Звук молота прокатывался по белой равнине, входил в снег и уходил глубоко под землю.

БУМ.

Я шёл по старым следам, уходившим к горизонту. Отпечатки сапог тянулись впереди, хотя я не помнил, когда успел оставить их. Снег доходил до колен, под подошвами похрустывал наст, мороз касался лица острыми пальцами. Внутреннее тепло расходилось от груди к плечам и стекало вдоль позвоночника, превращая тело в очаг посреди бескрайней зимы.

Над горизонтом возвышалась Гора.

Её срезанная вершина напоминала наковальню, положенную на край мира. Там двигалась фигура Великана. Один его шаг мог бы обрушить хребет, плечи подпирали облака, а огромные руки удерживали молот, от которого меркло скрытое за белой мглой солнце.

Великан поднимал оружие обеими руками. Движение занимало целую вечность. Облака расходились вокруг рукояти, снежная пыль взлетала с дальних склонов, пространство натягивалось, ожидая удара.

БУМ.

На наковальне лежал человек.

С такого расстояния я различал лишь светящийся силуэт, окружённый вспышками Ци. Молот опускался, и тело на вершине распадалось на тысячи искр, которые вновь собирались в человеческую фигуру. Каждый удар менял её. Уплотнялась плоть, меридианы превращались в сияющие русла, а в груди разгоралось Ядро Духа, похожее на крошечное солнце.

Потом человек исчезал.

На его месте появлялся следующий.

Так Великан ковал практиков, сумевших пройти весь путь до Перерождения. Те, кто выдержал годы боли и достиг последней границы, сами ложились на наковальню, отдавая себя молоту. Что рождалось после завершающего удара, я понять не мог. Возможно, этого не знали даже они.

Каждый удар отзывался внутри знакомым зовом.

Там, наверху, существовал ответ. Дорога к нему лежала через девятую ступень, Пробуждение Духа и всё, что открывалось дальше. Стоило подняться на Гору, выдержать молот и позволить Великому Кузнецу завершить ковку.

Я продолжал идти.

Снег зашевелился слева от тропы. Белая поверхность поднялась волной, и из неё появилась Кларисса.

Она стояла босыми ногами на снегу. Одежды на девушке не было. Тёмная кожа с фиолетовым отливом сияла под небесным светом, а узоры на руках мерцали золотом. Длинные волосы лежали на плечах, словно чёрный шёлк. Мороз обходил её тело, оставляя вокруг ступней гладкий круг.

Кларисса подняла руку и указала на далёкую вершину.

— Аш-Шариб, тебе следует идти.

Её голос прозвучал рядом с моим ухом. Тягучий акцент превратил слова в напев, который сразу проник под кожу.

Я остановился.

Золотые глаза девушки смотрели спокойно. В их глубине жила уверенность человека, давно увидевшего завершение чужого пути.

— Ты должен, — повторила она.

БУМ.

Великан опустил молот.

По белой равнине прошла волна, поднявшая снежную стену. Она докатилась до меня и рассыпалась пылью. За этой пылью Гора показалась ближе. Я различил вырубленные в скале ступени и сияние, идущее от вершины.

Тяга усилилась.

Она сидела глубоко под рёбрами, похожая на голод, который сопровождал меня столько лет, что давно стал частью тела. Этот голод поднимал с земли после каждого поражения, заставлял снова браться за молот и искать очередную ступень. С ним я входил в шахту Каменного Сердца, спускался в Адскую Кузню и стоял у Горна, пока руки теряли чувствительность. Он привёл меня на Иль-Ферро.

Сейчас впереди оставалось совсем немного.

Восьмая ступень уже перестраивала тело. За ней ждала девятая. Ещё один рывок откроет путь к Пробуждению, где Ци перестанет подчиняться тесным границам плоти. Гора всё это время ждала меня.

Я сделал шаг.

— Я должен, — произнёс мой голос.

Слова разнеслись над равниной и вернулись эхом с дальних склонов.

Должен.

Должен.

Должен.

Следующий шаг дался легче. Ступня ушла в снег, внутреннее тепло вспыхнуло, и пространство впереди словно сжалось, помогая двигаться к вершине.

— Я должен, — повторило эхо.

Я замер.

Слово продолжало звучать. Оно жило в снегу и в далёком грохоте молота. Звук проникал в голову, занимая место собственной мысли.

Я прислушался.

— Должен? — спросил я.

Эха не появилось.

Вопрос остался возле губ, ясный и близкий. Он принадлежал мне целиком.

— Почему?

Белая равнина застыла.

Великан сохранил движение, хотя молот теперь опускался бесконечно медленно. Снежная пыль повисла в воздухе отдельными крупинками. Даже свет над вершиной остановился.

