Я закончил рассказ и позволил тишине заполнить коморку.

За время разговора свет успел сдвинуться к краю окна, и теперь высушенные растения отбрасывали на стену вытянутые тени. В сосуде возле алхимического очага медленно оседала зелёная взвесь. Корень белого осовца лежал на керамической пластине, покрываясь тонким инеем, который постепенно добрался до рассечённого кончика. Опыт Алекса завершался окончательной неудачей, хотя сейчас ни один из нас уже не смотрел в его сторону.

Я рассказал ему о Соль-Арке, о Сердце Владыки и о дороге, которую собирался начать до вечернего прилива. Объяснил, почему отказался от Печати Ока и места Грандмастера. Упомянул королевского агента, способного провести меня через границу Альдории, хотя сведений об этом человеке пока оставалось слишком мало. Алекс слушал молча. Иногда его взгляд уходил к окну.

— Ну что, ты со мной? — спросил я.

Алекс посмотрел внимательно, и его глаза застыли, перестав моргать. Словно в глубине его зрачков медленно складывалось решение, которое затрагивало намного больше ближайшей дороги. За тонким лицом двигались годы, проведённые возле алхимических столов, дни учёбы в Башне и давняя мечта, ради которой он когда-то повредил печать Костяного Холма. Тогда ему хотелось вырваться из деревни и попасть туда, где великие целители исследовали меридианы. Теперь он стоял в таком месте. Башня Целителей Духа приняла его, дала рабочую коморку и допустила к знаниям, о существовании которых деревенский лекарь мог лишь гадать.

Алекс опустил взгляд на собственные пальцы.

— Бросить это место, — тихо произнёс он. — Целителей Духа, куда мечтает попасть каждый лекарь, который знает о силе этой башни…

Последние слова предназначались ему самому. Губы едва двигались, и голос смешивался с гулом вытяжной трубы. Его ладонь легла на край стола, словно дерево могло удержать всё созданное за время учёбы.

Я дал ему время.

Уход из Башни означал разрыв с жизнью, которую Алекс выстраивал после прибытия на Иль-Ферро. На острове его знания впервые признали ремеслом, достойным обучения. Здесь он сумел помочь Гуннару, разобрался в природе чёрной хвори и получил доступ к лечебным составам Гильдии. Его собственная Система тоже вела его глубже в алхимию.

— Тебе решать, Алекс, — сказал я.

Его пальцы дрогнули на краю стола. Он поднял голову, и в лице появилось выражение, которого я прежде у него не видел. На несколько мгновений из него ушёл Рыжий Лекарь, привыкший отвечать колкостью на любое проявление участия. Передо мной оказался некто, выросший возле ревущего водопада под зеленоватым небом.

— Рах, — произнёс Алекс всё тем же тихим голосом.

Я чуть наклонил голову.

— Что?

— Назови меня Рах. Только здесь и сейчас. Один раз. — Он сглотнул, словно человеческое горло снова пыталось воспроизвести забытый звук. — Я хочу вспомнить, как это.

Просьба коснулась чего-то глубоко спрятанного. Я улыбнулся и поймал себя на мысли, что почувствовал бы похожую неловкость, услышав собственное старое имя из чужих уст.

Дима.

Надо же, какое было имя. Короткое, привычное когда-то и совершенно ни на что здесь не похожее. Оно принадлежало миру, где огонь тушили водой из тяжёлых рукавов, а ночные улицы освещал холодный свет. За прожитые годы это имя превратилось в звук из чужого рассказа. Я оставался способен узнать его и повернуть голову, хотя теперь потребовалось бы не одно мгновение, чтобы вспомнить, к кому обращаются.

Наверное, Алекс чувствовал то же самое. Имя Раха не помещалось в человеческом голосе целиком. Настоящее звучание требовало иного строения гортани, а сказанное мной слово станет лишь приближением. Но для него явно имело значение само признание, что лекарь Края Пены продолжал жить внутри нынешнего тела.

Я постарался воспроизвести тот хриплый выдох, который Алекс показывал во время рассказа. Горло сжалось непривычно, и имя прозвучало грубее, чем следовало.

— Рах. — сказал я. — Отправишься со мной?

Алекс глубоко вдохнул. Грудь поднялась под кожаным фартуком, затем дыхание стало ровнее. В неподвижных прежде глазах появился блеск, знакомый мне по тем мгновениям, когда он находил решение трудной алхимической задачи. На губах возникла едва заметная улыбка, и в ней уже жил азарт.

