— Ну, тогда не жди скоро. — Старик спрятал лоскут за пояс. — У Целителей Духа порядок свой, каменный. Подмастерье, которого приняли в лечебное крыло, даёт слово на семь лет. Семь, парень. И не Гильдии даёт, а Чаше. Пока срок не вышел, он из Башни шагу не сделает без дозволения Хранителя, потому что за каждым подмастерьем числятся составы, которые он завёл, и больные, которых он ведёт. Бросил на середине — считай, загубил человека. Их за это не бьют и в яму не сажают. Их просто вычёркивают из свитка, и после этого ни одна лечебница от Нова-Эсперанцы до Северного Чертога такого лекаря на порог не пустит. Всю жизнь потом будет коровам вымя мазать по деревням.

Тревога, которая до этого сидела где-то под рёбрами тихо, поднялась выше и стала ощутимой. Я снова подумал о грандмастере. Одно слово, один оттиск перстня, и Хранитель Чаши отпустил бы Алекса до заката, не задавая вопросов. Времени хватало — до ворот Цитадели и обратно бегом десяток минут.

— Он придёт, — сказала Эйра.

Я посмотрел на неё.

— Уверена?

— Чувствую. — Она пожала плечами, и в её светлых глазах не было ни капли сомнения. — Он всю дорогу за тобой шёл, огрызаясь и уверяя, что ему всё равно. Такие не сворачивают в последний час. Такие приходят последними и делают вид, что просто мимо проходили.

Гуннар придвинулся ко мне ближе, тяжело переставив палку по мокрому камню. Он помолчал, глядя на воду, потом заговорил, не поворачивая головы.

— Мне тут рассказали, что твой охотник натворил.

Я не ответил. Просто смотрел на него — на седую щетину, на руки, которые тридцать лет держали молот и теперь держали палку.

— Сам-то не чуял? — спросил Гуннар. — Ты ж людей видишь насквозь, всегда видел. Неужто за столько лет ни разу не кольнуло, что этот может продать?

— Кололо, — сказал я наконец. — Где-то глубоко сидело. Каждый раз, когда он про золото заговаривал, что-то во мне подымалось и говорило: гляди внимательнее. А я отмахивался. Мне хотелось верить ему, мастер. Так проще было идти.

— Вот в этом твоя сила и есть. — Гуннар постучал набалдашником по камню. — Верить. Ты ведь и в меня верил, а меня тогда во всём Оплоте только пёс за пьянство не облаял. В Пределе такого мало у кого сыщешь. Там каждый сам за себя, даже в такой дыре, как наша, где, казалось бы, только друг за друга и держись, иначе к весне никого не останется. А ты держался, даже за меня, старого дурака.

— Наверное, — сказал я.

— Брок просто взял то, чего всегда хотел, — сказал Гуннар. — Такие люди всю жизнь ходят вокруг своей цены, а как её увидят — берут.

Рана была ещё слишком свежей, чтобы я стал это обсуждать. Я молчал, слушая, как вода бьёт о базальт.

— Я не виню его, — произнёс я через некоторое время. — Стараюсь не винить. Пусть его предки судят, а не я. У меня своих счетов хватает.

Гуннар повернул голову и посмотрел на меня внимательно, снизу вверх.

— А если встретишь его в столице? Что скажешь ему?

Я вгляделся в лицо старика. Он сильно постарел за эти годы — не за месяцы болезни, а именно за годы, что прошли между Вересковым Оплотом и этим причалом. И где-то на краю сознания шевельнулась мысль, что я, скорее всего, вижу его в последний раз. Мысль пришла и осталась стоять в стороне, не мешая говорить.

— Не знаю, мастер, — честно ответил я. — Тот самый момент и покажет. Что скажу, что сделаю, скажу ли вообще хоть слово. Сейчас можно наобещать себе чего угодно: и что плюну ему под ноги, и что руку подам, и что убью на месте. А когда оно случится, всё обычно выходит совсем не так, как ждёшь.

— Ты гляди-ка, — крякнул Арно. — Когда это ты философом заделался, а?

Я рассмеялся, и он тоже.

— Одно я знаю точно, — сказал я, отсмеявшись, и повернулся к Гуннару. — Если я всё-таки однажды вернусь в Вересковый Оплот… Может, и вы захотели бы туда вернуться?

Гуннар долго молчал. Он смотрел мимо меня, туда, где над крышами складов поднимался бурый склон вулкана, и медленно втянул воздух, полный серы, соли и запаха горячего металла с верхних ярусов.

— Не знаю, Кай, — сказал он наконец. — Может, да. А может, и нет. Я тут себя нашёл, представь. Не думал, что на старости лет такое бывает. Мне здесь спокойно — куда ни глянь, всюду вода, и от неё в голове тихо становится. И детвора тут ходкая, лезет в кузню, руки тянет. Есть кому ремесло передать, хоть кузнец из меня и всю жизнь был не самый толковый.

— Ясно, — сказал я.

— Только ты вот что. — Он поднял палку и несильно ткнул меня в грудь, как когда-то тыкал молотком Кая. — Если и правда так выйдет, что вернёшься в Оплот, — дай знать. Слышишь? Дай знать старику.

Я усмехнулся.

— Письма через весь материк, да ещё и на остров? Мастер, такое послание скорее в трактире пропьют, чем донесут.

— Смотря через кого посылать, — вставил Арно и хитро прищурился. — У меня, парень, знакомцы в каждом порту от Мариспорта до Нова-Эсперанцы, и половина мне должна. Напиши хоть на дощечке углём — дойдёт.

— И то верно, — согласился я.

— Алекс! — грянуло с края причала. Ульф подскочил, и замахал обеими руками над головой. — Алекс пришёл! Алекс!

Я обернулся.

Он стоял в проходе между складами — худой, взъерошенный, с большой дорожной сумкой через плечо и коробом за спиной. Ветер с моря трепал рыжие пряди, выбившиеся из шнурка, и бросал их ему на лоб. Он смотрел на нас всех разом: на мешки, на стариков, на шлюп у причала, — лицо у него было спокойное, каким я его почти никогда не видел.

— Все на борт! — рявкнул с палубы шкипер, перегнувшись через планширь. — Вода пошла, готовимся к отплытию!