Как до этого могло дойти? Такой вопрос зададут себе все, если ядерная война все же начнется и взорвутся сотни или даже тысячи ядерных зарядов. Если бы полномасштабная ядерная война все же началась (что было возможно в конце 1960‑х годов[316]), то мы и сегодня еще пытались бы восстановиться. Сотни самых значимых городов мира за секунды превратились бы в руины, заваленные трупами. Все вокруг было бы заражено радиацией.

Наши потомки, читая в будущем исторические книги, сочли бы нас стереотипными бездумными и наивными «варварами», о которых писали римляне. Единственное наше отличие — это абсурдно мощное оружие, которое мы оказались не в силах контролировать. Но если бы они сочли нас воплощением зла, это было бы несправедливо. Говорят, что дорога в ад вымощена добрыми намерениями. Если бы ядерный холокост случился или случится со временем, то люди поставили бы свои жизни и репутации на карту вовсе не по злобе. Многие из тех, кто помогал мостить дорогу к такой реальности, вовсе не были убийцами. Чудовища типа Адольфа Эйхмана надеялись, что их действия приведут к лучшим результатам[317].

Начать хотя бы со знаменитого торговца оружием, изобретателя динамита Альфреда Нобеля (в честь которого сегодня называется премия мира). Он сделал для развития вооружений больше, чем кто бы то ни было со времен Наполеона. Однако именно он сказал графине Берте фон Зутнер: «Возможно, мои фабрики положат конец войне быстрее, чем ваши мирные конгрессы. В день, когда две армии смогут за секунду уничтожить друг друга, все цивилизованные народы содрогнутся от ужаса и разоружат свои армии». Ему казалось, что современная война будет настолько ужасной, что станет невозможной. Именно на это надеялись создатели новых технологий и вооружений. Вот почему хорошие, этичные люди оказались частью такой потенциально катастрофической ситуации. Все ужасное поначалу кажется хорошей идеей.

Что бы вы подумали об ужасном историческом событии, если бы знали, что живете только благодаря ему? Сколько человеческих жизней прошлого стоит ваша жизнь? Ответа на этот вопрос нет, но задуматься над ним не вредно[318].

Многие из тех, кто пережил Вторую мировую войну, считали, что атомная бомбардировка Японии спасла их жизни. В те времена считалось, что два взрыва, уничтоживших в августе 1945 года Хиросиму и Нагасаки и убивших двести тысяч японцев, в том числе женщин и детей, потенциально спасли жизни миллиона солдат союзных войск, которые могли погибнуть во время наземного вторжения в Японию. Эти ветераны могли считать, что использование атомных бомб не противоречило правилам ведения войны. Но мы можем спросить, как человечество дошло до того, что правила войны стали именно такими? Как мы, современные люди, могли решиться сбросить атомные бомбы на гражданское население обычных городов?

Правила ведения современной войны[319]очень сложны, порой противоречивы, а во время реальной войны постоянно меняются[320]. Если бы вы были американским или британским генералом Второй мировой войны и постоянно приказывали сухопутным войскам уничтожать инфраструктуру вражеских городов, при этом сознательно убивая множество гражданских лиц, вас отстранили бы от командования. Союзные войска, за исключением отдельных инцидентов, не увлекались подобной практикой. А вот воздушные налеты с той же самой целью считались совершенно приемлемыми и даже рутинными. Если командир военно-воздушного соединения успешно добивался таких результатов, его, скорее всего, ждало бы повышение.

На первый взгляд это кажется ханжеством уровня Чингисхана и прямой дорогой к геноциду (а также оправданием жестокости). Разница только в методах, но не в результатах. Но архитекторы подобных катастроф не были садистами — большинство из них считали (или уговаривали себя), что они спасают жизни, причем с обеих сторон. Многие солдаты союзных войск и их родные согласились бы с этой позицией. Этические позиции сильно меняются, когда война в разгаре и каждый день на всех театрах военных действий люди убивают друг друга.

Последние этапы Второй мировой войны стали последним временем, когда наша планета видела «тотальную войну». «Тотальной» войну называют потому, что она не признает никаких запретов в плане убийства. Об этичности можно говорить в условиях «ограниченной войны»[321], война же «тотальная» их полностью отвергает. Ставки настолько высоки, что все сводится к простому выбору: жить или умереть.

Вспоминая древних богов войны — греческого Ареса или римского Марса, мы замечаем, что их поведение граничило с безумием. Война создает иную реальность и иные правила, которые могут показаться безумными в мирное время. Война оказывает сильнейшее воздействие на человеческую психику, запускает в действие реакцию «дерись или беги» и высвобождает различные биохимические вещества[322]. Все это помогает человеку выжить в опасной ситуации. Подобные условия и такое давление не способствуют размышлению и созерцанию. Именно поэтому нужно отличать действия, которые осуществляются при «горячей крови», и те решения, которые принимаются «хладнокровно». Но боевое безумие в пылу сражения серьезно отличается от безумия, которое порой проявляется на уровне принятия решений. Командующие — наполеоны, роммели, цезари или гранты — не охвачены боевым безумием. Они принимают непростые решения, но изо всех сил стараются не принимать решений безумных. Им часто приходится делать выбор, который в аналогичных обстоятельствах приняли бы мы сами. Во время войны рациональные решения принимаются для совсем нерациональных ситуаций.