Кларисса продолжала указывать на Гору.

Её улыбка стала шире.

— Потому что этот путь предназначен тебе, Аш-Шариб.

Я смотрел на её лицо. Золотые глаза оставались прекрасными, голос всё так же обещал величие. За этой красотой будто ощущалась чужая воля, тонкая и терпеливая. Она давно пустила корни внутри, а я поливал их собственной кровью.

Память вернула жар купальни в Чёрном Замке. Золотые узоры мерцали под паром, её ладонь лежала на моей груди. Тогда она говорила о судьбе и силе, называла меня великим мастером, которому тесно среди обычных людей. Каждое слово находило удобное место. Я принимал его, потому что нуждался в уверенности перед невозможной ковкой.

Желание величия вошло тихо.

Я сделал его своим.

Со временем оно сплелось с голосом Системы и привычкой преодолевать очередной предел. Я гнался за новой ступенью, достигал её и сразу поднимал взгляд выше. В Бухте Солёного Ветра вокруг меня стояла мирная жизнь, а внутри шёл отсчёт до восстановления меридианов. Я ковал крючки и ждал часа, когда снова смогу устремиться вперёд.

Даже покой превратился в подготовку к будущему рывку.

— Ты сам выбрал эту дорогу, — произнесла Кларисса.

Я ощутил движение внутри себя.

Чужая мысль попыталась подняться со дна сознания и привычно надела мой голос.

Ты должен идти.

Теперь я видел её отдельно.

Тонкая нить тянулась от груди к далёкой Горе, проходила через снег и терялась среди ступеней. Она годами оставалась натянутой, заставляя смотреть вперёд и измерять собственную жизнь расстоянием до следующей вершины.

Я взялся за эту нить мыслью.

Она дрогнула.

Лицо Клариссы изменилось. Улыбка сохранилась, хотя уголки губ напряглись. В золотых глазах появилась тень тревоги.

— Аш-Шариб, — позвала она мягко. — Великий Мастер ждёт.

— Пусть ждёт.

Слова прозвучали спокойно.

Я снова посмотрел на Гору. Огромный кузнец трудился на вершине, отдавая ударам всю свою жизнь. Молот поднимался и падал. Один практик сменял другого. Путь уходил дальше, за пределы зрения, обещая новое величие после каждого завершённого испытания.

Тяга оставалась в груди.

Я позволил ей существовать и вслушался в собственное дыхание. Воздух входил через нос, согревался внутренним жаром и выходил белым облачком. Сердце билось ровно. Под снегом лежала земля. Над головой раскинулось бесцветное небо.

Всё уже было здесь.

Это тело дышало. Внутри текла Ци. Под ногами сохранялась дорога, и я стоял на ней. Для полноты этого мгновения ничего больше не требовалось.

Нить натянулась сильнее, пытаясь вернуть внимание к вершине.

Я улыбнулся.

— Это желание принадлежит тебе, Кларисса.

Девушка опустила руку.

— Ты говоришь странные вещи.

— Я долго носил их внутри и называл собой.

По её коже пробежала золотая рябь. Ритуальные узоры вспыхнули, словно по ним пустили раскалённый металл. В глазах Клариссы появился настоящий страх.

— Без голода ты остановишься.

— Значит, остановлюсь.

— Ты потеряешь путь.

— Значит, посмотрю, где стою.

Нить в груди стала тоньше. Вместе с ней уходила тяжесть, присутствие которой я перестал замечать много лет назад. Она давила на спину во время каждой передышки, шептала о напрасно потраченных часах и превращала любое достижение в очередную ступень.

Теперь это бремя растворялось.

Освободившееся место заполнил покой.

Он пришёл без вспышки и без системного окна. Просто исчезла необходимость куда-либо тянуться. Снежная равнина перестала быть дорогой к Горе. Она стала снегом под ногами, холодным воздухом и пространством, в котором можно стоять столько, сколько потребуется.

Кларисса отступила.

Её ступня погрузилась в снег. Золотые линии на теле побледнели. Девушка смотрела на меня с выражением человека, увидевшего разрушение замысла, который должен был пережить годы.

— Ты отказываешься от величия, Аш-Шариб.

— Я отпускаю чужую волю.

Её тело стало прозрачным. Сквозь тёмную кожу проступила белая равнина. Ветер поднял волосы и унёс их струйками дыма. Последними исчезли золотые глаза.

Я остался один.

БУМ.

Молот Великана снова ударил по наковальне.

Звук пришёл с далёкой вершины и прошёл сквозь меня. В нём больше не было зова. Где-то продолжалась великая ковка, кто-то восходил к Перерождению и отдавал себя последнему удару. Этот путь существовал сам по себе.

