Если человечество не откажется от стандартов коллективного поведения, которые древнее самой истории, в будущем мы можем ожидать полномасштабной ядерной войны. Великие региональные или глобальные геополитические соперники в определенный момент и в определенном месте сталкиваются друг с другом — так было со времен появления первых городов в Месопотамии, и у нас нет оснований полагать, что это когда-нибудь закончится. Несмотря на длительные мирные периоды, войны были всегда. Но следующая тотальная война станет первой, в которой обе стороны будут обладать оружием мощным настолько, чтобы уничтожить цивилизацию, и эффективным настолько, чтобы сделать это за один день.

30 октября 1961 года особым образом усовершенствованный советский самолет сбросил 60 000‑фунтовую 50‑мегатонную термоядерную бомбу на полигон в Арктике. Водородная бомба была гораздо более мощной, чем любая созданная до и после нее. Испытание было призвано недвусмысленно продемонстрировать США мощь Советского Союза. И цель была достигнута сполна — это событие стало предостережением будущим векам.

В действительности Советский Союз собирался использовать почти невероятно мощную 100‑мегатонную бомбу[216]. Но один из физиков, будущий диссидент и борец за мир Андрей Сахаров, отговорил Никиту Хрущева от такого шага. Даже последствия взрыва 50‑мегатонной бомбы очень тревожили Сахарова.

Самой мощной ядерной бомбой, использованной до этого времени, была 15‑мегатонная водородная бомба, взорванная США в 1954 году в рамках испытаний «Касл Браво» в Тихом океане. Ученых тревожила цепная реакция событий, вызванных таким мощным взрывом. Они опасались, что радиоактивное облако может повлиять на всю планету. (Неясно, какого именно влияния они опасались.) В очень мощных бомбах многое все еще было не до конца ясно и оставалось на уровне теоретических изысканий. Испытание «Касл Браво» продемонстрировало приблизительность оценок мощности крупных бомб. Бомба изумила всех — ученые не предполагали, что ее мощность окажется вдвое больше предполагаемой. Некоторые ученые опасались, что она может воспламенить сам воздух.

Гигантская советская «Царь-бомба», как ее назвали на Западе, оказалась еще более мощной. Вот что пишет о ней в книге «Холодная война» (The Cold War: A New History, 2005) историк Джон Льюис Гэддис: «Это был самый мощный взрыв, осуществленный человечеством на планете. Вспышка была видна за 600 миль. Огненный шар, по словам тех, кто его видел, был огромным и надменным, как Юпитер. Казалось, он всосал в себя всю Землю».

Гэддис продолжает: «Ядерный гриб поднялся на 40 миль в стратосферу. Остров, на котором было проведено испытание, стал абсолютно гладким — лишился не только снега, но и камней и стал напоминать бескрайний каток… По некоторым оценкам на основе этих испытаний, если бы, как планировалось, была взорвана 100‑мегатонная бомба, волна огня захлестнула бы регион, по площади равный штату Мэриленд». И, скорее всего, экипаж самолета, доставившего бомбу к месту взрыва, тоже бы погиб[217].

Человечество более семидесяти лет живет в условиях эксперимента. Эксперимент этот призван дать ответ на вопрос, сумеем ли мы справиться с мощью созданного нами же самими оружия. Поскольку вооружение не становится слабее, единственный способ завершить эксперимент — выяснить, что мы не сумели.

Человек — вид, который умеет приспосабливаться. Наша способность приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам помогла Homo Sapiens преодолеть бесчисленные трудности и достичь текущего уровня цивилизационного развития. В XXI веке мы все еще живем и процветаем, и нас стало больше, чем когда бы то ни было. Но на горизонте маячат очень серьезные проблемы, способные обернуть эту тенденцию вспять, если мы снова не сумеем приспособиться.

Сегодня мы живем в эпоху, которую можно было бы назвать Долгим перемирием. Войны между великими державами не было более семидесяти лет. А ведь таких войн в истории человечества было немало: мировые войны, наполеоновские, Тридцатилетняя война, Столетняя война, Пунические войны… Крупномасштабные войны между самыми мощными государствами были неотъемлемой частью человеческой истории всю жизнь и остановились лишь семьдесят пять лет назад, когда вооружение совершило квантовый скачок вперед. Нет, кровавые конфликты сохранились: человечество не может отказаться от насилия. Но нам как-то удалось избежать серьезного конфликта между супердержавами. Неужели в нашей истории произошла последняя крупная война?

Трудно представить, что нам удалось избавить общество от проблем, связанных с основными человеческими инстинктами: секса, алчности, наркомании, насилия… войны?[218]Можем ли мы отказаться от войны? Когда для избегания кошмарного результата нужно изменить те аспекты человеческого поведения, которые кажутся почти врожденными, легко преисполниться пессимизма. Даже если бы мы решили, что такое поведение ведет к самоуничтожению, и отказались от него, трудно было бы быть уверенным, что мы не соскользнем к прежним привычкам. Какое-то время мы будем «хорошими», но вечность — это слишком долго, чтобы сохранять бдительность[219].

Человечество совершенствовало свое оружие начиная с каменного века. Военные технологии чаще всего менялись медленно и постепенно, и до относительно недавнего времени армии соседних эпох вполне могли бы сражаться друг с другом на равных. Копья, луки и кавалерия использовались на полях боя очень долгое время. (А иногда процесс военного совершенствования касался не только оружия.)[220].

Но после наполеоновских времен убойная сила современных армий начала стремительно расти. К концу XIX века индустриализация, с ее фабриками и сборочными конвейерами, достижениями науки и постоянными техническими инновациями, кардинальным образом изменила характер военных действий. За период с битвы при Ватерлоо в 1815 году и сражением при Седане 1870 года армии удвоились, а потом удвоились еще раз — к началу Первой мировой войны в 1914 году. Перемены в мощи оружия оказались еще более грандиозными. Самые большие пушки Первой мировой войны выпускали снаряды, которые весили больше, чем тяжелые пушки Наполеона всего веком раньше, а ружье пехотинца в 1914 году по дальнобойности превосходило пушки на конной тяге XVIII века. Все это подкреплялось богатством, мощью и населением национальных государств. Убойная сила нового оружия за относительно короткое время возросла безмерно и постоянно продолжала расти, поскольку приобретала все большую значимость[221]. Отставание от новейших тенденций в области вооружения, тактики и стратегии могло привести к военной (и, возможно, национальной) катастрофе[222]. Все это значительно повысило роль ученых в поддержании боеспособности национальных армий[223].

Использование технологий ХХ века в Первой мировой войне напугала всех. Урон, нанесенный современным оружием, был колоссальным. Кроме того, наука пугала мир новыми ужасами, в том числе и эквивалентом человеческого инсектицида: ядовитые газы и химические вещества травили людей как муравьев.

Если все было так плохо уже к концу Первой мировой войны, то есть в 1918 году, то что же готовило будущее? Совершенно понятно, почему после войны человечество прилагало все усилия к тому, чтобы подобный глобальный конфликт больше никогда не возник.

Однако не прошло и двадцати лет, как новое, поразительно мощное оружие было готово явить себя миру.

В 1938 году, когда на горизонте собирались грозовые тучи новой войны, германские ученые сделали открытие, способное превратить в оружие атом. В августе 1939 года, за месяц до начала Второй мировой войны, Альберт Эйнштейн написал письмо Франклину Рузвельту, в котором предупреждал его об опасном потенциале атомного супероружия. В письме он дал понять, что потенциал этот скоро может быть реализован:

«Стала вероятной возможность ядерной цепной реакции в значительной массе урана, в результате чего высвободится колоссальная энергия и значительное количество новых элементов, подобных радию. Можно считать почти достоверным, что это будет достигнуто в ближайшем будущем».

Это явление способно привести также к созданию бомб и, возможно — хотя и менее достоверно, — исключительно мощных бомб нового типа. Одна бомба этого типа, доставленная на корабле и взорванная в порту, полностью разрушит весь порт с прилегающей территорией. Хотя такие бомбы могут оказаться слишком тяжелыми для воздушной перевозки».

Стоит отметить, что даже такому образованному человеку доатомной эпохи, как президент Рузвельт, было сложно понять это предостережение[224]. Если вы не понимаете важность информации, то что вы с ней делаете?[225]Но президент США все же запустил программу создания атомной бомбы.

Манхэттенский проект по созданию супероружия объединил усилия множества ученых. Это было довольно смелое решение, поскольку оно потребовало ценных ресурсов и огромных денег. Ученые и специалисты из разных стран собрались в небольшом городке, где в обстановке строжайшей секретности создавали и испытывали оружие, прежде чем это удастся сделать противнику. Когда война началась, эти работы стали вопросом национальной обороны — ведь у немцев тоже были блестящие физики (и одним из них был Эйнштейн до его отъезда из Германии).

Жители Древнего Египта и Месопотамии поняли бы основания геополитического реализма Манхэттенского проекта. Некоторые из участвующих в проекте ученых терзались сомнениями относительно создания чудовищной бомбы для того, чтобы люди могли более эффективно убивать друг друга. Но мысль о том, что такая бомба может оказаться в руках исключительно нацистов, становилась настоящим кошмаром.

После многолетней работы 16 июля 1945 года бомба была испытана в пустынном регионе Нью-Мексико. Испытание прошло успешно (в чем были уверены не все). Кроме того, бомба оказалась более мощной, чем ожидали разрабатывавшие ее физики[226]. Участники проекта вздохнули с облегчением. Это был настоящий триумф — но вызывающий смешанные чувства. Многие ученые предчувствовали, что мощь этого оружия со временем будет только нарастать.

Роберт Оппенгеймер, которого иногда называют «отцом атомной бомбы», так описывал момент испытаний в интервью 1965 года в программе «Решение сбросить бомбу»:

«Мы знали, что мир никогда больше не будет прежним. Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Большинство людей молчали. Я вспомнил заключительные строки из «Бхагавад Гиты». Вишну пытается убедить принца исполнить свой долг. Чтобы внушить ему почтение, бог принимает свой многорукий вид и говорит: «Теперь я есть Смерть, Разрушитель миров». Мне кажется, что в тот момент мы все подумали об этом, пусть даже и в других словах».

Контекст очень важен. Испытание новой бомбы происходило не в вакууме. Важно помнить, каким был последний год Второй мировой войны. Многие считают этот год самым тяжелым в плане человеческих потерь, настоящей мясорубкой. В 1945 году города буквально стирались с лица земли по два раза в неделю. Если Вторая мировая война что-то и доказала, так это то, что неважно, сколько договоров о вооружениях подписывается и какие ограничения накладываются в мирное время. Когда общества оказываются в ситуации тотальной войны, ставящей под угрозу само их существование, в их арсенале не остается ничего этически недопустимого[227]. Бомбардировки городов так ужаснули мир в начале войны, но в 1945 году они стали нормой жизни, а моральные переживания 1939 году превратились в туманное напоминание о довоенном менталитете. Некоторым новая бомба казалась более эффективным и экономичным методом ведения войны — ведь там, где раньше нужны были налеты сотен самолетов, теперь можно было обойтись одним.