По нашим стандартам мирного времени этику тотальной войны трудно оправдать и легко осудить. Но очень трудно представить, каково это — жить в последние годы Второй мировой войны. Те, кто принимал решения, часто сталкивались с ужасным выбором. Вторая мировая война стала самой тяжелой в человеческой истории, причинившей всему миру невообразимые страдания.

На какие экстремальные действия вы готовы были бы пойти, если бы понимали, что можете закончить эту войну в самом начале? Если бы британцы или французы имели одну атомную бомбу, поддержали ли бы вы их решение сбросить ее на Берлин, после того как Германия вторглась в Польшу? Это решение стоило бы жизни миллионам немцев, в том числе множеству женщин, детей, стариков и больных. Был бы уничтожен культурный центр, имеющий огромное историческое значение. Но война закончилась бы в первый же день. Было бы спасено гораздо больше жизней, чем те, что были принесены в жертву этой бомбе. А ведь потери Второй мировой войны были колоссальны: тридцать миллионов человек погибло на одном лишь Восточном фронте, шесть миллионов погибло в холокосте. Какой шаг был бы правильным?

Ни у кого не было возможности принять подобное решение, потому что бомба была успешно испытана лишь в 1945 году. Это был самый тяжелый год Второй мировой войны. Ядерное оружие могло бы ускорить ее завершение. Человеком, который принял решение об использовании атомной бомбы (единственный в истории человечества), стал президент Трумэн. И это решение ему пришлось принимать в самом начале своего президентства. Он был вице-президентом Франклина Рузвельта и пробыл на своем посту всего три месяца, когда президент неожиданно скончался. Только тогда Трумэн узнал о существовании атомной бомбы[323]. И тогда ад разверзся у ног нового президента.

Вот что он записал в дневнике 25 июля 1945 года после встречи со Сталиным и Черчиллем в Потсдаме. К этому времени он был президентом США всего два месяца:

«Мы разработали самое ужасное оружие в истории человечества. Наверное, это тот самый огонь всепожирающий, предсказанный еще в долине Евфрата после Ноя и его легендарного ковчега. То есть мы «думаем», что нашли способ инициировать расщепление атома. Эксперимент в пустыне Нью-Мексико был, мягко говоря, поразительным. Тринадцать фунтов взрывчатки полностью уничтожили стальную башню высотой шестьдесят футов, создали воронку шесть футов глубиной и тысяча двести футов в диаметре, отбросили остатки стальной башни на полмили и поразили людей, находившихся в десяти тысячах ярдов от места взрыва.

Взрыв был виден более чем за двести миль и слышен за сорок миль и даже дальше. Это оружие должно быть использовано против Японии до 10 августа. Я приказал военному министру, мистеру Стимсону, использовать его, если целью будут военные объекты, солдаты и моряки, а не женщины и дети. Даже если японцы — дикари, безжалостные, беспощадные и фанатичные, мы, как руководители мира для общего блага, не можем сбросить эту ужасную бомбу ни на старую, ни на новую столицу».

Мы оба согласны. Цель должна быть чисто военной. Мы предупредим японцев, предложим им сдаться и спасти жизни. Я уверен, что они на это не пойдут, но мы должны дать им шанс. Счастье для мира, что ни люди Гитлера, ни люди Сталина не создали атомной бомбы. По-моему, это самая ужасная вещь, созданная человечеством, но ее можно сделать и самой полезной».

Официальная версия заключалась в том, что обе атомные бомбы, сброшенные на Японию, были сброшены на военные объекты, а погибшие гражданские лица — это неизбежные сопутствующие потери. Но как можно сбросить бомбу, зная, что она убьет пятьдесят, а то и сто тысяч гражданских лиц, и считать это допустимым уровнем сопутствующих потерь? С современной точки зрения, после десятилетий относительного мира (не забывайте, все относительно), подобное решение кажется весьма сомнительным в моральном плане. Но контекст решает все. К 1945 году мир вел кровопролитную тотальную войну уже шесть лет. Множеству очень интеллигентных и даже чутких людей во всем мире решение Трумэна казалось вполне правильным. И отчасти потому, что представление об этом решении отличалось от того, как оно было выполнено.

В ночь с 9 на 10 марта 1945 года, за несколько месяцев до атомной бомбардировки, более трехсот американских самолетов совершили налет на Токио, закидав город зажигательными бомбами. Любой, кто читал отчеты об этой бомбардировке, поймет, почему атомная бомба казалась отличной от обычных бомб. Никто не думал, что ситуация на земле будет хуже, чем после удара по Токио. Поэтому атомную бомбу считали всего лишь более экономичным способом достичь той же цели. Токио был одним из самых плотно населенных городов мира. Хотя в городе было немало военных целей, но более ста тысяч человек, преимущественно гражданских лиц, попросту сгорели. Жар был настолько силен, что оконные стекла плавились и растекались по улицам.

