Скрип палочки по воску оборвался, когда Ансельмо закончил запись. Казначей поднёс табличку ближе к жаровне, проверил выведенное имя и поставил внизу личный знак. В зале Совета по-прежнему держалась тяжёлая тишина. Люди смотрели на меня с новым выражением. Несколько мгновений назад я стоял перед ними как человек, чья ошибка стоила острову Сердца Владыки. Теперь древний устав превратил меня в возможного хозяина кресла Иль-Примо.

Грандмастер раскрыл ладонь. Печать Ока лежала на ней металлическим глазом вверх.

— Собрание мастеров решит, кому принять молот через седмицу, — произнёс старик. — До того часа острову требуется Око. К рассвету дай мне ответ. Примешь печать — сохранишь полномочия. Откажешься — Ансельмо вычеркнет должность из призыва и оставит твоё имя среди кандидатов по моему слову.

— Моё имя останется?

— Останется. Моё выдвижение уже записано.

Сильвия едва заметно шевельнулась в кресле. Я уловил это краем зрения. На её лице сохранилось прежнее спокойствие, хотя пальцы сильнее прижались к столешнице. Гор разглядывал раскрытый устав. Октавио смотрел на меня, словно пытался заранее угадать решение.

— Почему до утра? — спросил я.

— Потому что человек, принимающий власть в таком состоянии, легко принимает вместе с ней собственную боль, — ответил Иль-Примо. — Потом он начинает править с этой болью. Иди. Смой с себя кровь и серу. Посиди в тишине. Утром скажешь, что осталось внутри.

Я протянул руку. Печать легла в ладонь, и пальцы сами сомкнулись вокруг неё. Металл сохранил тепло старика. Цепь свисала между пальцами и тихо звякнула, когда я опустил руку.

Совет завершился. Люди поднялись со своих мест, писцы начали собирать таблички. За креслами заговорили начальники стражи. Командир гарнизона уже отдавал распоряжения о новых постах возле домов задержанных. Отдельные слова долетали до меня и тут же исчезали в гуле голосов. Я покинул древний знак в центре зала и направился к дверям.

В коридоре меня ждал тот же сутулый чиновник. Он поклонился и повёл через внутреннюю башню. Мы поднялись на два яруса, миновали галерею с узкими окнами и свернули в проход, где белые жаровни стояли в глубоких нишах. Здесь почти отсутствовали следы землетрясения. Только одна плита возле стены раскололась по диагонали, и в щели уже темнел свежий раствор.

Комната оказалась в несколько раз просторнее прежней. Под высоким сводом свободно уместились широкая кровать, тяжёлый стол и сундук с медными уголками. Возле окна стояло кресло, обитое плотной тёмной тканью. Пол покрывал ковёр с выцветшим изображением Великого Горна. За резной перегородкой находилась купальня. Пар поднимался над каменной ванной и тянулся к потолку. Кто-то успел наполнить её горячей водой и бросить туда горсть пахучих листьев.

У двери замер молодой слуга в серой рубахе. Он сообщил, что чистая одежда лежит на сундуке, а еду принесут по первому требованию. Я отпустил его. Чиновник тоже ушёл, напомнив, что Иль-Примо ждёт ответ после утреннего колокола.

Дверь закрылась.

Печать оставалась у меня в руке. Я подошёл к столу и положил её на столешницу. Цепь свернулась возле металлического глаза. В свете лампы тот выглядел живым и внимательным. Казалось, он продолжает следить за мной даже теперь, когда между нами лежало несколько шагов.

Одежда пропиталась потом, серой и кровью. Ткань затвердела на плечах, а ворот царапал шею засохшей солью. Я стянул рубаху, затем сапоги и штаны. Всё сложил на табурете возле перегородки. Получилась аккуратная стопка из обгоревшего тряпья, которую уже вряд ли стоило спасать.

Вода обожгла ступни. Я медленно погрузился глубже и сел, опираясь затылком о край ванны. Жар обнял тело. Кожа покрылась мелкими мурашками, мышцы сразу отозвались ломотой. На поверхности поплыли серые разводы. Пахучие листья крутились возле коленей, источая горечь и слабый запах смолы.