В современных спорах о моральности атомной бомбардировки Японии есть один момент, значение которого часто упускают. Но в то время он был очень важен для всех. Новую супербомбу планировалось использовать в Германии — так же, как союзники бомбили города Третьего рейха обычными бомбами. И тогда были бы уничтожены почти все крупные и средние города Германии[228]. В мае 1945 года, за два месяца до успешного испытания «Тринити», нацистская Германия капитулировала, но война с Японией все еще продолжалась.

К 1945 году Японию бомбили так же ожесточенно, как и Германию. Японские города постоянно сгорали до основания. Если бы атомные бомбы не были сброшены, Соединенные Штаты просто продолжали бы вести войну, как раньше. В марте 1945 года, за пять месяцев до Хиросимы, более трехсот тяжелых бомбардировщиков совершили налет на Токио, в результате чего погибли сто тысяч человек, миллион человек были ранены, семнадцать квадратных миль площади города были стерты с лица земли[229]. К августу, когда были сброшены атомные бомбы, Токио был уже настолько разрушен (пятьдесят-шестьдесят квадратных миль города попросту выгорели), что столицу вычеркнули из списка потенциальных целей. Более шестидесяти японских городов постигла та же судьба.

Сегодня, когда мы говорим о двух атомных бомбах[230], сброшенных Соединенными Штатами на Японию, мы рассуждаем в контексте морали. Но у тех, кто принимал эти решения, вовсе не было тех вариантов, которые мы им часто приписываем. Нам кажется, что президент Трумэн мог сделать что-то другое и не сбрасывать атомные бомбы на Японию. Но, говоря так, мы не учитываем политические реалии того времени[231]. Как пишет в книге «Власть бомбы» (Bomb Power, 2010) историк Гарри Уиллс: «Если бы было известно, что Соединенные Штаты имели мощное оружие, но не использовали его, семьи американцев, погибших после создания такого оружия, пришли бы в ярость. Общество, пресса и Конгресс обрушились бы на президента и его советников. Раздались бы призывы к импичменту президента Трумэна, а генерала Гровса отдали бы под военный трибунал. Администрацию обвинили бы в том, что они потратили миллиарды долларов и отвлекли ценные ресурсы от других военных проектов — причем совершенно бесцельно».

Конечно, атомная бомбардировка несла с собой особый ужас. Те, кто пережил двадцатичетырех— и тридцатишестичасовые бомбардировки, писали, как странно было выходить из бомбоубежищ и видеть город, который только что был совершенно цел, а теперь лежал в руинах. И все же у людей был какой-то промежуток времени, хотя бы несколько часов, чтобы ментально подготовиться к происходящему. Во время атомной бомбардировки колоссальный ущерб был нанесен в мгновение ока. Люди, которые пережили две бомбардировки японских городов, были просто поражены. Многие умерли от ран и радиации, не успев даже осмыслить, что произошло с ними.

В атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки (6 и 9 августа соответственно) погибло более двухсот тысяч человек. Эти жертвы стали единственными людьми в истории, подвергшимися ядерной атаке. Они, сами того не желая, стали подопытными кроликами в страшном эксперименте[232]. Выжившие поделились своими историями и рассказали миру о том, насколько ужасна ядерная война.

Рассказы свидетелей тщательно записали и сохранили для будущих поколений. Сьюзен Саутард в книге «Нагасаки: жизнь после атомной войны» (Nagasaki: Life After Nuclear War, 2016) пишет, что за секунду после взрыва бомбы образовался огненный шар 750 футов в диаметре, а температура в центре его достигла 540 000 градусов по Фаренгейту — то есть выше, чем в центре Солнца. «Горизонтальная взрывная волна прошла по городу со скоростью, в два с половиной раза превышающей скорость урагана пятой категории. Она превратила в радиоактивную пыль здания, деревья, траву, животных и тысячи мужчин, женщин и детей. Людей вышвыривало из их убежищ, из домов, фабрик, школ, с больничных коек, их впечатывало в стены или расплющивало под рухнувшими зданиями». И все это произошло за секунду.

Один из очевидцев бомбардировки Хиросимы, Хироси Сибаяма, увидел взрыв и бросился к центру города, где взорвалась бомба. Он писал: «Люди обгорели так сильно, что их трудно было отделить друг от друга. Все почернели, словно покрылись сажей. Одежда их превратилась в лохмотья. Многие были обнажены. Руки их бессильно висели. Кожа рук свисала с кончиков пальцев. Их лица не были больше лицами живых людей». От историй свидетелей мороз идет по коже.

В любой третьей мировой войны те, кому удастся пережить ядерную бомбардировку, будут вспоминать то же самое[233]. Но, как стало ясно всем после двух первых бомб, в следующей большой войне эти бомбы станут более мощными, их будет больше, и они будут у обеих сторон. А что, если вместо двух небольших атомных бомб используют двести больших? Не нанесем ли мы своей планете ущерб, который не сможем восстановить?[234]

Говорят, что однажды Альберт Эйнштейн сказал: «Я не знаю, каким оружием будут воевать в третьей мировой войне, но после нее воевать придется палками и камнями». Генерал военно-воздушных войск Кертис Лемей, якобы собирался «бомбить противника, пока он не вернется в каменный век»[235]. Говорили эти люди такое или нет, но будущая тотальная война отбросит человечество назад по цивилизационной шкале. Впервые в истории люди создали оружие настолько мощное, что теоретически получили возможность вернуться в темные времена.

Человечество не сталкивалось с подобной перспективой тысячу лет или даже больше. Легко забыть, что с нами может произойти то же самое, что много веков назад с цивилизациями творила чума[236], землетрясения или извержения гигантских вулканов. Невероятно, что сейчас такое может произойти по воле человека, присвоившего себе права Бога. Гибель цивилизации в результате ядерного холокоста станет делом рук человеческих. Если подобное когда-нибудь случится, то это будет решение одного человека или нескольких людей. Человек не может приказать вулкану извергаться, а волнам цунами обрушиться на берег. У древних греков были мифы, связанные с тем, как люди присваивали себе божественные способности[237]. Кто из людей способен ответственно справиться с грузом подобной власти?[238]

Появление ядерного оружия впервые в истории позволило одному человеку уничтожить десятки и даже сотни миллионов жизней — и сделать это за считаные минуты. Самые страшные персонажи истории — Чингисхан, Александр Македонский, Адольф Гитлер — ничего подобного не могли. Когда в XIII веке Чингисхан решал стереть с лица земли империю или государство, ему нужно было время. Если государство было велико, как, например, Китай, то на захват уходили десятилетия. Но если бы президент Ричард Никсон в 1969 году решил нанести ядерный удар по той же территории, он убил был сто миллионов китайцев за полдня.

Если человечество будет относиться к новому супероружию так же, как к любому другому эффективному оружию прошлого, следующая мировая война приведет нас к гибели богов. Многие из тех, кто был свидетелями начала атомной эпохи, поняли это в тот момент, когда в американской пустыне взорвалась первая бомба. «Ныне я есть Смерть, Разрушитель миров», как сказал Оппенгеймер.

Реакция американцев, как и реакция ученых, была смешанной. Когда ты участвуешь в мировой войне и твое правительство получает супероружие, то этому нельзя не радоваться[239]. В книге «В тени войны» (In the Shadow of War, 1995) историк Майкл Шерри описывает реакцию американцев на телевыступление президента Трумэна с сообщением о ядерной бомбардировке. Он сообщил народу, что это было за оружие и почему Штаты его применили. «Некоторые гордились американскими достижениями и радовались, что японцам удалось отомстить». Кое-кто желал продолжения войны, чтобы можно было сбросить на Японию новые бомбы. «Другие же, особенно солдаты, которые считали, что единственной альтернативой бомбардировке было бы вторжение на острова, радовались наступлению мира. Бомба сократила войну и могла стать орудием сохранения мира в будущем».

Но были и те, кто видел всю картину, — для них бомба стала доказательством чудовищности современной войны. А кто-то предчувствовал, что сулит нам будущее. Ведущий канала CBS Эдвард Марроу сказал так: «Редко когда, а то и никогда, война заканчивалась, оставляя победителей с чувством неопределенности и страха — с осознанием того, что будущее туманно, а выживание не гарантировано».

Поколения, выросшие в первые десятилетия после Второй мировой войны, жили в тени ядерного конфликта. Они говорили об этом, писали и пели об этом, ядерная война являлась им в кошмарных снах. В американских школах часто проводили учения на случай бомбардировки. В литературе и фильмах того времени постоянно встречалась тема ядерной (а позже термоядерной) войны. «Конец света» стал популярной фантазией. И неважно, если ты живешь в так называемой нейтральной стране, потому что нигде нельзя укрыться от третьей мировой войны. В эпоху, когда супербомбы только появились, самые разные люди: ученые, военные, политики, артисты и философы — начали задумываться о такой вероятности, словно от этого зависела их жизнь.

Это ключевой вопрос современности. Либо все повторится, как это всегда было, либо не повторится никогда. Либо в человеческой истории случится очередная великая война (или войны), или мы всегда будем жить в мире. Вы вольны выбирать любой сценарий.

Осознание того, что люди собственными руками создали самое мощное оружие на земле и вручили его в руки довольно агрессивному виду, заставляло тех, кто способствовал созданию супербомбы, искать в этом хоть что-то позитивное. Может быть, человечество наконец устрашится и откажется от войн, которые сопровождали нас с незапамятных времен. Оппенгеймер говорил: «Для того чтобы человек захотел мира, не нужно атомное оружие. Но атомная бомба стала поворотом винта. Атомная бомба сделала перспективу будущей войны невыносимой». Идеализм стал реализмом (или чем-то другим).

Физик Артур Холли Комптон[240]писал: «Если при наличии такого разрушительного оружия люди выживут, они стремительно обретут истинное величие. Необходим новый уровень человеческого понимания. Награда за использование силы атома для процветания человечества велика и гарантирована. Кара за ее неправильное использование — смерть и разрушение цивилизации, которая росла и развивалась тысячу лет».

«Стремительное обретение истинного величия» — замечательная фраза. Равно как и «смерть и разрушение цивилизации, которая росла и развивалась тысячу лет». Хороший способ сказать, что мы как вид должны либо стать более просветленными, либо погибнуть.