В книге «Бомбы, города и гражданские лица» (Bombs, Cities, and Civilians, 1993) Конрад Крейн пишет:

«Тысячи людей пострадали в бомбоубежищах и парках. Охваченные паникой толпы затаптывали тех, кто падал на улицах. Все стремились к воде, чтобы укрыться от пламени. Самое ужасное произошло, когда один из бомбардировщиков сбросил семь тонн зажигательных бомб на мост Кокотои, где было полно людей. Сотни людей превратились в пылающие факелы. Они кидались в воду и с шипением скрывались под поверхностью. Кто-то писал, что падающие тела напоминали гусениц коконопрядов, сжигаемых на деревьях.

Пилоты-стрелки с ужасом смотрели, как сотни людей сгорают в напалме, пылающем на поверхности реки Сумида. Доктор, который стал свидетелем бойни, позже говорил, что невозможно было понять, что плывет по реке: обгоревшие руки и ноги или куски дерева. Экипажам самолетов приходилось бороться с раскаленными восходящими воздушными потоками, которые уничтожили не меньше десяти бомбардировщиков. Пилоты сидели в кислородных масках — так ужасен был запах горящей плоти».

Такие бомбардировки происходили по всей Японии. К концу войны более шестидесяти японских городов были сожжены дотла. Налеты с зажигательными бомбами были настолько ужасны, что некоторые представители высшего командования военно-воздушными силами говорили, что главное достоинство атомной бомбы — это прекращение подобных налетов.

Чтобы ответить на вопрос, как люди могли со спокойным сердцем отдать приказ о ядерной бомбардировке городов, нужно понять, почему им казалось этичным бомбить гражданских лиц любыми другими бомбами. Чтобы понять, как изменились правила войны, нам нужно рассмотреть войны в исторической перспективе. Если раньше гражданские могли укрыться в домах, то теперь их дома становились основной целью уничтожения.

Когда закончилась Первая мировая война, началось создание систем вооружения, которые могли сыграть важную роль в следующей мировой войне. Люди начали осознавать потенциал подводных лодок. В то время это было противоречивым оружием, потому что лодки топили гражданские и торговые корабли с гражданскими лицами на борту. Сознательные атаки на гражданские корабли были если не исключением, то сурово осуждаемым по этическим стандартам того времени действием. Но ничто так не изменило традиционную военную мораль, как широкое распространение самолетов, которые в 1918 году еще только начинали появляться.

Люди накопили тысячелетний опыт использования наземных армий и вооружения. Новые технологии в сухопутной войне появлялись постоянно: у греков, римлян, китайцев, османов. Столь же долгая история у морских сражений. Мы отлично понимаем их основы, физику и тактику ведения боя. Но к началу Второй мировой войны самолетам не было еще и пятидесяти лет[324].

Развитие авиации оказало сильнейшее дестабилизирующее влияние на более мягкие законы «ограниченной войны» XIX века — по крайней мере, в войнах между европейскими державами. Массовые убийства и другие жестокости случались, но в целом государства довольно цивилизованно сражались друг с другом. Войны вели профессиональные армии, а к гражданскому населению относились хорошо. Первые воздушные средства, например воздушные шары, использовались для разведки, а не для боевых действий.

Но люди со страхом осознавали потенциальную роль авиации в будущих войнах. Страх этот нашел отражение в научной фантастике того времени. В романе Жюля Верна «Робур-Завоеватель» описывается огромный воздушный корабль, оснащенный пушкой, способной расстреливать все на земле. Герберт Уэллс в романе «Война в воздухе» описывал флот германских цеппелинов, летящих через Атлантику бомбить Нью-Йорк.

В 1899 году Николай II, последний русский царь, созвал совещание, которое получило название Гаагской конференции. Это была первая конференция, созванная с целью выработки международных законов, связанных с вооружениями. Представители более чем двадцати стран обсуждали вопрос использования самолетов. Россия предложила ввести запрет на воздушные бомбардировки. Американский делегат предложил ограничить действие запрета пятью годами, потому что за это время наука сделает значительный шаг вперед, что позволит повысить точность бомбардировки. Этот шаг он считал гуманным, поскольку такие бомбардировки могут сократить продолжительность войн. Идея о том, что авиация сокращает войны, стала одним из ключевых аргументов ее сторонников. Но в то же время это была удобная лазейка, позволявшая оправдывать любое логическое безумие: если авиация может закончить войну через день или неделю после ее начала, от каких жестокостей она избавит человечество в сравнении с долгой войной?

Те, кто предлагал подобную идею до начала Первой мировой войны, вовсе не стремились к сознательному убийству большого количества мирного населения во имя достижения этой похвальной цели. В основе ее лежали джентльменские и по современным стандартам даже оригинальные принципы. Сторонники использования авиации считали, что самолеты будут атаковать только военные укрепления и военные цели. Но разделить цели военные и гражданские оказалось очень трудно. Учитывая развитие технологий того времени, точно поразить цель было почти невозможно, а ошибки привели бы к значительным жертвам среди мирного населения. Впрочем, все эти рассуждения до начала Первой мировой войны в 1914 году оставались теоретическими.