— Да. Я с тобой.

Алекс кивнул, а затем улыбка стала шире.

— Дима.

Несколько мгновений я смотрел на него, чувствуя, как старое имя ищет дорогу через годы. Оно звучало странно, почти нелепо, и всё же где-то внутри сразу отозвался человек, который когда-то носил его каждый день.

Я рассмеялся.

Алекс выдержал моё выражение лица лишь пару мгновений, после чего тоже начал смеяться. Он прислонился бедром к столу, прикрыл глаза и запрокинул голову. Смех заполнил тесную коморку, пройдя под закопчённым сводом. Всё напряжение последних часов вышло вместе с ним. Два имени, пережившие гибель своих миров, встретились возле сосуда с неудачной вытяжкой и на короткое время вернули нам тех, кем мы когда-то были.

Стук в дверь оборвал смех.

Мы одновременно повернулись.

Удар повторился, теперь осторожнее. Алекс выпрямился и быстро провёл ладонью по лицу. Я тоже поднялся с пола, поставил отодвинутый табурет возле стола и сел. После долгого разговора тело отзывалось лёгкой тяжестью, хотя Костный Очаг продолжал ровно проталкивать Ци через перестраивающиеся каналы.

Алекс поправил шнурок, удерживавший волосы, и подошёл к двери.

— Кто там?

Из коридора донёсся приглушённый ответ. Алекс приоткрыл створку и встал в проёме, заслонив человека за дверью. Я видел край светлой накидки и руку, прижимавшую к груди небольшую дощечку. Посланник наклонился к Алексу и заговорил шёпотом.

Слова оставались неразличимыми. Башня жила множеством посторонних звуков, и сейчас по коридору как раз провезли тележку с кувшинами. Колёса простучали по каменным стыкам, где-то звякнула крышка чана. Алекс переспросил одну фразу, после чего человек за дверью ответил ещё тише.

— Хорошо, — сказал Алекс.

Он прикрыл створку и некоторое время держал ладонь на задвижке. Затем повернулся ко мне. Следы смеха ещё сохранялись возле глаз, хотя лицо уже приобрело привычную собранность.

— Меня требует к себе Хранитель Чаши, — произнёс он. — Сказано прийти срочно. Дело важное.

Титул мне уже доводилось слышать. Хранитель Чаши руководил лечебным крылом и отвечал за допуск подмастерьев к опасным составам. Без его решения Алекс не мог покинуть Башню даже на день, поскольку Гильдия считала знания Целителей Духа таким же ценным имуществом, как чертежи из закрытых хранилищ Цитадели.

Я встал с табурета и подошёл ближе.

— Тогда это отличный момент, чтобы сообщить о своём уходе, — сказал я с улыбкой.

Алекс кивнул и бросил взгляд на полки. Теперь коморка уже выглядела местом, которое предстояло оставить. Он задержался на записях возле алхимического очага, потом посмотрел на корень белого осовца. Видимо, мысленно определял, что сможет взять с собой и сколько времени потребуется, чтобы передать незавершённые опыты другому подмастерью.

До вечернего прилива оставалось около трех или четырех часов. Этого должно было хватить для объяснения с наставниками и коротких сборов, хотя Башня могла потребовать завершить ученические обязательства. Я собирался вмешаться лишь в случае необходимости. Алекс сам выбрал этот путь и должен был сам закрыть за собой дверь.

Возле порога я вспомнил ещё об одном человеке, которого хотел увидеть перед отплытием.

— Кстати, — произнёс я, — я хотел бы навестить Торна. Того самого пепельноволосого кузнеца, который лишился кисти. Ты его помнишь?

— Да, я его знаю.

— Где его можно найти?

Алекс взял со стола ткань, тщательно вытер пальцы и ответил:

— Пятый ярус, западное крыло. Палата возле зала восстановления меридианов. Последняя дверь по правой стороне.

* * *

Палата оказалась погружена в полумрак. Тяжёлая ставня закрывала почти всё окно, пропуская узкую полосу дневного света, которая пересекала каменный пол и упиралась в ножку кровати. Торн лежал на боку, отвернувшись к стене. Серое одеяло доходило ему до плеч, а из-под его края выглядывала правая рука, вернее то, что от неё осталось. Толстая повязка скрывала культю выше запястья и уходила под рукав больничной рубахи.

Я прикрыл за собой дверь и осторожно двинулся вперёд, стараясь ступать мягко.