Эйнштейн в этом отношении был настроен более пессимистически: «Освобожденная сила атома изменила все, кроме нашего образа мышления, и поэтому мы скатываемся к катастрофе, равной которой не было в истории». Позже он пояснил свою мысль:

«Многие интересовались моими недавними словами о том, что «если человечество хочет выжить и перейти на более высокий уровень, ему необходимо новое мышление».

В процессе эволюции видам часто приходилось приспосабливаться к новым условиям ради выживания. Сегодня атомная бомба кардинально изменила известную нам природу мира. Человечество оказалось в новой среде обитания и должно адаптировать к ней свое мышление.

В свете новых знаний… текущее состояние мира не просто желательно ради братства народов, оно необходимо для выживания… Сегодня мы должны забыть о конкуренции и задуматься о сотрудничестве. Эта мысль должна лежать в центре наших международных дел, иначе мы столкнемся с настоящей катастрофой. Прежнее мышление и поведение не предотвратили мировых войн. Мышление будущего должно предотвращать войны»[241].

Это одна из развилок на интеллектуальном пути. Человечество должно кардинально измениться, чтобы не погибнуть от собственного творения. Но даже сторонники такой точки зрения понимают, насколько трудно будет человечеству не вести себя так, как всегда[242]. Впрочем, они считают, что у нас нет выбора. Такой взгляд на мир — это реальное испытание нашей приспосабливаемости как вида. Мы либо преуспеем, либо в какой-то момент нашего коллективного будущего столкнемся с ядерным армагеддоном.

Другой путь с той же развилки говорит, что человечество поведет себя так, как всегда, потому что древние привычки слишком уж въелись в нашу природу, чтобы серьезно измениться. Те, кто придерживается такой точки зрения, считают, что существенная адаптация или эволюция нашего вида слишком маловероятна. Они полагают, что нам лучше поискать стратегии минимизации печальных последствий. Кое-кто считает, что новое оружие — это вовсе не плохо. Эти сторонники бомбы полагают, что все определяется тем, кто именно ее использует.

Когда Вторая мировая война закончилась и эмоции улеглись, встал вопрос, что делать с новой технологией. Как ее контролировать? А что, если другие страны тоже получат новое оружие?[243]В 1945–1946 годах в Соединенных Штатах велись споры о том, кто должен контролировать это оружие. Логично было бы доверить его военным — именно им предстояло его использовать. Но президент Трумэн на это не согласился[244]. Со временем было решено, что только президент США имеет право отдать приказ об использовании супероружия.

Но создатели конституции США даже подумать не могли, что на плечи президента ляжет такая ответственность. И это стало, как писал историк Гарри Уиллс, одним из побочных эффектов бомбы — она изменила конституционную систему Америки. «Когда “судьба человечества” легла на плечи одного человека, — пишет Уиллс, — безо всякой конституционной проверки его действий, это резко нарушило всю нашу систему управления». Но решение было принято, «поскольку казалось, что развитие технологии сделало его суровой необходимостью». Как президент может советоваться с другими лидерами или ветвями государственной власти, если вражеские ракеты уже в воздухе?

Сама природа президентства, по словам Уиллса, безвозвратно изменилась под грузом этой беспрецедентной власти.

Новое оружие изменило действия американского правительства на национальном уровне. А потом встал вопрос, как оно изменит ситуацию на уровне человеческом. Делались активные попытки загнать ядерного джинна назад в бутылку, избавить Землю от ядерного оружия так, словно его никогда и не существовало[245].

В октябре 1945 года, всего через месяц после капитуляции Японии, президент Трумэн, выступая перед Конгрессом, сказал, что надежды человечества теперь покоятся на международных соглашениях, ограничивающих использование и разработку атомного оружия. В ноябре того же года Трумэн вместе с лидерами Канады и Великобритании начал работу над подобными соглашениями. По мнению ядерного эксперта Джозефа Чиринчоне, это было первое соглашение о нераспространении ядерного оружия.

Финансист Бернард Барух должен был представить план на первом заседании Комиссии по атомной энергии при ООН 14 июня 1946 года. Он говорил терминами библейскими. «Нам предстоит сделать выбор между быстрым и мертвым, — сказал Барух. — Это наша задача. Если мы потерпим неудачу, то обречем все человечество на рабство страха». Он предлагал собрать весь уран и торий[246], а также все взрывчатые материалы и другие компоненты, необходимые для изготовления бомбы, и хранить их в определенном месте под контролем международной атомной комиссии, «которой будут доверены все этапы развития и использования атомной энергии».

Советский Союз быстро оказался на другой стороне в холодной войне[247]. Неудивительно, что эта страна выступила категорически против подобного предложения, потому что США предложили отказаться от монополии на атомное оружие, если все другие страны первыми откажутся от попыток его создания. Сделка позволила бы Соединенным Штатам в течение нескольких лет хранить свой ядерный арсенал и иметь возможность использовать его в любой момент. Советский Союз предложил другой план: США немедленно уничтожают свои бомбы, а потом остальной мир будет решать, как остановить процесс их создания в будущем.

Военного историка Гвинна Дайера факт конфликта между двумя супердержавами не удивляет. Он сравнивает его с более ранними геополитическими соперничествами и считает, что противостояние демократии и коммунизма в ходе холодной войны можно сравнить с ролью религии в войнах XVI–XVII веков. «У каждой стороны было идеологически выверенное объяснение, почему противник ведет себя так хитро и агрессивно, — пишет Дайер. — События после 1945 года не удивили бы испанского или османского дипломата XVII века. Ни коммунизм, ни либеральная демократия для него не значили бы ничего, кроме обозначения противников, но он без труда понял бы, почему победоносный альянс так быстро распался. Такое происходило почти после каждой победы, потому что победители оставались главными игроками и превращались в величайшую угрозу друг для друга».

Сразу после войны у обеих сторон были веские основания опасаться друг друга, и это всех пугало — ведь эти армии только что одержали победу в войне. У Советского Союза была самая мощная сухопутная армия в глобальной истории — Красная армия даже после частичной демобилизации 1945 года оставалась огромной, мощной и угрожающей[248]. Если западные союзники для достижения военного превосходства использовали различные средства (в том числе самолеты), Советский Союз полагался на тяжелые танки, артиллерию и пехоту. Армия была создана для подавления противника — серьезного противника, ведь германский вермахт считался лучшей армией мира[249]. И армия эта располагалась на самых дальних границах территорий, захваченных во время войны: в Польше, Румынии, Венгрии и государствах Балтии.

Но у Запада была фантастическая авиация и абсолютное превосходство на море. Сухопутные армии располагали средствами электроники, логистики и преимуществами в области связи. Красная армия была гораздо более отсталой в технологическом отношении. И у Запада была атомная бомба.

В последующие десятилетия сформировалось убеждение, что война с Советским Союзом — не вероятность, а неизбежность. Решения Соединенных Штатов были окрашены этим пессимизмом. Если решить, что война неизбежна, то, опираясь на пять тысяч лет политической и военной истории, можно было сказать, что лучше начать войну в собственноручно выбранном времени и месте, когда твои силы на максимуме. После окончания Второй мировой войны максимальное превосходство Запада сложилось, когда у Соединенных Штатов возникла монополия на ядерное оружие. Многие ли лидеры в мировой истории устояли бы от соблазна использовать это преимущество?

Самые агрессивные голоса призывали к немедленным действиям, пока преимущество на американской стороне. Генерал Джордж Паттон до начала демобилизации предлагал напасть на Советский Союз немедленно, пока войска союзников еще находятся в Европе и боеспособны. Никто не знал, как долго преимущество будет на стороне Соединенных Штатов[250]. Некоторые считали, что упустить такой шанс было бы глупостью.

Мнения о действиях в условиях американской атомной монополии разошлись. Военный министр президента Трумэна Генри Стимсон говорил о преимуществах монополии в покерных терминах. Бомба для него была все равно, что флеш-рояль в покере. Как удержаться от игры, имея такую комбинацию на руках? Что сделали бы Юлий Цезарь, Александр Македонский или Гитлер, имей они монополию на ядерное оружие? Не стали бы его использовать? Если бы карфагенский военачальник Ганнибал в смертельной схватке с Римом имел ядерное оружие и знал, что может уничтожить весь Рим одним нажатием кнопки, что он сделал бы? Нажал бы на кнопку? Или сказал бы: «Мне нужно подумать»?[251]

И наоборот, что сделали бы с такой силой поистине просветленные люди? Может быть, они превратили бы его в орудие праведности? Тот факт, что Запад воспринимал противостояние с Советским Союзом как борьбу с силами зла, изменил восприятие ядерного оружия. Теперь атомные бомбы стали считаться средством обеспечения баланса сил, средством противостояния Красной армии, средством защиты свободного мира от советской тирании.

Даже ученых-ядерщиков и пацифистов тревожила советская угроза — причем настолько, что они задумывались о возможности превентивной ядерной войны. Британский философ и математик Бертран Рассел, настолько ярый сторонник мирного разрешения конфликтов, что во время Первой мировой войны даже оказался в тюрьме за свои взгляды, после Второй мировой войны писал: «Мир может спасти только одно, и я никогда не думал, что скажу это. В ближайшие два года Америка должна объявить войну России и создать всемирную империю с помощью атомной бомбы»[252]. Рассел выступил в Палате лордов с рассуждениями о том, что после следующей войны, которую он считал неизбежной, цивилизация возродится заново. (По его мнению, на это должно было уйти пятьсот лет.)[253]

Неудивительно, что Рассел и другие высказывали подобные мысли в тот период, когда все еще переживали травму войны. Сегодня человечество по-прежнему сталкивается с собственными потенциальными катастрофами[254], но уровень напряженности отличается от послевоенного периода.

Все понимали, что война может начаться без предупреждения — все участники холодной войны вступили во Вторую мировую войну в результате катастрофических и неожиданных нападений. В июне 1941 года началась операция «Барбаросса»: германские войска в нарушение германо-советского пакта о ненападении 1939 года неожиданно вторглись на территории Советского Союза. В декабре того же года японские самолеты столь же неожиданно совершили налет на американскую базу Перл-Харбор на Гавайях[255].

С 1946 по 1952 год бомба кардинальным образом изменила американское правительство. Ничего общего с правительством времен Перл-Харбора не осталось. Судьба мира оказалась в руках одного человека, о чем писал Гарри Уиллз. Всего за несколько лет была выработана новая политика и приняты новые законы, составившие доктрину Трумэна[256], Закон о национальной безопасности 1947 года и план Маршалла[257]. Эти законы стали основой новой политики национальной безопасности и по-новому определили внешнюю политику США. Сдерживание коммунизма стало главной задачей. В этот период были сформированы ЦРУ, НБА и Совет по национальной безопасности — все это происходило в рамках широкой реорганизации американского правительства с целью защиты государственных секретов, слежки за врагами и создания более глобализованной военной системы.