Когда началась война, население воюющих сторон пришло в ужас: люди уже давно читали о возможном военном использовании воздушного флота. Французский авиатор в одной из публикаций писал, что грядущая война закончится через пять минут (и считал, что это хорошо), но предсказывал, что Париж, Берлин и другие города будут стерты с лица земли.

В начале войны немцы действительно пытались бомбить Париж с помощью маленького, хрупкого самолета с открытой кабиной. В самолете сидел один человек, который сбрасывал бомбы вручную, а потом разбрасывал листовки с призывом к капитуляции. Несколько человек на земле погибли, но в целом этот налет можно было назвать всего лишь приемом устрашения. (Именно так вы назвали бы подобную попытку со стороны противника; такие действия больше рассчитаны на подавление морального духа, чем на реальный ущерб.) Американский президент Вудро Вильсон сурово осудил Германию за такое, по меркам XIX века, преступление против человечества[325].

Французы тоже пытались атаковать военные цели с воздуха. Они отправили пару бомбардировщиков, чтобы разбомбить военный завод. Американцам идея прицельных бомбардировок пришлась по душе, хотя никакой прицельности не было и в помине, а поражение выбранных целей было лишь счастливой случайностью.

К 1915 году война на Западном фронте замерла, и противники искали способы выйти из тупика.

Долгое время немцы держали свой флот цеппелинов на приколе и не пытались его использовать — лишь как средство сдерживания. Но к 1915 году они попытались найти более агрессивные способы его использования. В том же году немцы отправили воздушный флот в Британию для бомбежек с воздуха в стиле Герберта Уэллса. В результате погибли гражданские лица. Учитывая реакцию президента Вильсона на весьма скромные бомбежки Парижа, это был непростительный поступок, и противники Германии использовали его в своей пропаганде. А в Германии считали, что подобная бомбежка может прекратить войну[326].

Но эти гигантские, наполненные легковоспламеняемым водородом дирижабли были очень уязвимы. Когда британцы придумали способ борьбы с цеппелинами, потери немцев возросли и бомбежки прекратились. Тем не менее эти нападения стали зловещим предвестником грядущих ужасов.

Позже немцы построили гигантские бомбардировщики с пропеллерами. Размах крыльев у них был почти таким же, как у «Летающей крепости» времен Второй мировой войны[327]. Гигантские бомбардировщики летали над Британией, сбрасывая бомбы. Ущерб они причинили на удивление небольшой, но население было потрясено. Эти атаки показали, что довоенные теоретики ошибались. Вместо того чтобы потребовать от правительства прекращения войны, население, подвергшееся атакам с воздуха, продемонстрировало еще большую решимость противостоять врагу.

Но у сторонников бомбежек было веское объяснение неудач авиации в Первой мировой войне: просто технология еще не достигла нужного уровня развития[328]. Если бы авиация начала ХХ века была способна на разрушения уровня Второй мировой войны, история могла бы сложиться иначе. Если бы первые германские налеты могли стать причиной пожара, в котором в 1918 году погибло бы сорок тысяч жителей Лондона и сгорела большая часть исторического центра города, это потрясло бы людей настолько, что война действительно могла бы кончиться. Но первые жертвы стратегических бомбардировок Первой мировой войны лишь закалились в борьбе, и это помогло им выдержать воздушные налеты Второй мировой, когда пришло время.

Тем не менее к концу Первой мировой войны будущая ценность авиации стала очевидна. После войны выдвигались фантастические предложения сосредоточить авиацию исключительно в руках Лиги Наций (предшественницы ООН). Если одно из государств начало бы проявлять воинственные намерения, Лига Наций могла бы использовать авиацию и принудить разжигателя войны к капитуляции и исполнению воли мирового сообщества.

Застой на Западном фронте и ежедневное увеличение списка потерь подтверждали старую военную максиму о том, что худшее из зол — это затяжная война. Все, что могло сократить войну, спасло бы жизни. Сторонники использования авиации полагали, что самолеты смогут справиться с этой задачей.

Учитывая, что до Второй мировой войны общественное мнение полагало, что сознательная бомбежка мирного населения в городах — это военное преступление, влиятельные мыслители, такие как итальянец Джулио Дуэ, призывали использовать в следующей войне стратегии, которые по стандартам того времени граничили с военными преступлениями. Он считал, что так можно предотвратить величайшее военное преступление — еще одну долгую современную войну, подобную Первой мировой. Дуэ был одним из многих сторонников авиации, считавших, что главная задача — предотвратить долгую мясорубку, подобную только что закончившейся. Он утверждал, что авиация может решить судьбу будущей войны еще до того, как будет проведена мобилизация армии и флота. Дуэ предлагал сбросить в самом начале войны на вражеские города три типа бомб: взрывчатые, которые разнесут все вокруг; затем зажигательные, которые сожгут все, что было разрушено на первом этапе; а потом бомбы химические, с отравляющими веществами, чтобы сделать города необитаемыми, даже пожарные не смогут бороться с огнем, и города выгорят дотла.