Я стоял на снегу и дышал.

Восьмая ступень жила в костях. Девятая находилась впереди. За ней открывалось Пробуждение Духа. Всё это сохраняло своё место в мире, и мысль о будущем больше не впивалась в грудь крючком.

БУМ.

Звук стал тише.

— Красиво устроился.

Голос донёсся справа.

Из снежной белизны вышел Брандт.

Ржавый Бес опирался на кувалду. Обугленная кожа растрескалась, из щелей сочился тёмный жар. Половина лица сползла вниз, обнажая кость, а чёрные вены пульсировали под остатками плоти. Каждый шаг оставлял на снегу пятно пепла.

Он остановился напротив.

— Убрал голод и сразу объявил себя свободным? — прохрипел Брандт.

Из его рта вырвался клуб чёрной копоти.

Я смотрел на него без прежней брезгливости. Передо мной стоял образ, созданный памятью. В нём сохранилось всё, чем Брандт пугал и злил меня когда-то. Теперь Ржавый Бес выглядел усталым существом, которое слишком долго держало молот и забыло, зачем взяло его в руки.

Он оскалился.

— Разве стремление к идеалу перестало быть сутью мастера⁈

Крик ударил по равнине. Снег взметнулся вокруг его ног, а чёрные вены на лице раздулись.

— Разве мастер имеет право остановиться⁈

Я прислушался к вопросу.

Ответ уже находился внутри. Он был твёрдым и удивительно простым.

— Мастер делает свою работу.

Брандт прищурился.

— И ради чего?

— Ради самой работы.

— Пустые слова!

Он поднял кувалду и ударил обухом в снег. Белая поверхность треснула до горизонта.

— Без жажды результата ты станешь ремесленником, который всю жизнь куёт подковы в грязной деревне!

— Возможно.

Брандт замер. Такой ответ ему явно не понравился.

Я посмотрел на свои руки. Пальцы оставались чистыми, ладони хранили плотность мозолей.

— Когда мастер куёт гвоздь, перед ним существует гвоздь, — произнёс я. — Удар ложится туда, куда должен лечь. Внимание остаётся в металле. Желание будущей славы только отводит взгляд от заготовки.

Ржавый Бес стиснул рукоять кувалды.

— Тогда зачем ковать оружие? Зачем искать великие сплавы? Зачем тратить жизнь на то, что способен сделать лишь один человек среди тысяч?

— Когда приходит время оружия, мастер занимается оружием.

— Идеал требует жертвы!

— Идеал появляется в работе. Его невозможно вытащить силой из будущего.

Брандт смотрел на меня несколько мгновений. Потом запрокинул голову и расхохотался.

Смех вырвался из разрушенной груди вместе с пеплом. Он гремел над равниной, перекрывая далёкие удары молота. Ржавый Бес хрипел, давился и снова смеялся, словно услышал самую нелепую шутку за всю жизнь.

Раньше этот звук поднимал во мне ярость. Хотелось заставить его замолчать, разбить самодовольную ухмылку и доказать собственную правоту.

Сейчас я тоже рассмеялся.

Смех пришёл легко. В нём не было насмешки. Мы стояли друг напротив друга среди белой пустыни, два кузнеца с разными ответами, и вся серьёзность нашего спора внезапно показалась забавной.

Брандт оборвал хохот.

Он уставился на меня уцелевшим чёрным глазом.

— Чего ты скалишься?

Я продолжал улыбаться.

— Ты забавно выглядишь и заразительно смеешься.

Ржавый Бес опустил взгляд на собственную плоть. С пальцев осыпался пепел. Кувалда в руке покрылась ржавчиной и начала крошиться.

— Щенок, — пробормотал он.

В голосе уже отсутствовала прежняя сила.

Ветер прошёл между нами. Обугленная фигура распалась по краям. Пепел поднялся с плеч Брандта и понёсся над снегом. Через несколько вдохов от него остался тёмный силуэт, затем исчез и он.

Грохот на вершине прекратился.

Великан замер с поднятым молотом. Его фигура постепенно растворилась в облаках. Вместе с ней растаяла Гора, оставив ровный горизонт.

Наступила тишина.

Я стоял посреди снежной равнины и слушал её.

В этой тишине отсутствовали ответы. Она ничего не обещала и никуда не звала. Пространство оставалось открытым, и каждый вдох был достаточен сам по себе.

Снег под ногами начал темнеть.

Белизна уходила, превращаясь в каменный пол. Холодный воздух наполнился запахом угля. Далеко впереди появился слабый свет лампы.