Некоторое время я просто сидел.

Тело требовало покоя с такой силой, что даже дыхание казалось работой. Боль от перестройки восьмой ступени продолжала жить в костях. Сейчас она стала глухой и тягучей. Горячая вода проникала в мышцы, отпускала сведённую спину и согревала разбитые ступни. Я смотрел вверх, где пар собирался под сводом и растворялся возле тёмной балки.

За окном жил город.

Далеко внизу стучали молоты. Ферро-Акудо возвращался к привычному ритму. Гул кузниц то усиливался, то уходил под порывы морского ветра. На соседней улице кто-то выкрикнул здравицу Дзанетти. Ему ответили десятки голосов. Позже зазвучала песня. Слов разобрать я не мог, однако мелодия была простой и тёплой. Остров выдохнул после долгого дня и теперь праздновал собственное спасение.

Пятеро Калёных остались на седловине. Шестеро погибли на баркасе. Сердце Владыки уходило к Альдории.

Город всё равно имел право радоваться.

Я прикрыл глаза. Под веками возникло лицо Клариссы. Давно забытое, с насмешливой улыбкой и слишком внимательным взглядом. Она называла меня Аш-Шарибом, будто это имя уже существовало задолго до нашей встречи. Обещала великое будущее и говорила так уверенно, словно видела дорогу дальше того что видит обычный человек.

Шарлатанка.

Улыбка сама тронула губы. Возможно, Кларисса знала больше, чем показывала. Возможно, каждое её пророчество было ловко подобранной приманкой для человека, который хотел услышать о собственной значимости. Сейчас оба объяснения звучали одинаково убедительно.

Великое будущее лежало на столе в виде металлической печати.

Мне предлагали власть над Иль-Ферро. Собрание могло рассмеяться при одном упоминании моего имени. Среди почётных мастеров наверняка находились люди, державшие молот ещё до моего рождения в этом мире, да и вообще дольше моих двух жизней сразу. Они знали старое право, управляли кузнями и десятилетиями служили Великим Горнам. Моё мастерство давало право стоять рядом с ними. Должность Грандмастера требовала гораздо большего.

Выбор существовал. По крайней мере, сейчас мне хотелось в это верить.

Одна дорога обещала славу, власть и возможность менять судьбу острова. Она же могла привести к забвению. Достаточно одного нового просчёта, одной доверенной руки с трещиной внутри, и имя Кая останется в книгах рядом с теми Оками, о которых Сильвия предупреждала Совет.

Другая дорога вела к мастерской Арно. Эйра уже представляла её своим укрытием. Там можно было встать к наковальне, выполнить честный заказ и через несколько дней покинуть остров. Золота хватило бы на дом в любом Вольном городе. Тихая жизнь порой выводила человека туда, куда он даже не собирался идти. Пять лет в Бухте доказали это лучше всяких пророчеств.

Я зачерпнул воду и плеснул в лицо. Потёр глаза, смывая остатки серной пыли, затем снова откинулся на край ванны.

Стоило начать думать, и сразу начинала болеть голова.

Перед глазами раскрылось системное окно.

[Адаптация к 8-й ступени Закалки Тела продолжается.]

[Стадия: «Обсидиановая плоть».]

[Перестройка костных каналов: 86 %.]

[Целостность меридианов: 100 %.]

[Текущий резерв Ци: 31 %.]

[Пассивная способность «Костный Очаг»: стабильность 72 %.]

[Очаг Равновесия: активен.]

[Рекомендация: сон продолжительностью не менее шести часов.]

Восьмая ступень.

Чёрт. Уже восьмая.

Казалось, совсем недавно я валялся на земляном полу кузницы Гуннара и пытался заставить истощённое тело выдержать ещё несколько ударов. Вторая ступень далась кровью и болью. Тогда каждая новая доля прогресса казалась огромным достижением. Теперь костный мозг сам втягивал Ци из воздуха, а тело перестраивалось в сосуд, который прежний я счёл бы бессмертным.

Путь занял годы. Память сжимала его до нескольких мгновений.