По мнению Дуэ, так можно уничтожить все военные заводы и другие мощности вражеских городов. Кроме того, «влияние таких налетов на мораль противника решит судьбу войны в большей степени, чем материальный ущерб, ими нанесенный».

Давайте задумаемся, какое влияние идеи Дуэ оказали бы на мирное население городов, которые подверглись бы подобным бомбардировкам. Какие гражданские или военные власти смогли бы поддерживать общественный порядок, обеспечивать необходимые услуги и продолжать промышленное производство при наличии такой угрозы? И даже если какое-то подобие порядка удастся соблюсти и какие-то работы выполнять, то не будет ли достаточно появления в небе единственного вражеского самолета, чтобы повергнуть население в панику? Другими словами, постоянная угроза неминуемой смерти и разрушения сделала бы нормальную жизнь невозможной.

Дуэ предсказывал, что страна, «подвергшаяся подобным безжалостным атакам с воздуха», столкнется с «полным разрушением социальной структуры». «Охваченное ужасом, страдающее население из инстинкта самосохранения восстанет и потребует окончания войны», что будет сделано «еще до того, как армия и флот смогут провести мобилизацию».

Выдвигая предложения, которые более цивилизованным современникам могли бы показаться безумными, Дуэ не думал ни о морали, ни об осуществимости — его волновала только эффективность, способная существенно сократить продолжительность войны. Такой исход казался ему наиболее моральным.

В межвоенный период воздушные вооружения активно разрабатывались. Все понимали, что будущая война будет вестись с их помощью. В странах, переживших Первую мировую войну, военные полагали, что общество поддержит использование такого оружия, чтобы оно не было использовано противником против них.

А вот американские теоретики считали, что общественное мнение США не поддержит разработку воздушных вооружений, призванных убивать женщин и детей и разрушать города. Эти теоретики полагали, что американцы поддержат только идею прицельного воздушного вооружения, которое будет уничтожать заводы, а не людей. Как писал американский специалист в области авиации Конрад Крейн: «Доктрина прицельных бомбардировок военных заводов, а не женщин и детей, позволяла военно-воздушным силам активно участвовать в войне, не терзаясь моральными сомнениями».

Гигантские тяжелые бомбардировщики В‑17 стали самыми известными самолетами Второй мировой войны. Их производство началось в 1936 году. Они были предназначены для стратегических прицельных бомбардировок. Большое количество этих самолетов было произведено еще до того, как Соединенные Штаты в 1941 году вступили в мировую войну. На В‑17 были установлены высокоточные бомбоприцелы Нордена[329], которые должны были обеспечивать прицельную бомбежку с высоты в несколько тысяч футов. Американцы и французы полагали, что бомбежка железнодорожных путей, доков и военных заводов позволит избежать потерь среди мирного населения.

Британский теоретик Джеймс Спейт считал авиацию необходимым злом, потому что в те времена считалось, что от бомбардировщиков нет защиты. Британцы полагали, что лучшей гарантией безопасности их городов станет принцип «Если ты меня ударишь, я ударю тебя в ответ» — даже если это может привести к тому, что мы теперь называем взаимогарантированным уничтожением.

В этой идее присутствовала определенная логика. На последних этапах Первой мировой войны немцы остановили бомбардировки Британии, потому что уровень развития британской промышленности заметно повысился, и вскоре британцы могли бы сделать с германскими городами то же, что немцы сделали с британскими. После войны британцы продолжали развивать стратегическую авиацию — не для того, чтобы уничтожать города противника, но чтобы не позволить противнику сделать это с их собственными городами.

После войны Спейт выдвинул идею, которая на тот момент могла встретиться разве что в научной фантастике: он предложил предупреждать противника, чтобы тот успел эвакуировать население выбранных для бомбардировок городов.

Историк Ли Кеннетт пишет, что Спейт в качестве примера рассматривал лондонский финансовый квартал Сити. «Днем на 675 акрах, занимаемых Сити, находится более четырехсот тысяч человек. Ночью это количество сокращается до четырнадцати тысяч. Если заранее разместить эти четырнадцать тысяч в другом месте, то вражеские бомбардировщики могут нанести колоссальный материальный ущерб, разбомбив Сити, но человеческие жизни будут спасены».

Пока велись такие теоретические дискуссии, напряженность в мире продолжала нарастать. В Италии, а затем в Германии к власти пришли фашисты. Мировую напряженность усиливал радикальный большевистский Советский Союз, возникший на месте Российской империи, а также растущий уровень насилия в отношениях между Японией и Китаем. Великая депрессия также оказала серьезное влияние на весь мир. А механизм, который не позволил бы растущей напряженности перейти в мировую войну, полностью провалился.

Предложения передать всю военную авиацию под контроль Лиги Наций никогда всерьез не рассматривались. Проблемы авиации остро стояли перед этой организацией в межвоенный период. Некоторые великие державы, к примеру, использовали самолеты, чтобы контролировать коренные народы в европейских колониях. Оказалось, что самолеты для этой цели гораздо эффективнее наземных войск. Лига осуждала фашистскую Италию за применение самолетов в войне с Эфиопией и наложила на страну экономические санкции, но ничего не изменилось. Японцы откровенно игнорировали Лигу Наций, когда та попыталась вмешаться в Японо-китайскую войну. Даже Британия и Франция не прислушались к советам Лиги относительно того, как им поступать со своими колониями. Соединенные Штаты, которые были основной движущей силой созданной после войны организации, тоже забросили эту идею, когда Сенат не захотел ни подписывать договор, ни присоединяться к Лиге.