При виде перевязанной руки внутри поднялась тоскливая тяжесть. Мысли о внутренней свободе и праве самому выбирать дорогу рядом с этой постелью теряли вес. Простая человеческая трагедия обладала собственной правдой, перед которой красивые выводы становились почти бесполезны. Торн был кузнецом. Крепким, упрямым мастером, привыкшим держать свою чудовищную кувалду так естественно, словно она родилась вместе с ним. Теперь он лежал в тёмной палате, а из-под одеяла выступала перебинтованная культя.

Я вздохнул и обошёл кровать, желая увидеть его лицо.

— Зачем ты пришёл? — раздался тихий голос.

Я остановился.

Торн продолжал смотреть в стену. Его дыхание сохраняло прежний ритм, и лишь пальцы левой руки чуть сильнее сжали край одеяла. Всё это время он бодрствовал. Каким-то образом он услышал шаги и сразу понял, кто вошёл.

— Здравствуй, Торн, — сказал я.

Голос прозвучал спокойно. Тяжесть от увиденного оставалась внутри, сохраняя место рядом с тем покоем, который пришёл после сна о Горе. Эти чувства уживались вместе. Чужая боль не требовала разрушать собственную опору, а внутреннее равновесие не превращало меня в камень.

— Я спросил, зачем ты пришёл, — повторил Торн.

— Проведать тебя.

— Проведал?

Он так и не повернулся.

Я вспомнил рассказ Брока о заваленной каверне. Тогда Торн, лишившийся кисти и почти раздавленный обрушением, впервые вслух сказал, что хочет жить. По словам старого охотника, в пепельноволосом что-то переломилось, позволив ему цепляться за каждый вдох даже там, где выхода почти не оставалось. Сейчас передо мной лежал человек, чья воля словно снова ушла в глубину, прикрытая угрюмым молчанием.

У стены стоял низкий табурет. Я взял его и поднёс к кровати, после чего сел возле изголовья.

Торн наконец повернул лицо. Кожа побледнела после потери крови. Серые глаза слабо светились в полумраке благодаря ночному зрению жителей Глубоких Руд. Сейчас их серебристый блеск выглядел пустым.

— Как ты? — спросил я.

Он посмотрел с выражением человека, которому задали вопрос с очевидным ответом. Взгляд опустился к перевязанной руке, затем вернулся ко мне.

Я кивнул.

— Понятно. Что собираешься делать?

— Для начала выберусь отсюда.

Слова прозвучали хрипло. Всё же в них жила твёрдость, которой несколькими мгновениями раньше почти не ощущалось.

Некоторое время я молчал, разглядывая край повязки. Целители обработали рану аккуратно. Под несколькими слоями ткани угадывался плотный контур амальгамы, удерживающей Ци возле повреждённых меридианов.

— Брок забрал Сердце Владыки и ушёл к Альдории, — произнёс я.

Хотелось увидеть реакцию Торна. Слова о предательстве могли пройти мимо человека, который уже решил похоронить себя в этой палате, либо зацепить ту часть его существа, что продолжала смотреть наружу и интересоваться происходящим.

Торн резко втянул воздух. Потом упёрся левой ладонью в постель и начал подниматься. Движение далось тяжело. Мышцы на шее напряглись, лицо исказилось от боли, а из груди вырвался глухой хрип. Он сел, привалившись спиной к стене, и несколько мгновений восстанавливал дыхание.

Я наблюдал, сохраняя руки на коленях.

Помощь сейчас унизила бы его сильнее самой боли. Торну предстояло заново учиться управлять телом, потерявшим привычное равновесие. Каждый подъём с кровати становился частью этого пути. Он справился сам и только после этого повернулся ко мне.

— Всё это занятно, — сказал Торн жёстким голосом. — Ты спрашиваешь о моём здоровье, потом приносишь весть о делах, которые лежат за стенами палаты. Я выслушал. Теперь отвечай прямо: зачем ты сюда припёрся?

В его словах отсутствовала настоящая враждебность. Торн будто устал от осторожных разговоров и требовал перейти к сути. Такая прямота подходила ему куда лучше пустого взгляда в стену.

Я усмехнулся.

Несколько мгновений ушло на то, чтобы подобрать точные слова. За дверью палаты прошли целители. Их шаги стихли возле лестницы, и тишина снова сомкнулась вокруг кровати.

— У меня собирается команда, — произнёс я. — Люди, готовые покинуть остров и двигаться дальше.

Торн сразу отвёл взгляд к полосе света на полу.

— Куда?

— В Соль-Арк.