Я просидел в воде, пока та едва не остыла. Под конец вымыл волосы, очистил ногти и долго тёр ладони жёсткой тканью. Серная грязь уходила тяжело. В трещинах кожи оставались тёмные полосы, хотя регенерация уже стягивала мелкие порезы.

На сундуке ждала чистая одежда. Простая льняная рубаха оказалась мягкой и свободной. Штаны сшили из плотной тёмной ткани. Рядом лежали свежие портянки и новые сапоги. Кто-то заранее подобрал размер. Вероятно, слуги Цитадели привыкли готовить комнаты для людей, которые возвращаются с поля боя в одном обгоревшем тряпье.

Я надел рубаху и подошёл к столу. Печать лежала там же. Металлический глаз блестел в свете лампы.

Трогать её я не стал.

Кровать приняла меня слишком мягко. Я вытянулся поверх покрывала, затем всё-таки залез под него и повернулся к стене. Подушка пахла сушёной травой. Матрас тихо зашуршал и прогнулся под телом. После камней седловины и жёсткой лежанки в кузне подобная постель казалась вершиной роскоши.

Сон должен был прийти сразу.

Я закрыл глаза и начал считать вдохи. На седьмом где-то за стеной хлопнула дверь. Звук ударил по слуху, словно рядом опустили деревянную балку. В коридоре прошёл человек. Каждый его шаг отдавался в голове. Потом ветер коснулся ставен, и петля протяжно скрипнула.

Я перевернулся на спину.

Костный Очаг продолжал работать. Слабые толчки поднимались по позвоночнику и расходились к рёбрам. Организм восстанавливался, мышцы расслабились, веки налились тяжестью. Вот только внутри сохранялось напряжение, которому я никак не мог дать имя.

Через некоторое время повернулся на другой бок. Затем сбросил покрывало, потому что стало жарко. Спустя несколько минут снова укрылся. Ночной воздух проникал через оконную щель и холодил влажные волосы.

Когда-то мне хватало того, чтобы Борг выдал несколько мешков угля. Тогда целый мир умещался в кузнице Гуннара. Требовалось сохранить огонь, выполнить заказ и пережить возвращение пьяного мастера. Каждая задача имела форму. Уголь можно было взвесить. Железо можно было проверить ударом. Даже злость Гуннара подчинялась понятным причинам.

Теперь я лежал в комнате, достойной главы богатого цеха. В кошеле хранилось золото, которого хватило бы на десяток кузниц. Моё имя собирались вынести на выбор мастеров Иль-Ферро. Система перестроила тело до восьмой ступени.

Сна всё равно не было.

Брок.

Я стиснул зубы и уставился в темноту.

Ярость поднялась из Нижнего Котла и быстро растеклась по меридианам. Кожа нагрелась. Воздух над покрывалом задрожал. Перед глазами возникла палуба баркаса, которую я никогда не видел. Больдо падает с перебитой шеей. Огненный импульс выбрасывает человека за борт. Брок стоит среди тел и торгуется с Лейвом о золоте.

Хотелось найти его. Хотелось посмотреть в глаза и услышать объяснение. Хотелось ударить так, чтобы девятая ступень перестала иметь значение.

Следом приходила тоска.

Огромный кусок жизни закончился вместе с этой дружбой. Зимние дороги, Травный Двор и Костяной Яр теперь принадлежали прошлому. Пять лет в Бухте тоже хранили присутствие Брока, даже когда он пропадал в Мариспорте. Старый волк всегда мог вернуться, распахнуть дверь ногой и потребовать выпивки. Я привык считать его частью своей дороги.

Теперь между нами лежали тела Калёных.

Я лежал несколько часов. Ночь за окном углубилась. Песня в городе давно смолкла. Кузницы продолжали стучать, хотя их ритм стал реже. В коридорах внутренней башни установилась тишина. Пару раз я почти проваливался в сон, затем память подбрасывала новый образ, и глаза снова открывались.

Наконец я сел.

Сон держался где-то рядом и не желал подходить ближе.

На столе стоял поднос — кувшин с разбавленным вином и еще один с водой. Есть не хотелось. Я выпил воды и начал одеваться.