Я открыл глаза.

Надо мной темнели стропила навеса.

Масляная лампа на верстаке почти догорела. Фитиль превратился в крошечную красную точку, вокруг которой дрожал последний язычок пламени. Ночной мрак во дворе посерел. Рассвет проникал сверху, скользил по базальтовым стенам и медленно добирался до мастерской.

Я лежал на полу, подложив руку под голову. Шея затекла.

Некоторое время я не двигался.

Внутри сохранялась тишина.

Мысли могли прийти в любой момент. Я знал это и спокойно ждал. Где-то в Цитадели продолжалось дознание. Через седмицу почётные мастера соберутся выбирать нового Грандмастера. Альдория увозила Сердце Владыки. Брок находился на одном из её кораблей.

Всё это существовало.

Боль тоже никуда не исчезла. Стоило вспомнить имена Калёных, и под рёбрами появлялась тяжесть. Образ Брока отзывался тоской, похожей на старую рану перед переменой погоды. Эти чувства больше не требовали немедленного решения.

Я позволил им остаться.

Дыхание шло ровно. Костный Очаг мягко толкался вдоль позвоночника, продолжая перестройку. В каждом импульсе ощущалась сила восьмой ступени. Она принадлежала телу и занимала своё место.

Я сел.

Камень под ладонью был прохладным. На рубахе осталась серая пыль. Волосы растрепались после сна, а новая одежда наверняка помялась на спине. Всё выглядело удивительно обычным.

На верстаке лежал гвоздь.

Рядом находилась Печать Ока. Возле неё стоял развязанный кошель с золотом. Древний Духовный Камень сохранял прозрачное голубое сияние, внутри которого медленно двигалась оранжевая прожилка.

Вчера эти предметы казались тремя дорогами.

Сейчас передо мной лежали кусок металла, печать должности и ценный ресурс. Каждый обладал назначением. Ни один не требовал становиться смыслом моей жизни.

Я встал и взял гвоздь.

Он уже остыл. Ровная шляпка легла на подушечку большого пальца, остриё смотрело вверх. Качество оставалось превосходным. При желании я мог придраться к едва заметному смещению грани возле шляпки. Вчера подобный изъян заставил бы подумать о следующей попытке, если бы я не был таким уставшим.

Сегодня гвоздь был готов.

Я положил его обратно.

Над Цитаделью ударил утренний колокол.

Глубокий звон прошёл через внутренний двор. Ему ответили башни нижних ярусов, затем звук покатился к порту. В мастерской дрогнули висящие на стене клещи. Пламя лампы качнулось и погасло.

Наступил рассвет.

Я медленно расправил плечи. Тело отозвалось приятной тяжестью. Сон дал ему несколько часов, которых Система требовала для восстановления. По костным каналам прошёл свежий импульс Ци, согревая суставы.

Во дворе послышались шаги.

Человек приближался со стороны арки. Подошвы стучали по плитам, иногда сбиваясь. Через несколько мгновений у навеса появился сутулый чиновник, сопровождавший меня после Совета.

Он остановился у входа в мастерскую.

Мужчина выглядел так, словно этой ночью тоже почти не спал. Под глазами легли тени, тёмная накидка смялась возле воротника. В руках он держал восковую табличку, прижав её к груди.

Я смотрел на него.

Вчера передо мной находился голос Совета, приносивший распоряжения и дурные вести. Сегодня я видел уставшего человека, который всю ночь ходил по коридорам, передавал чужие решения и наверняка мечтал добраться до собственной постели. Он заметил лежащие на верстаке ценности, задержал взгляд на гвозде и снова посмотрел на меня.

— Мастер Кай, — произнёс чиновник. — Утренний колокол уже прозвучал.

— Я слышал.

— Грандмастер ожидает вашего ответа. Он находится в малом кабинете возле зала Совета. Мне поручено проводить вас, когда вы будете готовы.

Я вдохнул.

Воздух пах остывшим углём. Из города доносились первые утренние удары молотов. Свет медленно наполнял двор и ложился на край наковальни.

Какое бы решение я сейчас ни произнёс, оно станет частью моей дороги. Я мог сохранить Печать Ока. Мог вернуть её Иль-Примо. Каждый выбор имел последствия, и ни одно последствие уже не делало решение ошибочным заранее.

Внутри оставался покой.

Я взял с верстака печать и надел цепь на шею. Затем убрал Духовный Камень в мешочек, затянул выцветшую завязку и спрятал его под рубаху. Затем взял кошель с деньгами. Гвоздь остался лежать возле погасшей лампы.

Чиновник терпеливо ждал.

Я повернулся к нему.

— Я готов сказать о своём решении.