Хотя все эти перемены, учитывая состояние мира в тот период, вполне понятны, они шли вразрез с мнением ученых, стремившихся предотвратить третью мировую войну путем развития человеческого сознания. Конечно, этот подход отличался от того, что некоторые физики предлагали в конце 1945 и начале 1946 года: поделиться атомными секретами с Советским Союзом и тем самым ослабить напряженность. Этот шаг должен был развить доверие между странами и продемонстрировать добрую волю во имя сотрудничества ради предотвращения катастрофы. По современным меркам это было бы все равно что выдать военные секреты террористам. После войны подобное предложение казалось диким.

Перед президентом Трумэном встали не только практические, но и философские вопросы. Хотя Соединенные Штаты об этом не говорили, но атомных бомб в американских арсеналах было не много. Кроме того, не было надежных способов доставки их к местам бомбардировки.

Поэтому в течение ближайших лет Соединенные Штаты сосредоточили усилия на разработке систем доставки оружия армагеддона, если это будет необходимо. Официальное название этой сложной системы звучало так: Стратегическое авиационное командование (САК). САК стало частью военно-воздушных сил американской армии[258]. Задачей САК было, при необходимости, уничтожение с помощью ядерного оружия крупнейших городов Советского Союза, инфраструктуры и промышленных предприятий. Применение этого самого разрушительного в истории человечества оружия могло привести к гибели по меньшей мере десятков миллионов человек. Вот так меньше чем за два года мы перешли от обсуждения законодательства об избавлении мира от атомного оружия к одобрению планов «атомного блицкрига».

Можно подумать, что в такой важной для будущего человечества ситуации, как потенциальная глобальная ядерная война, соберутся короли-философы своего времени, которые призовут на помощь самых умных физиков, специалистов по этике и других ученых на беспрецедентный глобальный форум, где будут спокойно и мудро обсуждать, как справиться с угрозой самому существованию этого мира. Но тут вмешались реалии нормальной жизни и повседневных забот. Конечно, политика влияла на принятие решений, но были еще бюджетные соображения и соперничество между разными службами армии. Надо признать, что главным аргументом в пользу стратегии атомного блицкрига были бюджетные соображения. Такой шаг обошелся бы гораздо дешевле. Если загрузить самолеты атомными бомбами, то не придется покупать другое дорогое военное снаряжение, танки или пушки.

Конечно, в то время этот вопрос был чисто теоретическим, поскольку никакой информации о сокращении военных расходов не было. Президент Трумэн знал только одно: после окончания войны Соединенные Штаты не могут более финансировать армию на прежнем астрономическом уровне. Ему пришлось сократить расходы на 70 процентов, но при этом нужно было сохранить способность сражаться в третьей мировой войне, если возникнет такая необходимость (а многие считали, что она обязательно возникнет).

Принятие военной стратегии, в результате которой американской армии пришлось бы убить десятки, если не сотни миллионов гражданских лиц, многим не нравилось. И среди них были те, кому пришлось бы брать это убийство на себя — то есть военные.

В октябре 1949 года на слушаниях в Конгрессе доклада об атомном блице произошел так называемый бунт адмиралов. Военные высказали свое отношение к тому, что им придется выполнять всю грязную работу. Как пишет Эрик Шлоссер в книге «Командование и управление» (Command and Control, 2009): «Высокопоставленные адмиралы один за другим осуждали стратегию атомного блица, говоря, что бомбардировка советских городов не только бесполезна, но и аморальна». Адмирал Уильям «Бык» Халси, командовавший во время войны войсками в Южной части Тихого океана, человек, чьи соединения доставили самолеты подполковника Джеймса Дулиттла к берегам Японии для бомбардировок Токио в 1942 году, заявил: «Я не поддерживаю массовое убийство гражданских лиц». Адмирал Артур Рэдфорд, командовавший северной авианосной группой и заместитель командующего морскими операциями во время войны, сказал так: «Война на уничтожение может стать пирровой военной победой, бессмысленной в политическом и экономическом отношении». Вице-адмирал Ральф Офсти, который после войны побывал в сожженных японских городах, назвал атомный блиц «бессмысленным массовым убийством мужчин, женщин и детей». Эта идея, по его словам, была «безжалостной и варварской, полностью противоречащей американским ценностям».

Трудно сказать, в какой степени возражения флота основывались на морали. Возможно, адмиралы просто отстаивали собственные интересы в преддверии неизбежных урезаний бюджета. (Кстати, когда подводные лодки смогли нести ядерное оружие, возражения адмиралов поутихли.)

Выступления адмиралов поставили ключевой моральный вопрос, с которым мир борется и спустя несколько десятилетий: есть ли этичный способ ведения ядерной войны? Можно ли бомбить города и убивать гражданских лиц, сохраняя при этом американские ценности и ценности западного мира, которые обеспечивают моральное превосходство Запада перед «безбожными коммунистами»? По меркам того времени, Сталин был таким же злом, как и Гитлер. Он был безжалостен, и «красные» постепенно захватывали мир. Но если убить десятки миллионов гражданских лиц, чтобы предотвратить возможные преступления тоталитарной супердержавы, то не станет ли подобный поступок сам по себе проявлением зла?[259]Этическая дилемма осложнялась еще и тем, что стороне, которая претендовала на моральное превосходство, предстояло нанести смертельный удар первой [260].

Важно помнить, что сегодня мы знаем, как разрешилась ситуация в тот момент. Третья мировая война не началась, ядерного конфликта с Советским Союзом не случилось. Оценивать все произошедшее и принятые решения из безопасного будущего — это одно, принимать решения в реальном времени — совсем другое. Сегодня мы знаем многое из того, что в то время оставалось тайной.

США и другие государства заявляли, что на безжалостные действия Советского Союза следует отвечать столь же решительно[261]. К 1948 году у Трумэна уже возникли мелкие стычки с Советами в разных точках земного шара, и Советский Союз каждый раз уступал[262]. Но Сталин продолжал испытывать нервы Запада. Летом 1948 года он перекрыл все железнодорожные, автомобильные и водные пути в Западный Берлин, лишив США, Францию и Великобританию доступа в свои сектора разделенного города.

Это был первый кризис, поставивший чисто практические вопросы об использовании атомной бомбы. Трумэн разыграл ядерный блеф[263]. Стратегия получила название «эскалационное доминирование»[264]. Что если пригрозить Сталину атомной бомбардировкой Берлина, а он не отступит? Решатся ли Соединенные Штаты и их союзники напасть на Советский Союз и развязать Третью мировую войну? Удастся ли осуществить атомную бомбардировку? Найдутся ли самолеты? Сколько бомб в наличии? Какие цели выбрать? А если эти цели будут уничтожены, то будет ли достигнута окончательная цель?

Как будут восприняты подобные действия мировым общественным мнением? Если бы ядерный арсенал США обладал даже половиной мощи по собственным оценкам, от такого удара погибло бы огромное множество мужчин, женщин и детей[265]. Возможно, Западу удалось бы добиться цели, но очень дорогой ценой. Советы ни на кого физически не нападали — они просто перекрыли пути снабжения, и следующий шаг в геополитических шахматах был за Западом.

В этот момент Трумэн собрал большой совет для обсуждения ситуации. Такого никогда еще не было. Мнения разошлись. Военные в большинстве своем считали, что, если речь идет о войне, Соединенные Штаты должны использовать новое оружие так же, как раньше использовали обычное. Но другие, в том числе глава Комиссии по атомной энергии Дэвид Лилиенталь, советовали президенту ядерное оружие не использовать. Как пишут в книге «Победить в ядерной войне» Митио Каку и Дэниэл Аксельрод, военный министр Кеннет Клэйборн Ройял поддержал «ястребов»[266], заявив: «Мы потратили 98 процентов средств на атомную энергию на вооружение. И если мы не собираемся его использовать, эти расходы не имели смысла».

Среди собравшихся были сторонники стратегии, которая позже получила название сдерживания[267]. Чтобы сдерживание работало, другая сторона должна быть полностью уверена в том, что угрозы первой не беспочвенны, и оружие действительно будет применено против нее. А это означает, что любая нация, стремящаяся сдержать противника, не должна публично заявлять: «Это оружие ужасно, и мы никогда его не используем». Но именно это заявили Соединенные Штаты в 1945 году после окончания Второй мировой войны. Будут ли США готовы нанести удар по русским городам и уничтожить огромное множество людей, если Сталин назовет американские угрозы блефом? Если он распознает блеф и США действительно отступят, то возможности использовать ядерное оружие в качестве угрозы значительно сократятся — и ценность ядерного арсенала тоже. Такие вопросы мучили политиков в 1948 году.

Берлинский кризис так и не перерос в ядерный конфликт, потому что обеим сторонам удалось почти год балансировать на грани. Запад начал перебрасывать необходимые припасы в Западный Берлин по воздуху, чтобы жители не голодали и не мерзли. Сталин не сбивал гражданские самолеты. Блокада продлилась до мая 1949 года, но воздушный мост действовал еще несколько месяцев. К тому моменту, когда он прекратил существование, США и западные союзники перебросили в Западный Берлин полтора миллиона тонн угля, топлива и других необходимых продуктов. Было совершено около 200 тысяч полетов. В геополитических шахматах Сталин заманил противников на минное поле, но Западу удалось выйти из этой опасной ситуации, организовав воздушный мост. На заре ядерной эпохи, когда человечество только училось жить в условиях новой реальности, каждая ситуация, когда удавалось избежать катастрофы, становилась ценнейшим уроком. Если бы во время Берлинского кризиса началась третья мировая война, то применить атомное оружие могла бы только одна сторона. Если бы вы были американцем и со страхом наблюдали за ростом напряженности между супердержавами, то вас могло утешить только одно: ядерное оружие вам не угрожает, потому что им располагает только ваше правительство.

Пока ситуация не изменилась.

Берлинский кризис разрешился весной 1949 года, но напряженность сохранялась весь год. 1949 год можно назвать самым опасным годом холодной войны[268]. В этом году «красные китайцы» наконец-то одержали победу в долгой гражданской войне и установили контроль над материковым Китаем. Советский Союз — и без того самая большая (в географическом отношении) страна мира — добавила к списку идеологических союзников страну размером с Соединенные Штаты, на территории которой проживала четверть населения планеты. В том же году была создана организация Североатлантического договора — НАТО. Главная ее цель заключалась в выработке общей оборонительной стратегии стран, которые все еще восстанавливались после Второй мировой войны. Напряженность усилилась еще больше.

И в том же году Советы получили бомбу.

29 августа 1949 года Советский Союз провел испытание первой атомной бомбы в центральноазиатской пустыне. Это произошло на шестнадцать лет раньше, чем предсказывали западные ученые. Международный баланс сил изменился неожиданно. Теперь Соединенным Штатам нужно было беспокоиться о том, как бы атомные бомбы не упали на них. Океаны, которые издавна защищали Северную Америку, более не обеспечивали защиты. Американское государство никогда еще не сталкивалось с подобной опасностью.