Чистая одежда удобно легла по телу. Сапоги немного давили в подъёме, хотя после нескольких шагов кожа подалась. Кошель с золотом я закрепил под рубахой. Привычка носить всё состояние с собой стала частью жизни беглеца. Печать поднял со стола и несколько мгновений держал в руке. Затем надел цепь на шею. Металлический глаз скрылся под рубахой и лёг на грудь.

Мешочек с Древним Духовным Камнем нашёлся среди старой одежды. Я провёл пальцем по выцветшей завязке и тоже забрал его.

За дверью никого не было.

Я вышел в коридор и направился к лестнице. Белое пламя в нишах стало ниже. Возле поворота дремал стражник, прислонившись к стене. При моём появлении он выпрямился и опустил взгляд к печати, проступавшей под рубахой.

— Как пройти во внутренний двор старого бронника? — спросил я.

— К мастерской Ока?

— К ней.

Стражник объяснил дорогу. Пришлось спуститься к оружейному ярусу, пройти вдоль галереи с закрытыми складами и повернуть возле статуи молотобойца. Я поблагодарил его и пошёл дальше.

Ночная Цитадель ощущалась иначе. Днём коридоры принадлежали писцам и мастерам. Сейчас они опустели. Издалека доносился рокот Великих Горнов. Каменный пол слабо вибрировал под подошвами. После усыпления Сольфара ритм стал ровнее. Древний Лорд спал среди разрушенных хребтов, а его Ци по-прежнему текла через остров.

Возле оружейных складов встретился патруль. Старший узнал меня и приложил кулак к груди. Вопросов он задавать не стал. Ещё через несколько переходов я добрался до малого внутреннего двора.

Над стенами висел кусок ночного неба. Морской ветер проваливался в каменный колодец и гулял между плитами. Под широким навесом темнела мастерская бронника. Охрана у входа отсутствовала.

Я вошёл под навес.

Запах угля сохранился, хотя горн давно погас. На полках лежали инструменты прежнего хозяина. Наковальня Гуннара стояла на каменной тумбе в центре. Молоты с амальгамой висели возле верстака. Всё находилось на своих местах.

Я зажёг масляную лампу. Огонёк дрогнул и осветил верстак. Затем запалил вторую лампу возле горна. Тени от инструментов потянулись по стене.

Несколько минут я стоял, прислонившись к кладке горна. Здесь дышалось легче. Камень, металл и запах старой окалины возвращали миру привычную форму.

Я подошёл к верстаку и снял печать. Положил её в центре. Металлический глаз смотрел на меня снизу.

Рядом лёг кошель Древнего Духовного Камня. Я вытащил камень и положил его рядом.

Опёрся ладонями о край верстака и опустил голову.

Власть и сила.

Затем развязал кошель с золотом и поставил рядом. Монеты ударились о дерево.

Деньги.

Три вещи, определявшие большую часть человеческих поступков, лежали перед глазами. Брок выбрал одну из них. Иль-Примо предлагал мне другую. Система годами толкала меня к третьей.

В груди снова стало тесно.

Перед глазами возникла Эйра. Усталое лицо, светлые волосы и прямой взгляд. Она ждала меня где-то в Цитадели или в мастерской Арно. После седловины мы ещё толком не разговаривали. Она могла уже узнать о Броке и погибших Калёных. Возможно, сейчас тоже лежала без сна и гадала, каким человеком я вернусь после Совета.

Мне следовало пойти к ней.

Ноги остались на месте.

Мысли двигались беспорядочно. Я никак не мог понять, чего хочу. Даже чувства потеряли ясность. Ярость смешивалась с виной. Желание уйти с острова соседствовало с тревогой за его людей. Предложение Иль-Примо давило на плечи, хотя где-то глубоко уже поднимался знакомый голод.

За всю эту жизнь я редко оказывался в подобном состоянии. Даже перед смертельной ковкой задача сохраняла очертания. Сейчас опора исчезла. Любое решение казалось правильным, пока я смотрел на него с одной стороны. Стоило повернуть его другой гранью, и по поверхности сразу ползла трещина.

Я выпрямился и отошёл от верстака.