Он замолчал. Серебристый отблеск в его глазах дрогнул, когда взгляд скользнул по тёмной ставне.

— И какого хрена мне там делать? — спросил Торн.

— А что ты будешь делать здесь?

Вопрос остался между нами.

Торн опустил глаза к правой руке. Повязка лежала на одеяле белым обрубком, и его лицо стало неподвижным. Палата предлагала лечение, Гильдия могла дать содержание пострадавшему мастеру, а Цитадель наверняка нашла бы место человеку с его чутьём на породу. Каждый из этих путей требовал принять жизнь, в которой он больше никогда не возьмёт кувалду прежним хватом.

— Зачем я тебе сдался? — спросил он прямо.

— Пока сам толком не знаю.

Торн поднял голову.

— Хорошо зовёшь — прям не терпится пойти за тобой.

— Если ты хочешь жить и найти для себя новое дело, тебе найдётся место рядом со мной. Применение твоему мастерству мы отыщем в пути. Всё будет достойно. Своих я забираю с собой, а тебе доверяю.

Угол его рта медленно пополз вверх. Улыбка получилась неприятной, с горьким изломом, который сразу состарил лицо на десяток лет.

— Брок всадил тебе топор в спину, а ты всё ещё веришь людям, — произнёс Торн и коротко рассмеялся. — Быстро же ты учишься, северянин.

Я смотрел спокойно.

Сейчас через него явно говорила боль, искала слабое место и пыталась доказать, что любая протянутая рука однажды станет угрозой. История с Броком могла поддержать подобный вывод. Предательство случилось. Всё это оставалось правдой. Вместе с ней существовали Эйра и Ульф. Теперь рядом снова появился Алекс, открывший тайну, которую хранил всю новую жизнь.

Брок сделал свой выбор. Превращать его поступок в мерку для каждого встречного означало позволить предателю определять мою дальнейшую жизнь. Эта власть ему уже не принадлежала.

— Да, я продолжу верить людям, — сказал я. — После Брока придётся внимательнее смотреть на поступки и раньше замечать опасные трещины. Такая осторожность мне пригодится. Жизнь, где каждый спутник кажется будущим врагом, мне не подходит. Человеку нужны люди рядом.

Улыбка Торна начала угасать.

— Вот и весь мой ответ, — продолжил я. — Брок предал меня. Ты остался Торном. Я собираюсь судить тебя по твоим решениям. Хочешь быть в моей команде?

Он прищурился.

Серые глаза изучали моё лицо с пристальностью. Издёвка исчезла. Торн глубоко вдохнул, и под больничной рубахой напряглась грудь. Челюсти стиснулись с такой силой, что на щеках проступили желваки. Внутри него что-то рвалось наружу, а он явно годами привык удерживать подобные вещи под слоем молчания.

— Хочу, — произнёс Торн.

Голос прозвучал тихо. Он опустил взгляд, словно само признание требовало большей храбрости, чем спуск в Глотку.

— Я хочу жить, Кай.

На его ресницах появился влажный блеск. Торн моргнул и снова посмотрел прямо, позволив словам остаться между нами без продолжения.

Я улыбнулся.

— Я тоже.

Поднявшись с табурета, я подошёл ближе и протянул ему левую руку.

Торн посмотрел на раскрытую ладонь. Затем перевёл взгляд на моё лицо. Несколько мгновений он сидел неподвижно, после чего отбросил одеяло и спустил ноги на пол. Босые ступни коснулись камня. Он наклонился вперёд, ухватился левой рукой за моё предплечье и встал.

Колени его дрогнули. Тело повело в сторону, однако Торн сразу использовал силу. Плотная Ци прошла по мышцам и удержала его на ногах. Я принял его хват, сохраняя руку твёрдой.

Мы оказались лицом к лицу. Торн всё ещё был ниже меня, хотя сейчас из-за бледности и больничной рубахи выглядел моложе, чем во время первого испытания Гильдии. Тогда он видел во мне соперника, которого собирался отсеять по пути к вершине. С этого дня мы кажется шли одной дорогой.

— В Альдории откроем своё дело, — сказал я, глядя ему в глаза. — Хорошая мастерская быстро станет заметной. Слух о ней доберётся до самых верхов.

Я сделал паузу.

Торн чуть крепче сжал моё предплечье.

— А затем?

— Затем мы остановим эту войну.

В его глазах появился живой интерес.

— Большая цель, северянин?

Я улыбнулся.

— Цель — открыть своё дело и стать заметными. Всё остальное лишь последствия.