Затем в 1936 году миру представилась возможность испытать, проанализировать и довести до совершенства то, что можно было назвать «испытательной версией» авиации Второй мировой войны. Во время гражданской войны в Испании несколько будущих участников Второй мировой войны начали помогать той или иной стороне. Гитлеровская Германия и Италия Муссолини готовили, поставляли вооружение и даже пилотов националистам, выступившим против республиканского правительства. Советский Союз, Мексика и Франция (по крайней мере, негласно) поддерживали республиканцев.

Война в Испании многому научила Германию — особенно бомбардировка баскского города Герника. Эту трагедию Пикассо увековечил на одноименной картине. Итальянцы и немцы утверждали, что бомбили исключительно военные цели, в частности мост. Но день был рыночным, и людей в городе было больше, чем обычно. Вот как историк Дэвид Клэй Лардж описывает налет германского легиона «Кондор» под командованием Вольфрама фрайхерра фон Рихтгофена[330]:

«Примерно в 16.40 две монахини на крыше монастыря Ла Мерсед в Гернике стали звонить в колокол и кричать: «Самолет! Самолет!» Как вспоминают очевидцы, через несколько минут над восточной окраиной города показался одинокий самолет. «Хейнкель-111» пролетел над городом, затем вернулся и спикировал на мост Рентерия.

Хотя зенитного огня не было — в Гернике не было противовоздушной обороны — бомбы упали не на мост, а в 300 метрах к юго-западу от него, на площади перед вокзалом. Одна бомба разрушила отель «Хулиан» на площади. Пожарный доброволец видел, как женщины и дети взлетели в воздух, а потом на площадь посыпались «руки, ноги, головы и части тел.

Примерно через двадцать пять минут низко в небе показались еще три «Хейнкеля‑111». Их бомбы, сброшенные с высоты около 2000 футов, поразили кондитерскую фабрику близ моста Рентерия. Котлы с сахарным сиропом загорелись, превращая фабрику в ад. Из здания стали выбегать молодые работницы. На некоторых горела одежда. Два быка, на которых попал горящий термит, вырвались из загонов и принялись метаться по площади, поджигая все на своем пути.

Затем появились десять истребителей «Хейнкель‑51». Они летели очень низко над теми районами города, которые еще не были окутаны дымом. Как вспоминает очевидец, два самолета «просто летали туда-сюда на высоте около сотни футов, как летающие овчарки, сгоняющие людей на бойню». Один самолет спикировал на женщин с тремя маленькими детьми и убил всех. Другой уничтожил городской оркестр.

Примерно в 18:00 появились первые бомбардировщики — «Юнкерсы‑52» и итальянские «Савои». Они летели группами по три, волна за волной, и сбросили на город почти 100 000 фунтов взрывчатки. Они сбрасывали бомбы куда угодно, поскольку над городом уже поднялась целая туча дыма и пыли. Одна бомба попала в площадку для игры в хай-алай (пелота), другая уничтожила здание Банка Бискайи, очередная разрушила сиротский приют. К тому времени, когда последние бомбардировщики улетели на базу, две трети зданий Герники были уничтожены или охвачены огнем».

Фотографии погибших детей обошли весь мир: правительства Германии и Италии подверглись всеобщему осуждению. Хотя количество жертв было невелико (меньше, чем количество погибших 11 сентября), безжалостная атака вызвала гнев общества.

Правительства, возможно, и устыдились, но архитекторы этого налета были в восторге. Германский летчик фон Рихтгофен записал в дневнике: «Совершенно замечательно! Город был полностью изолирован по крайней мере на 24 часа, что гарантировало бы мгновенный захват, если бы армия атаковала немедленно. Но мы все же добились полного технического успеха нашими 250‑ками и зажигательными бомбами».

Сколь бы ужасным и аморальным ни был налет на Гернику, это событие никак не остановило военных того времени. Историк Тами Дэвис Биддл изучал, что накануне Второй мировой войны писали в военных руководствах по этому поводу. В учебных материалах британских военно-воздушных сил говорилось, что бомбить общественные здания и частные дома не только допустимо, но и необходимо для принуждения противника к капитуляции. В немецких руководствах разрешалось делать все что угодно для подавления морального духа противника… а, да, и, конечно же, бомбить военные объекты.

Британский авиатор Джеймс Спейт указывал, что во время бомбежки в правилах войны возникают лазейки, куда свободно проходит В‑17. И главная лазейка — вопрос военных объектов. Все соглашались, что бомбить военные объекты допустимо. Проблема заключалась в том, что современная технология не позволяла самолетам точно прицеливаться именно на военные объекты. Британские испытания до Второй мировой войны показали, что меньше двух третей бомбардировщиков сумели сбросить бомбы в районе пяти миль от намеченной цели. С такой точностью разрешение бомбежки военных объектов, расположенных в гражданских регионах, было равносильно официальному разрешению убивать мирное население.