Так закончился краткий период в начале ядерной эпохи, когда атомная энергия была сосредоточена в руках одной страны. Надо отметить, что, обладая монополией, Соединенные Штаты не использовали это преимущество для установления господства над миром, что весьма удивительно, учитывая историю человечества[269]. Возможно, это говорит нам о том, что в этическом смысле человечество все же достигло определенного прогресса — «продвинулось к величию». Но, может быть, как указывал Бертран Рассел[270], это была единичная победа в бесконечной борьбе. Первый раунд показал этический и эволюционный рост человечества, потому что Соединенные Штаты не стали бомбить Советский Союз, хотя были единственной страной, имеющей атомную бомбу[271]. Но теперь атомное оружие было у двух стран.

И когда это произошло, у «ястребов» появился дополнительный аргумент в пользу того, чтобы начать превентивную ядерную войну — и как можно быстрее.

Мы знаем, что обе стороны — а теперь и другие страны — с того времени живут с ядерным оружием. Объявление России о наличии у нее атомной бомбы стало концом эпохи, которую госсекретарь США называл флеш-роялем. Естественно, встал вопрос о том, что делать дальше. Даже самые трезвые и гуманистически настроенные ученые пытались понять, не качнулся ли маятник в сторону превентивного удара по Советскому Союзу. В книге «Дилемма заключенного» (Prisoner’s Dilemma, 1992) Уильям Паундстоун цитирует письмо Уильяма Голдена, одного из научных советников президента Трумэна. Голден пытался рационально осознать эту беспрецедентную цивилизационную проблему. Как воспринял бы геополитическую ситуацию марсианин (то есть сторонний наблюдатель)?

«Возникает вопрос немедленного использования или угрозы использования нашего вооружения. Давайте не будем обманываться — чтобы заключить международное соглашение по контролю над вооружениями с Россией, нам нужно его использовать. Последствия были бы ужасны, несмотря на то что, как мне кажется, у русских так мало атомных бомб, что, даже если они смогли бы доставить их к цели, ущерб для США был бы незначительным или его не было вовсе[272]. Теоретически нам следует выдвинуть ультиматум и использовать бомбы против России немедленно. Со временем мы неизбежно потеряем преимущество. И это так, вне зависимости от того, с какой скоростью мы будем создавать новое оружие и насколько более мощным оно будет. Как только Россия сможет сбросить атомные бомбы на наши города, то сколь бы неэффективными они ни были и сколь бы мало их ни было, она сможет нанести нам колоссальный ущерб. То, что мы сможем ответить стократно и стереть с лица земли каждого русского, не восстановит этого ущерба. Так что, сколь бы аморальным ни казался этот шаг, сторонник наблюдатель с Марса посоветовал бы нам нанести удар немедленно».

Впрочем, дальше Голден пишет, что ни Соединенные Штаты, ни Запад не пойдут на осуществление такого плана, потому что общество никогда его не поддержит. Прав ли был Голден в оценке общественной поддержки превентивной ядерной войны или нет, интересно подумать, что означала бы его правота. Очень хочется видеть в этом признаки этических эволюционных сдвигов. Разве общество начала бронзового века задумалось бы над подобным вопросом хоть на минуту?[273]

То есть, если можно сказать, что мы как-то изменили древние стандарты поведения с учетом силы атомного оружия, у нас все же сохранились другие шаблоны, которые всегда имели логический военный смысл, но теперь в значительной степени повышали вероятность того, что мы поубиваем друг друга. Что бы вы сделали на месте Соединенных Штатов, если бы узнали, что ваша монополия только что рухнула? Традиционная политика потребовала бы восстановления технологического превосходства или доминирования. Вы продолжили бы изобретать и совершенствовать оружие и создали бы следующую систему. Менее всего вам хотелось бы рисковать отставанием от другой стороны, которое могло грозить гибелью.

Но если вы еще не поняли до конца, как справляться с силой недавно созданного оружия, то разумно ли будет создавать более мощное?

Когда в октябре 1949 года Советский Союз успешно испытал первую атомную бомбу, Трумэн обратился за помощью к физикам, в том числе и к Роберту Оппенгеймеру[274]. Президент хотел понять, следует ли создавать следующее поколение супербомб (сегодня мы называем это оружие термоядерным, а в те времена оно получило приставку «супер»). Он хотел знать, следует ли Соединенным Штатам разрабатывать оружие следующего уровня и каковы шансы на успех, если такие работы начнутся[275]. А если ответное оружие изобретут, то поможет ли это решить возникшие проблемы? Физики ответили, что создавать новое оружие не следует. Водородная бомба, если она будет создана, окажется в тысячи раз более мощной, чем те, что уничтожили Хиросиму и Нагасаки[276]. Человечеству не нужно иметь дело с такой силой, потому что оно вряд ли сможет с ней справиться.

«Мы считаем, что создавать супербомбу не следует никогда, — писали физики. — Человечеству гораздо лучше не видеть разрушительной силы подобного оружия, пока не изменится мировой общественный климат». (То есть «пока мы не станем более цивилизованными»?)

Мысль, что мы не должны создавать более мощное оружие, идет вразрез с традиционным человеческим поведением, и это говорит нам о совершенно новой дилемме, которая встала перед нашим видом. Должно ли человечество, столкнувшись с потенциальной возможностью самоуничтожения, отказаться от разработок нового вооружения?[277]Это означало бы полный отказ от попыток открыть нечто более мощное и смертоносное, чем уже имеющееся оружие. Но как цивилизация может перекрыть поток подобной информации? И кто наделен правом принимать такое решение?

Оппенгеймер и его единомышленники оценили успешность цивилизационного эксперимента «обретения величия» за пять лет после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, и результаты оказались неутешительными, чтобы еще больше повышать мощность оружия. Мир уже уподобился бездумному малышу, играющему с пистолетом, а теперь его спрашивали, не хочет ли он сменить пистолет на автомат.

Ученые постоянно говорили, что человечеству представился шанс нарушить шаблоны прошлого ради собственного выживания. «В решимости отказа от создания супербомбы, — писали физики, — мы видим уникальную возможность как-то ограничить тотальность войн. Тем самым мы снимем страх и пробудим надежды человечества».

Энрико Ферми и еще один физик предсказывали еще более апокалиптические последствия. Они полагали, что такое оружие может вызвать колоссальные природные катастрофы:

«Решение по сосредоточению всех усилий на создании «супербомбы», по нашему мнению, неотделимо от соображений национальной политики. Супербомба даст преимущество, лишь когда высвобождаемая энергия будет в 100–1000 раз больше, чем у обычной атомной бомбы. В результате зона разрушений расширится со 150 до 1000 квадратных миль или больше.

Следовательно, подобное оружие выходит за рамки любой военной необходимости и переходит в категорию колоссальных природных катастроф. По самой своей природе это оружие невозможно ограничить военной целью. Практическое его воздействие будет равно геноциду. Совершенно понятно, что использование такого оружия невозможно оправдать никакими этическими соображениями, которые сохранили бы человеческую индивидуальность и достоинство, даже если он окажется жителем вражеской страны. Нам очевидно, что именно так подумают люди из других стран. Использование такого оружия поставит Соединенные Штаты в тяжелое моральное положение относительно народов мира. Любая послевоенная ситуация после применения подобного оружия создаст неразрешимые проблемы для многих поколений. Столь бесчеловечное применение силы не приведет к желаемому миру. Послевоенные проблемы значительно превзойдут те, какие мы попытаемся решить подобным образом».

Те, кто воспринимал супероружие в более позитивном свете, часто считали, что ученые живут в мире фантазий. Но Дэвид Лилиенталь из Комиссии по атомной энергии (он выступал против использования атомных бомб в ходе Берлинского кризиса) писал в дневнике, что правительство не склонно прислушиваться к мнению физиков. «Больше более мощных бомб… Трудно представить, куда это нас заведет. Мы продолжаем твердить, что другого выхода нет. Но нам следовало бы сказать, что мы недостаточно умны, чтобы увидеть другой выход».

Но Трумэн, как обычно, прислушивался ко многим мнениям, не только к мнению своих научных советников. В дневнике Дэвид Лилиенталь записал замечание сенатора Брайана Макмагона. Сенатор говорил о реакции американцев, когда те узнают, что у коммунистических супердержав есть водородная бомба, а у Соединенных Штатов нет: «Почему бы нам не повесить на фонаре президента, который не позволил разрабатывать водородную бомбу, если у русских она есть, а у нас нет?»

Трудно не поразиться глубине интеллектуальной пропасти между людьми, которые создавали это супероружие, и теми, кто принимал решение о его использовании. Но даже если избранные представители были более компетентны для такого выбора, чем электорат, общественное мнение все же обладало силой — а понравится ли нам, если подобные решения будут принимать средние Джо и Джейн?[278]

В январе 1950 года после изучения доклада Оппенгеймера и других ученых, в котором президента призывали не создавать супербомбу, Трумэн решил иначе.

Причины были просты: раз русские собираются такую бомбу сделать, значит, она должна быть и у нас. Даже если аргументы Оппенгеймера о том, что более мощное оружие не понадобится (то есть государство может использовать атомные бомбы против водородных бомб противника), справедливы[279], то президент, которому нужно было сохранить власть, не мог пренебрегать психологическим воздействием принятого решения на американский народ.

Чтобы понять, насколько необычным был бы любой другой выбор, попробуйте представить человечество, которое отказывается от исследований и создания более мощных систем вооружения. Несомненно, сверхпацифистские группы планеты могли бы на это пойти, но, думая о самых мощных государствах, трудно представить, чтобы кто-то из них сказал: «Да, мы знаем, что у наших глобальных противников и конкурентов есть значительно более мощное оружие, чем у нас, но нас устраивает то, что уже есть. Нам не нужно более мощное оружие».

Обрести величие нелегко.

Человечеству не повезло. Цивилизационный эксперимент начался в очень напряженный момент. Если бы ядерное оружие было изобретено в более мирное время, а не в самый тяжелый год самой тяжелой войны в человеческой истории (за которым последовали десятилетия экзистенциального тупика — холодной войны), эволюция этого великого эксперимента могла бы пойти иначе. Но через полгода после принятия решения о разработке супербомбы Соединенные Штаты оказались втянутыми в наземную войну в Азии с коммунистической страной, которую поддерживали Советы. Впервые в истории государство, располагавшее ядерным оружием, вступило в войну — причем против страны, союзник которой только что успешно испытал собственную атомную бомбу.