В углу стоял ящик с остатками металла. После ковки «Пробойников» там остались обрезки обычного железа и несколько кусков дикого каменного. Я присел перед ним и начал перебирать заготовки. Пальцы двигались сами, проверяя вес и форму.

Система раскрывала свойства каждого куска.

[Обрезок дикого каменного железа.]

[Качество материала: 76 %.]

[Дефект: продольное напряжение после неполной проковки.]

Следующий оказался слишком толстым. Третий хранил следы перегрева. Под несколькими полосами обнаружился тонкий брусок обычного железа. Он был прямым, ровным и достаточно чистым.

[Железный брусок.]

[Обычный ранг.]

[Качество материала: 73 %.]

[Структура однородна.]

[Рекомендуемое применение: мелкие крепёжные изделия.]

Я улыбнулся.

— Отлично подойдёшь.

Брусок лёг в ладони. Я закрыл глаза и направил Ци через пальцы. Внутренний Горн отозвался сразу. Жар прошёл по костным каналам и собрался в кистях. Металл начал теплеть. Его поверхность потемнела, затем налилась красным свечением.

Очаг Равновесия удерживал поток устойчивым. Огненная Ци входила в структуру без рывков. Железо стало оранжевым. По мастерской разлился сухой жар. Кожа ладоней выдерживала температуру, которая когда-то оставила бы от пальцев обугленные кости.

Даже горн теперь не требовался.

Я смотрел на раскалённый брусок и вспоминал свой первый рабочий день у Гуннара. Тогда приходилось часами качать дырявые меха. Уголь давал рваный жар. Руки дрожали, а каждый удар превращался в борьбу с телом.

Теперь заготовка нагрелась в ладонях за несколько вдохов.

Я положил её на наковальню и взял малый молот. Рукоять удобно легла в руку. Обрубные клещи нашлись на нижней полке. Их губки сходились острыми кромками. Я отмерил длину будущего гвоздя и двумя движениями отделил лишний металл с концов. Раскалённое железо поддалось с тихим хрустом.

Первый удар вытянул остриё. Я повернул заготовку. Второй выровнял соседнюю грань. Молот двигался легко, почти без замаха. Каждый контакт отзывался в пальцах точной картиной внутреннего напряжения. Чувство Сплава показывало, куда хочет лечь следующий удар.

Через несколько мгновений остриё было готово.

Гвоздильня лежала возле края тумбы. Я вставил заготовку в отверстие, оставив сверху короткий горячий конец. Молот поднялся и один раз коснулся металла. Шляпка распустилась ровным кругом. Ещё лёгкий удар пригладил край.

Я выбил гвоздь и поймал его клещами.

Системное окно раскрылось сразу.

[Создан: Кованый гвоздь.]

[Обычный ранг.]

[Качество: 90 % (Превосходное).]

[Материал: очищенное железо.]

[Формовка: геометрия сохранена с отклонением 0,2 %.]

[Термообработка: равномерный прогрев внутренней Ци.]

[Свойство «Вливание Духа»: следовая активация.]

[Прочность изделия повышена на 18 %.]

Я усмехнулся.

Девяносто процентов.

Сколько было у первого? Одиннадцать? Может, двенадцать. Память сохранила кривое остриё и однобокую шляпку. Тот уродливый кусок железа казался мне величайшим достижением.

Этот гвоздь занял несколько мгновений.

Я положил его на верстак рядом с печатью. Простое изделие выглядело почти смешным возле золота и символа власти. При этом именно оно успокоило внутренний шум.

Странно.

Я сел на каменный пол, прислонившись спиной к тумбе наковальни. Лампа тихо потрескивала. Ветер задувал в открытый двор и проваливался в каменный колодец стен. Прохлада касалась шеи, пробиралась под ворот чистой рубахи.

Глаза налились тяжестью.

Сон пришёл внезапно, почти обидно. В богатой комнате он держался в стороне. Здесь стоило один раз ударить молотом, и тело наконец вспомнило, чего от него ждут.

Я опустился на пол и лёг, подложив руку под голову. Надо мной темнели стропила навеса. Между ними дрожал слабый свет лампы. Где-то глубоко под Цитаделью ровно дышали Великие Горны.

Веки сомкнулись.

Я уснул.