Воздушная война началась не так, как все ожидали. Когда премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен объявил по радио, что Британия находится в состоянии войны, в Лондоне завыли сирены воздушной тревоги, но самолеты люфтваффе не появились. Тем не менее после падения Франции в июне 1940 года ситуация казалась очень мрачной. На карте стояло само выживание Британии.

Когда началась Битва за Британию[331], ставки были невероятно высоки. Стране угрожало вторжение германских армий. Но это могло случиться, только если люфтваффе установит господство в воздухе. Британский флот мог сдерживать переправу через Ла-Манш, если бомбежки не потопят корабли. А на случай, если немцам все же удастся переправиться через Ла-Манш и высадиться на британских берегах, Черчилль планировал использовать отравляющие газы. Кто будет говорить о «военных преступлениях», если нацисты высаживаются в пятидесяти милях от твоего дома?

Первыми целями, намеченными немцами для бомбардировки, были радарные установки и аэродромы. И какое-то время люфтваффе удавалось сохранять преимущество. Но потом моральная граница, не позволяющая сознательно бомбить города, была перейдена — причем, по-видимому, по принципу «око за око». Самолеты люфтваффе случайно сбросили бомбы на Лондон, британцы ответили налетом на Берлин, а потом уже германские самолеты обрушили на британские города всю свою мощь[332].

4 сентября 1940 года Гитлер, изображая жертву, заявил: «Я пытался пощадить британцев. Они ошибочно приняли мою человечность за слабость и ответили убийством германских женщин и детей. Если они нападают на наши города, то мы попросту сотрем их города с лица земли».

Налеты люфтваффе на британские города, особенно на Лондон, ознаменовали начало стратегических бомбардировок в том их виде, который вскоре стал до ужаса знакомым — сначала в Англии, потом в Германии, потом в Японии. Варшаву и Роттердам бомбили и раньше, но блиц стал не одиночным налетом, а непрерывной бомбежкой в течение нескольких месяцев.

В целом бомбардировщики Второй мировой войны имели средние размеры, но некоторые были огромны. Американский В‑29 «Суперкрепость», созданный в конце войны, имел размеры современного воздушного лайнера. Представьте сотни таких самолетов над вашим городом и сброшенные ими бомбы, которые создают на земле настоящий ад. Ужасающая картина.

Герман Кнелл, переживший стратегические бомбардировки Второй мировой войны, писал о германских налетах на британскую столицу во время блица в книге «Разрушить город» (To Destroy a City, 2003):

«С 7 сентября по 13 ноября Лондон бомбили каждую ночь. На город было сброшено 13 000 тонн фугасных бомб и 12 000 зажигательных бомб. Бомбили и другие города. Самый печально известный налет — на город Ковентри 14 ноября 1940 года. Тогда 450 бомбардировщиков сбросили 500 тонн фугасных бомб и 880 зажигательных. Потери среди мирного населения были чудовищными, главным образом потому, что в городе было слишком мало настоящих бомбоубежищ».

Налеты не остановили ответных налетов британских самолетов на Германию и не подорвали моральный дух британцев. Стратегия использования бомбардировщиков для подрыва морального духа мирного населения провалилась по нескольким причинам. И одна заключалась в смелости граждан. Исследования показали, что сначала жертвы налетов просто злились на врага и надеялись, что их собственная авиация нанесет ответный удар. Когда ситуация ухудшилась и бомбежки довели людей до беспамятства, началась депрессия, когда люди просто пытались выжить. Но маршей с требованием немедленно положить конец войне так и не случилось.

Бомбежки не подорвали моральный дух британцев, но военные обеих сторон слишком много в них вложили, чтобы менять курс. Как пишет бывший британский летчик Лен Дейтон, когда командование британской авиации поняло, что британское население не сломалось под немецкими бомбами, что заставило их думать, что с немцами все будет по-другому? Очень просто: они считали, что британские граждане отличаются большей стойкостью, чем немцы.

Маршал авиации Артур «Бомбардировщик» Харрис, человек, прославившийся британскими бомбежками Германии, говорил: «Многие утверждают, что бомбами войны не выиграть. Что ж, отвечу так: никто еще этого не пробовал, так что мы посмотрим». (Харрис был твердо намерен стократно отплатить немцам за то, что они сделали с Британией.)

За время стратегических бомбардировок в годы войны погибло сорок тысяч мирных британцев. Цифра ужасная, но в исторических учебниках вы почти не найдете рассказов о том, через что пришлось пройти этим людям. Очень трудно найти фотографии погибших британцев и даже графические описания катастрофы. Больше всего внимания британцы уделяли разрушению исторических зданий, но очень редко говорили об убитых. Они считали, что подобные разговоры подрывают моральный дух. Черчилль не позволял писать в газетах и журналах того, что не показывало стойкости Британии перед германскими налетами.

Немцы же отправляли самолеты снимать нанесенный ущерб. Затем эти снимки изучали ученые, теоретики и пилоты. Так оценивалась успешность налета[333].