В 1930‑е годы «изоляционистская» американская республика располагала лишь небольшой добровольной армией, которая избегала «иностранных хитросплетений»[280]. В начале 1950‑х годов появился мировой колосс. Несколько серьезных законов, доктрин и политических сдвигов полностью переориентировали внешнюю и военную политику Америки, и она стала какой угодно, только не изоляционистской[281].

В апреле 1950 года Трумэну представили один из самых важных документов того периода, директиву NSC‑68[282]. В ней цели Соединенных Штатов излагались в терминах поистине апокалиптических. «Перед нами стоят проблемы исключительной важности, — говорилось в документе, — которые грозят уничтожить не только республику, но и саму цивилизацию». Политические рекомендации документа были просто фантастическими, и среди них была рекомендация продолжить работы над водородной бомбой. Кроме того, предлагалось в три раза увеличить расходы на неядерную национальную оборону[283].

Параграф за параграфом новая директива раскрывала пробелы в оборонительной стратегии США, которая основывалась на страхе перед атомным оружием. Если атомные угрозы не достигнут желаемого результата, Соединенным Штатам придется либо провести ядерную бомбардировку другой страны и убить миллионы людей, либо отступить. Авторы документа указывали, что эту тонкую линию легко перейти. Готовы ли Соединенные Штаты использовать ядерное оружие против государства, которое вступило в вооруженный конфликт с соседним? Союзников это тоже беспокоило, потому что они начали думать, что США, почувствовав угрозу своей безопасности, готовы использовать атомное оружие и убить миллионы неамериканских гражданских лиц, но ради защиты союзных государств на такой шаг не пойдут.

«Главный риск заключается в отсутствии выбора: либо капитулировать, либо начать глобальную войну», — говорилось в документе. Другими словами, у лидеров и стратегов не будет выбора: либо ядерная война, либо поражение. Поэтому директива предлагала значительно увеличить расходы на обычное вооружение, танки, самолеты, корабли — но при этом не сокращать расходы на ядерное оружие. Столь значительное увеличение расходов делало принятие подобной директивы маловероятной. Она была слишком грандиозной и слишком дорогой. Если бы не общая напряженность, то директива NSC‑68 не была бы принята. Но тут началась Корейская война. Человечество никогда еще не было ближе к третьей мировой войне. И теперь уже утроение военных расходов не казалось недопустимой роскошью.

В июне 1950 года армия Северной Кореи вторглась на территорию Южной Кореи. Вопрос о том, как вести войну в ядерную эпоху, перестал быть чисто теоретическим. Трудно понять, как жить с новым сверхмощным оружием в мирное время. Совершенно иная проблема встает в военное время, когда соблазн, страх и неопределенность оказывают сильнейшее влияние на принятие решений. Когда солдаты твоей армии погибают, хочется использовать все, чем располагает страна, лишь бы это прекратить. Но в такой ситуации на кону стоят репутации — и сторонников, и противников бомбы.

Если мог возникнуть конфликт, который искушал бы президента использовать атомное оружие, то Корейская война подходила для этого как нельзя лучше. Как в начале конфликта, когда американские и союзные войска оказались прямо на поле боя, так и на более поздних этапах, когда идея использовать атомные бомбы, чтобы положить конец затяжной окопной войне в стиле Первой мировой, соблазн использовать оружие, которое переломило бы ход событий, был очень велик. В конце концов, люди погибали в Корее каждый день. Война началась как потасовка в баре: северокорейская коммунистическая армия пересекла северную границу и отбросила южнокорейскую армию к океану. Все произошло очень быстро, и вскоре Южной Корее уже грозило поражение. За несколько дней Соединенные Штаты отправили войска на помощь Южной Корее[284].

Объединенная армия США и ООН под командованием легендарного генерала Второй мировой Дугласа Макартура высадилась в тылу северокорейской армии в Инчхоне. На это мгновенно отреагировал Китай, который неофициально отправил в Корею массу своих «добровольцев».

В этот момент стало очевидно: чтобы Корейская война не превратилась в третью мировую, все крупные державы должны создать правдоподобное отрицание, чтобы никто не решил, что это и есть третья мировая война.

Некоторые считают, что война в Корее и без ядерного оружия могла превратиться в третью мировую войну. Но Иосиф Сталин в Советском Союзе, Мао в красном Китае и Гарри Трумэн в Соединенных Штатах продолжали утверждать, что воздушные удары, десантные морские операции и миллионы солдат, стреляющих друг в друга, — это вовсе не «война».

Когда начались военные действия — самые серьезные со времен Второй мировой войны, — журналист спросил американского президента: «Президент Трумэн, это война? Мы ведем войну?». «Нет, мы войну не ведем», — ответил Трумэн. «Тогда что же это? Это действия по наведению порядка?» — настаивал репортер. «Да, — ответил президент. — Именно так!» И с того времени все стало называться «действиями по наведению порядка»: в войне ядерное оружие использовать можно, в полицейских действиях по наведению порядка — нельзя.

(Кроме того, если ситуация в Корее не являлась «войной», Трумэну не нужно было согласие Конгресса на военные действия.)[285]

Причину, по которой Корейская война стала важной проверкой того, как великие державы могут вести войну, не прибегая к ядерному оружию, объясняет историк Джон Льюис Гэддис: «Быстро установилось правило, что ни Соединенные Штаты, ни Советский Союз не нападают друг на друга и не используют все доступные средства. Каждая сторона старается ограничить подобные столкновения теми театрами боевых действий, на которых они возникли. Подобная практика молчаливого сотрудничества заклятых противников вряд ли возникла бы, если бы у обеих сторон не было ядерного оружия».

В рамках адаптации к войне нужно было прояснить сферы авторитета и власти гражданских и военных лидеров. В какой-то момент Трумэн чуть было не привел страну к конституционному кризису, отстранив от командования Дугласа Макартура. Генерала Макартура обвинили в неповиновении приказу, когда он выразил несогласие с тем, что президент вмешивается в самые мелкие военные вопросы[286]. Но Трумэна волновала не только война в Корее — он изо всех сил старался ограничить применение силы, чтобы ситуация не вышла из-под контроля и не переросла в третью мировую войну.

С такой позицией не мог согласиться генерал авиации Кёртис Лемей. Его точку зрения разделяли многие генералы, особенно ветераны Первой и Второй мировых войн — те, кто считал самым пагубным в современной войне ее продолжительность. Поскольку потери росли с каждым днем, любые действия по сокращению продолжительности войны были гуманитарными по самой своей природе — даже если для этого нужно было прибегнуть к колоссальному насилию в очень короткое время. Лемей предлагал выпустить тяжелые бомбардировщики, как это было сделано в Японии во время Второй мировой войны. Когда война закончилась, он утверждал, что подобные действия были более гуманными, чем другие подходы. Такая философия/логика стратегических бомбардировок, сколь бы противоречивой она ни казалась, была вполне объяснимой: в 1950–1951 годах в США появился новый бомбардировщик, который мог бы доставить атомные бомбы к целям на территории Советского Союза, B‑36 «Миротворец».

Ни одна из сторон: ни сторонники Трумэна, которые не хотели ядерной войны, ни энтузиасты «тотальной войны», такие как генерал Кёртис Лемей, — не могли одержать убедительную победу. К середине 1951 года обе стороны оказались за столом переговоров и заключили сделку — сторонники Трумэна сочли это своей победой. «Ястребы» же считали, что переговоры затянулись на два долгих года, и все это время солдаты и гражданские лица погибали с обеих сторон.

И все же последнее слово осталось за сторонниками Трумэна. Они убедили всех, что сочетание дипломатических и военных усилий позволит избежать третьей мировой войны. И это было сильным аргументом.

В октябре 1952 года в ядерную игру вступил третий игрок: первую атомную бомбу взорвала Великобритания. Все понимали, что британцы будут не последними членами «ядерного клуба». В последующие годы стало ясно, что человечеству удается управлять миром, в котором присутствует десять, пятнадцать и даже двадцать ядерных держав.

Но как только все стали привыкать к миру со множеством ядерных держав, мощность оружия снова совершила скачок.

Не прошло и месяца с момента английского взрыва, как Соединенные Штаты продемонстрировали миру, что страна обладает технологиями и производственными мощностями для создания термоядерного оружия, «супербомбы» — водородной бомбы. Бомба была взорвана за пару дней до президентских выборов 1952 года. Мощь ее — даже для мира, который уже привык к атомным грибам, — стала настоящим сдвигом парадигмы.

Бомбу взорвали на острове в Тихом океане. При взрыве возник огненный шар диаметром более трех миль. В нем проскакивали молнии. Образовавшаяся воронка была более 6000 футов в диаметре и более 150 футов глубиной. Супербомба была в 400–500 раз мощнее любой бомбы, сброшенной на Японию во время Второй мировой войны.

Но поразительная мощь новой бомбы породила новые проблемы. Термоядерное оружие оказалось настолько мощным, что использовать его в качестве средства сдерживания было невозможно: чем мощнее были бомбы, тем сильнее была уверенность противника в том, что они будут применены в реальной войне. В газете «Правда» Иосиф Сталин заявил, что общественное мнение и движение борцов за мир во всем мире будут сдерживать правительства — никто не собирается использовать мультимегатонные бомбы, потому что общественное мнение этого не допустит[287]. Но если вы — военный и хотите иметь возможность использовать такое оружие или если вы интеллектуал и политический советник президента и хотите, чтобы сдерживание оставалось эффективным, вам нужно найти способ обойти дилемму применения слишком мощного ядерного оружия.

И способ ее обхода заключался в производстве более мелких ядерных бомб[288]. «Тактическое» ядерное вооружение — это бомбы достаточно небольшие, чтобы их можно было использовать в ситуациях, способных перерасти в полномасштабную войну. Примерами этого могут служить ядерные артиллерийские снаряды, выпускаемые из пушек, или ядерные мины. Одна из разновидностей подобного оружия была разработана для стрельбы из безоткатного орудия типа базуки[289]. В их разработке участвовал Дж. Роберт Оппенгеймер. Позже он говорил, что искренне заблуждался, считая, что разряжает ситуацию, потому что эти орудия были хотя бы поменьше.

Несмотря на надежды Оппенгеймера, что мелкое оружие лучше того, которое он называл «самым чертовским из всего, что видел» (он имел в виду план воздушной войны 1951 года, согласно которому за очень короткое время на Советский Союз должны были быть сброшены пятьсот атомных бомб), тактическое ядерное оружие открывало путь к стремительной эскалации конфликта и переходу к большим бомбам, которые, как надеялся Оппенгеймер, не будут применены никогда. Возникало искушение использовать оба вида вооружений, не ограничившись только одним.

Скорость, с какой все это происходило, заставляла порой думать, что технологический поезд вырвался из-под контроля и человечество несется к неизбежной катастрофе. Будет справедливо спросить, какое из достижений 1952 года потенциально было самым дестабилизирующим. Увеличение количества ядерного оружия? Рост количества стран, получивших атомную бомбу? Изобретение водородной бомбы и колоссальный рост разрушительной способности нового оружия? Или начало революции, которую сегодня мы называем тактическими ядерными вооружениями?[290]

В конце 1950‑х годов также произошло множество перемен. Трумэна сменил президент-республиканец (и бывший генерал) Дуайт Дэвид Эйзенхауэр. Сталин умер, и его место занял Никита Хрущев. В Америке началась истерия, связанная с «красной угрозой» — антикоммунизм достиг невиданного уровня паранойи[291]. Все это никак не облегчило взаимодействие между ядерными противниками. Технологии продолжали развиваться. Ключевым средством доставки ядерных зарядов стали ракеты, и это в очередной раз изменило концепцию ядерной войны. С появлением ракет появилась идея «нажатия на кнопку» и автоматического начала атомной войны[292].

Снова активизировалось движение за уничтожение ядерного оружия. Звучали призывы к изменению привычных шаблонов поведения и «обретению величия»[293].

Но и интеллектуальный контрапункт призывов к беспрецедентным переменам в человеческом поведении также достиг пика в 1950‑е годы. Те, кто не верил в способность человечества измениться в необходимой степени, заявляли, что разумнее будет искать способы управлять опасностью. Нужна стратегия эффективного укрощения ядерного тигра. Сторонники такой точки зрения сформировали альтернативную интеллектуальную школу в противовес нереалистической позиции «поэтов», подобных Оппенгеймеру. Со временем многие из них сделали карьеру в оборонных аналитических центрах, анализирующих все аспекты ядерной войны. Идея привлечения самых разумных людей к поиску возможных решений серьезных проблем или хотя бы долгосрочных механизмов сдерживания казалась весьма полезной[294].

В лучшем случае некоторые из тех, кого со временем стали называть «оборонными интеллектуалами», были гениями. Среди них был и Джон фон Нейман, которого называли одним из самых умных людей ХХ века[295]. Список его достижений поражает воображение. Он сыграл важнейшую роль в развитии вычислительной техники и физики, был внештатным консультантом Манхэттенского проекта[296]. С раннего детства было ясно, что он — выдающийся человек.

Уильям Паундстоун описывает фон Неймана в книге «Дилемма заключенного» так: «С детства фон Нейман обладал фотографической памятью. В возрасте шести лет он мог болтать с отцом на древнегреческом. Родители фон Неймана иногда развлекали гостей, демонстрируя, как Джонни запоминает телефонную книгу. Гость случайным образом выбирал страницу и колонку. Джонни несколько раз просматривал колонку, возвращал книгу гостю и отвечал на любые вопросы (кому принадлежит такой-то и такой-то номер?) или просто повторял имена, адреса и телефоны в точном порядке».

Недоброжелатели утверждают, что такие люди, несмотря на свои блестящие способности, в сфере эмоциональной, человеческой более похожи на машины. Их не тревожит ядерная война и миллионы погибших. Это люди типа Спока из «Звездного пути»: они могут логично и математически обосновать планы, осуществление которых приведет к армагеддону. Фред Каплан написал о таких людях книгу и назвал ее «Волшебники Армагеддона» (The Wizards of Armageddon, 1983).

Фон Нейман изобрел то, что сегодня называется теорией игр[297]. Он сам любил игры, особенно покер. Его увлекал сам механизм игры. Как пишет Паундстоун: «Для фон Неймана «игра» — это конфликтная ситуация, в которой человек должен делать выбор, зная, что и другие участники тоже делают выбор, и результат конфликта будет определяться сделанным выбором. Некоторые игры просты. Другие заставляют погружаться в порочный круг предположений, которые трудно анализировать. Фон Нейман полагал, что всегда существует рациональный способ игры, особенно той, что связана с блефом и предположениями. Это один из фундаментальных вопросов теории игр».

В 1950‑е годы фон Нейман уже работал с другими блестящими мыслителями мира в «Рэнд Корпорейшн». Они прилагали серьезные усилия к изучению «игры», от которой зависела судьба цивилизации, пытались разработать теорию, как устроены геополитические шахматы или атомный покер, какие шаги и в каких ситуациях имеют смысл. Они анализировали каждый шаг и возможный ответ противника, каждую переменную, которая могла сыграть свою роль.

Видные военные, такие как Кёртис Лемей, утверждали, что, как только политические лидеры развяжут войну, военное командование должно запустить в действие ядерный план, и сотни бомб должны обрушиться на противника. Игра будет кончена. Некоторые гражданские оборонные интеллектуалы, анализировавшие «игру», считали, что после начала войны игра вовсе не закончена и разница между десятками миллионов погибших и сотнями миллионов заключена в том, как эта игра будет разыгрываться.

Так, например, еще один «волшебник Армагеддона» Бернард Броди, один из отцов‑основателей ядерной военной стратегии, возражал против плана военных разбомбить все вокруг. Он считал, что людская сила противника ценнее в качестве заложников, чем трупов. План же Лемея мгновенно привел бы к гибели миллионов человек. Броди хотел сохранить гибкость даже после атомной бомбардировки. Фред Каплан пишет: «Броди считал, что капитуляция Японии в Тихоокеанской войне была связана не с атомными бомбами, упавшими на Хиросиму и Нагасаки, но с угрозой дальнейших бомбардировок, если японцы не сдадутся».

Перефразируя слова Броди, Каплан пишет: «Так и Советы могли бы перестать сражаться после нескольких тяжелых ударов, поняв, что, если они не остановятся, их города станут следующими целями. Если же мы разбомбим их города с самого начала войны, торговаться будет не с кем. Убитые заложники ценности не представляют. Кроме того, в такой ситуации Советы ничто не остановило бы от ответной бомбардировки американских городов. Вряд ли такой исход был бы в интересах американской безопасности».

Перед нами сочетание бесстрастной логики и своеобразной (особенно в сравнении с планом атомного блица, предложенного военными) человечности[298].

Мудрецы армагеддона пытались найти способы использования человеческого интеллекта для того, чтобы человечество не уничтожило себя собственным оружием. Но они столкнулись с той же проблемой, что и те, кто хотел видеть человечество полностью отказавшимся от войны. Все дело было в стремительности перемен. Все развивалось так быстро, что стоило тебе подумать, что имеешь дело с атомным покером на одном столе, как кто-то брал и добавлял второй. А потом третий. Парадигма постоянно менялась, сложность игры и количество переменных безмерно возрастали.

Супердержавы пытались нормализовать отношения и устранить пугающий элемент, но каждое ослабление напряженности сталкивалось с новыми проблемами. Специалист по ядерному вооружению Джозеф Чиринчоне так описывает развитие военных технологий за десять лет с 1950 по 1960 год:

«Хотя программа «Мирный атом»[299]предлагала развивать ядерные технологии в мирных целях, американские военные вооружали армию тысячами ядерных зарядов, создавая из них глубинные бомбы, торпеды, мины, артиллерийские снаряды и даже базуки. Такое пехотное орудие, получившее название «Дэви Крокетт», могло отправлять ядерную боеголовку на полмили.

И Соединенные Штаты, и Советский Союз разрабатывали стратегии ведения и победы в ядерной войне. Они создавали огромные ядерные комплексы, начали использовать межконтинентальные ракеты и подводные лодки с баллистическими ракетами. Отсутствие международного контроля и гонка за численным, а потом и качественным ядерным превосходством привели к тому, что американский ядерный арсенал с 400 зарядов в 1950 году вырос к 1960 году до 20 000. Советский арсенал в 1950 году составлял три боеголовки, а в 1960 году — 1600. Соединенные Штаты опережали противника, но в то же время и боялись».

Не нужно было быть гением, чтобы понять, что если трудно было контролировать малое количество ядерных зарядов, то теперь, когда их количество так стремительно выросло, задача эта стала еще тяжелее.

К президентским выборам 1960 года атомная эпоха насчитывала уже пятнадцать лет. Можно подумать, что американские избиратели были озабочены только тем, чтобы отвести от себя дамоклов меч. Процветание и само выживание всего мира зависело от этого. Но в любой системе, где человеку позволено делать выбор, он ведет себя совсем не так[300].

Ядерная проблема, несомненно, была одним из факторов, повлиявших на решение электората. Избирателям предстояло выбрать «самого опасного человека в истории человечества». Но они думали не только об этом. Им хватало повседневных проблем: внутренняя политика, налоги, симпатии к определенным политическим партиям. Сколь бы поверхностным это ни казалось в момент определения, кому вручить самую ужасающую силу в глобальной истории, личная харизма тоже влияла на решение избирателей. С точки зрения стороннего наблюдателя (все того же марсианина), это должно было казаться очень странным. В атомном покере на нескольких столах при столь высоких ставках люди выбирают парня с самой красивой прической?[301]

В 1960 году выиграл более физически привлекательный кандидат[302]. И это притом, что он был не таким опытным, как его соперник, Ричард Никсон, и слишком молодым по президентским меркам. Джон Кеннеди был избран президентом США в сорок три года и стал самым молодым президентом в истории Белого дома[303].

После двух президентских сроков семидесятилетний Дуайт Эйзенхауэр, пятизвездный генерал, командовавший высадкой союзников в Нормандии, главнокомандующий союзными войсками в Европе в годы Второй мировой войны, передал ядерные коды своему преемнику, которого злопыхатели считали обычным богатым плейбоем, парнем, который, как Фрэнк Синатра, любил развлекаться с девочками и считался политическим и интеллектуальным легковесом — сущим мальчишкой.

Советский лидер Никита Хрущев желал Кеннеди победы. Противник Кеннеди Ричард Никсон был вице-президентом у Эйзенхауэра и считался ярым антикоммунистом. Но ни один президент не начинает свою жизнь в Белом доме с чистого листа, и Кеннеди унаследовал проекты и планы, начатые прежней администрацией.

Один из таких планов был подготовлен ЦРУ — план вторжения на коммунистическую Кубу при поддержке кубинской эмиграции. Планировалось свергнуть Фиделя Кастро, но ему удалось остановить вторжение и убить или захватить в плен поддержанных Америкой бойцов. То, что произошло в заливе Свиней, глубоко повлияло на Кеннеди. На совещаниях он порой замирал, уставившись в одну точку, и бормотал: «Как я мог быть таким глупцом?»

Биограф Кеннеди, Роберт Даллек, пишет:

«Как я мог быть таким глупцом?» — спрашивал он. На самом деле он не понимал, как мог быть таким легковерным. Его удивляло то, что он не задал более жестких вопросов и позволил так называемой коллективной мудрости опытных специалистов в области национальной безопасности убедить его действовать. Позже он говорил советнику Артуру Шлезингеру, что «военные и разведчики обладают тайным навыком, недоступным простым смертным». Опыт научил его «никогда не полагаться на экспертов». Журналисту Бену Брэдли он говорил: «Первый совет, который я дам своему преемнику — следить за генералами и не считать, что их мнения в военных вопросах ценны только потому, что эти люди — военные».

Если это можно назвать уроком, то для Кеннеди он был очень ценным. Этот урок помог ему предотвратить ядерный холокост, хотя и привел в ярость Советы, которые всегда поддерживали Кастро и его правительство. Это еще более осложнило отношения между молодым президентом и его величественными, зрелыми (а в некоторых случаях и легендарными) советниками и военными.

Расплата за попытку переворота произошла в 1961 году на саммите в Вене. Здесь хитрый шестидесятисемилетний советский лидер, человек, родившийся в крестьянской семье, не получивший формального образования, долгое время работавший с Иосифом Сталиным, сумевший подняться до самых высот и возглавивший Советский Союз, встретился с богатым сорокачетырехлетним выпускником Гарварда, светским львом из Массачусетса. И чуть было не сожрал его заживо. Рассказывая об этой встрече Джеймсу Рестону из New York Times, Кеннеди говорил, что саммит стал самым трудным в его жизни. «Он чуть дух из меня не вышиб. Я страшно боялся, что он сочтет меня неопытным и не имеющим чутья. Пока мы не избавимся от этих представлений, нам ничего от него не добиться».

Но, как пишут в книге «Тайны холодной войны Кремля» (Inside Kremlin’s Cold War: from Stalin to Khrushchev, 1997) Владислав Зубок и Константин Плешаков, эта личная встреча изменила представления Хрущева об американском президенте и о том, что с ним можно обсуждать и о чем договариваться. Советский лидер надеялся наладить отношения, но вместо этого после неудачной встречи с Кеннеди сказал своим советникам, что слабого американского лидера следует использовать. Нельзя упускать такую отличную возможность, даже в ядерном мире.

Но, как полагал Кеннеди, когда ни одна из сторон не хочет войны, она может начаться только из-за недооценки кого-то из противников. Хрущев поверил, что Кеннеди слаб.

После саммита в Вене напряженность возросла. Обе стороны продолжили ядерные испытания[304]. В этот период Советский Союз испытал самую большую бомбу в истории человечества — «Царь-бомбу». Соединенные Штаты компенсировали отсутствие подобной по размерам бомбы количеством более мелких. За один месяц 1962 года они провели девяносто восемь ядерных испытаний[305].

В том же году произошло событие, которое по праву можно назвать игрой с очень высокими ставками[306]. Хрущев решил множество своих проблем одним ударом: он начал тайно размещать ядерное оружие на Кубе. Во многих отношениях это была блестящая идея, но она целиком зависела от очень тонкого момента: Советам нужно было разместить ракеты с ядерными боеголовками на Кубе и активировать их, прежде чем об этом узнают Соединенные Штаты. Если бы американцы узнали об этих работах, то просто разбомбили бы незаконченные пусковые установки или вторглись на остров, и весь план бы мгновенно рухнул. Если же ракеты удастся установить успешно, то в ответ на любые действия Соединенных Штатов можно было нанести ядерный удар по американским городам[307]. Неужели Хрущева привлекала подобная игра, когда речь шла о глобальной термоядерной войне?

Утром 16 октября 1962 года советники Кеннеди принесли ему фотографии строительства пусковых ракетных шахт на Кубе. Соединенные Штаты уже заметили подозрительно активную разгрузку советских кораблей, и Кеннеди задал Советам вопрос, что происходит. Его заверили, что ничего не происходит, но фотографии, сделанные с самолета-шпиона U‑2, подтвердили его худшие опасения. Советники из ЦРУ считали, что в 90 милях от побережья США уже на следующей неделе появятся оперативные ядерные ракеты.

Все сводилось к функциональности советских ракет на Кубе. Но слишком многое было неизвестно, и тревожные вопросы возникали один за другим. Будут ли эти ракеты готовы к запуску? Нет ли других пусковых установок на Кубе, которые еще не обнаружены? Есть ли на острове ядерные боеголовки? Если есть, то сколько? Планирует ли Советский Союз доставить на Кубу новые ракеты?

После изучения фотографий строительных площадок на Кубе президент Кеннеди 16 октября созвал совещание, получившее название EXCOMM (The Executive Committee of the National Security Council). В нем принимали участие советники по национальной безопасности, а также видные специалисты, мнение которых Кеннеди хотел услышать. Среди участников совещания был и генеральный прокурор, младший брат президента Роберт Кеннеди.

Участники, за исключением брата президента, не знали, что Кеннеди решил записать это совещание[308].

В какой-то момент Кеннеди напомнил всем, что они обсуждают возможность ядерного удара по американским городам, в результате чего может погибнуть от восьмидесяти до ста миллионов человек[309]. Были ли в истории человечества более важные переговоры и обсуждения?

Сегодня мы знаем, как разворачивались события. И трудно не поразиться способности президента Кеннеди сдерживать самых воинственных своих советников, и гражданских, и военных[310]. С момента изобретения ядерного оружия американские военные агрессивно призывали к его использованию[311]. Если бы Трумэн прислушался к ним, то атомные бомбы были бы использованы во время Берлинского кризиса и Корейской войны. Ястребы не раз призывали Эйзенхауэра применить водородную бомбу. На совещании Кеннеди принял решение не атаковать ракетные установки на Кубе — и с ним не согласились абсолютно все военные советники[312].

Однако молодой американский президент действовал с огромной осторожностью. Он не стал бомбить остров, а установил морскую блокаду. Решение было неидеальным, поскольку никак не влияло на строительство пусковых установок на острове. Но, как и игра Сталина в Берлине в 1948 году, геополитическая игра Кеннеди заставила Хрущева действовать. Неужели он развяжет войну?

До этого момента мир не представлял, что происходит, но удержать блокаду в секрете было невозможно. Поэтому Кеннеди выступил по телевидению и рассказал о сложившейся ситуации.

Обращение Кеннеди к миру почти мгновенно выполнило две задачи. Во‑первых, президент подтвердил то, о чем уже догадывались Советы: США обнаружили их ракеты, так что фокус не удался. Во‑вторых, мир узнал, что в самом ближайшем будущем может начаться глобальная ядерная война.

Публичных заявлений, подобных этому, в истории человечества еще не было. Единственное, с чем его можно было бы сравнить, — это с сообщением о прибытии на Землю космического корабля инопланетян: в мире вполне могла начаться вполне обоснованная массовая паника. Как изменит вашу жизнь мысль о том, что завтра вы можете и не проснуться? А если такая мысль посетит всех, кто вас окружает? Первая леди Джеки Кеннеди заявила, что не хочет эвакуироваться из Вашингтона. Если ядерная катастрофа произойдет, она хочет умереть с детьми и мужем. В то время многие думали так же[313].

Далее то, что получило название кубинского ракетного кризиса, разыгрывалось в реальном времени на глазах всего мира. Кризис продлился около двух недель, и порой казалось, что мир находится на краю бездны. И Кеннеди, и Хрущеву приходилось принимать сложнейшие моральные решения. На заключительных этапах кризиса оба лидера отчаянно искали выход из сложившейся ситуации.

В какой-то момент Хрущев написал американскому президенту: «Господин Президент, мы с Вами не должны тянуть за концы каната, на котором Вы завязали узел войны, потому что чем крепче мы оба будем тянуть, тем сильнее стянется узел и придет время, когда узел придется разрубить, а что это означает, не мне Вам объяснять, потому что Вы сами прекрасно понимаете, какими страшными средствами обладают наши страны».

Поразительно, но ситуация разрешилась мирным образом, и война не началась. В самый последний момент Советы согласились на тайную взаимную ракетную сделку и вывезли ядерное оружие с Кубы.

Но этот кризис смертельно напугал всех. Мир как никогда прежде был близок к началу ядерной войны, и это привело к целому ряду перемен, которые уже основывались на опыте, а не на теории. Все хотели, чтобы подобное больше никогда не повторилось[314].

К середине 1960‑х годов, несмотря на сохранение угрозы ядерного армагеддона, многие уроки были усвоены, многие перемены осуществлены, богатый практический опыт накоплен, а сложные системы созданы. И мир перестал напоминать малыша, которому в руки попал автомат.

Конец нашего мира был практически показан по телевидению[315].

В момент величайшего драматического напряжения в кубинском ракетном кризисе, когда советские корабли приближались к установленной Соединенными Штатами карантинной зоне, на Таймс-сквер стояли огромные толпы. Люди читали последние новости, которые бегущей строкой показывали на стенах зданий. Все три американские сети вели прямой репортаж о развитии кризиса. За спиной Уолтера Кронкайта были размещены примитивные, нарисованные от руки небольшие карты, и маленькие бумажные кораблики медленно приближались к карантинной зоне. Это был прямой отсчет времени до катастрофы. Президент и его советники тоже смотрели телевизор. Страна затаила дыхание.

Все это отличалось от потрясающего живого эфира Эдварда Р. Мерроу из Лондона, когда в 1940 году на город сыпались немецкие бомбы. Для тех, кто жил не в Лондоне, это были события, происходившие где-то далеко. Бомбежки Лондона не оказывали прямого влияния на жизнь Америки. В 1962 году люди, где бы они ни жили, следили за событиями в Карибском бассейне, чтобы понять, удастся ли им проснуться на следующее утро и смогут ли вырасти и стать взрослыми их дети.

Историк Генри Уильям Брандс писал, как это событие изменило человеческий опыт:

«Когда в доядерную эпоху люди стремились к далеким целям, они утешались тем, что, хотя сами могут и не дожить до плодов этих трудов, пожинать их будут дети и внуки. Если цели эти были недостижимы для человека, каждое следующее поколение, пусть и ненамного, приближалось к их реализации. Изобретение ядерного оружия полностью изменило ситуацию.

Сегодня существует реальная возможность полного прекращения человеческого эксперимента. В этом случае даже будущие поколения не узнают, чем кончилось дело, потому что поколений таких просто не будет. Под ядерным облаком смысл человеческого существования стал туманнее, чем когда бы то ни было».

Сэмюэл Джонсон однажды сказал: «Когда человек знает, что через две недели его повесят, разум его сосредоточивается самым чудесным образом». За две недели, когда казалось, что все потеряно, человечество наконец-то отнеслось к угрозе с той степенью серьезности, какой она заслуживала. В идеальном мире мы делали бы это постоянно, но история показала, что нас слишком часто отвлекают мелочи и банальности жизни.

И это очень по-человечески, правда? Даже сам навык выживания приобретался с веками. Какая ирония судьбы, если это оказалось той самой причиной, по которой мы так долго отвлекались от каната Бертрана Рассела, что полностью потеряли коллективный баланс.