Дьявольская природа стратегических бомбардировок — ядерных или обычных — раскрывается в мелочах замысла. Бомбы с отложенным срабатыванием были снабжены таймером. Они взрывались лишь спустя несколько часов после падения. Они убивали тех, кто шел на помощь пострадавшим. Сигнал был очень прост: спасателей отправлять не следует. Не забывайте, что все это делалось ради высокой цели и ею же оправдывалось. Все хотели сократить продолжительность войны, сделав ее максимально жестокой.

Физик Фримен Дайсон, работавший в группе бомбардировщиков британских военно-воздушных сил, спустя несколько лет после войны сказал: «Меня тошнило от того, что я знал. Я много раз думал, что просто обязан выбежать на улицу и рассказать британскому народу, какие глупости творятся от его имени. Но мне ни разу не хватило смелости. Я просидел в своем кабинете до самого конца, тщательно высчитывая, как максимально экономично убить еще сто тысяч человек».

Чтобы дойти до логического безумия, требуется время. Это не происходит в момент начала войны. Все происходит с течением времени и после определенных событий. Никто не хотел первым бомбить города с воздуха, но потом так поступила другая сторона, и нужно было отвечать. Говорили, что бомбят только военные объекты, но потом оказалось, что летать при дневном свете нельзя, потому что бомбардировщики становятся легкой добычей истребителей и орудий противовоздушной обороны. А во время ночных бомбежек о прицельной бомбардировке не могло быть и речи. И бомбардировщики случайным образом сбрасывали бомбы на города.

«Теоретически они все же пытались бомбить определенные цели, те, которые невозможно было разбомбить днем, — пишет Лен Дейтон об изменении стратегии немцев. — Практически же они поступали точно так же, как британские бомбардировщики. Они пытались найти центр большого города и сбросить бомбы там».

В июне 1941 года британцы официально заявили, что начинают подрывать моральный дух и саму жизнь вражеской рабочей силы. Бомбежки стали ночными. (Когда немцы бомбили Британию — это называлось «бомбежками ужаса». Когда то же самое стали делать британцы — это стало «моральными бомбежками».) Для британцев это был один из немногих доступных методов нанести удар Германии.

Немецкий историк Йорг Фридрих называл стратегические бомбардировки «самым зловещим оружием, когда-либо обращенным против людей». (После войны маршал авиации Харрис, который командовал этой операцией, остался в твердом убеждении, что он спас целое поколение британских солдат.)

Большинство командующих авиацией во время Второй мировой войны сражались на фронтах Первой мировой в качестве пилотов или солдат. Воевал и Герман Геринг из люфтваффе, и маршал Харрис, и американский генерал Кёртис Лемей. Для них любые действия были лучше того, что они пережили на фронте двадцатью годами раньше. Харрис признавал, что во время Первой мировой войны Королевский флот практически уморил голодом восемьсот тысяч немцев, преимущественно мирного населения, во время британской морской блокады, полностью соответствовавшей правилам войны. И это считалось морально приемлемым, поскольку было сделано во имя спасения жизней солдат, сражавшихся на Западном фронте[334].

В очерке «Авиация и законы войны» (Air Power and the Law of War) Тами Дэвис Биддл задается вопросом: «Как сравнить жизни наших солдат с жизнями вражеского мирного населения?» Когда Британия начала бомбить Германию, некоторые пацифистски настроенные священники задавались вопросом, не лучше ли проиграть войну, чем во имя победы перейти определенные моральные границы.

Американский командующий военно-воздушными силами Генри «Хэп» Арнольд сказал о сотнях тысяч погибших гражданских лиц: «Когда бомбардировщики используются с должной степенью понимания, их можно считать самым гуманным оружием». Самые страшные бойни происходят, когда складываются подходящие условия[335]. В определенных обстоятельствах бомбежка может вызвать явление огненного смерча в каком-то районе (в данном случае в городе), когда отдельные пожары сливаются в настоящий ад. Когда такое происходит, нагретый воздух устремляется вверх, а весь холодный воздух буквально всасывается в вихрь, вызывая раскаленный ветер ураганной силы.

В такой ситуации люди могут погибнуть по-разному. Кто-то погибает от взрыва: разрываются легкие, вены, нервы, и человек погибает. Кто-то сгорает заживо. На кого-то обрушиваются гигантские обломки бетона и перекрытий (пуля наносит рану, которая может оказаться смертельной; бомба же уничтожает весь мир вокруг жертвы). Многие задыхаются в бомбоубежищах, когда туда проникает угарный газ. Огненный смерч может вытянуть из помещения весь кислород, и тогда люди тоже погибнут. (Сохранились фотографии подобных сцен, но будьте осторожны — это тяжелое зрелище.)

Самая страшная ночь лондонского блица была настоящим кошмаром. Огненный смерч вызвал сильнейший пожар, какого Лондон не видел со времен Великого пожара 1666 года. Но даже эта бомбежка бледнеет перед тем, что обрушилось на германские города[336]. Первая чудовищная бомбардировка произошла в Гамбурге в 1943 году. По разным оценкам, в городе погибло от сорока до пятидесяти тысяч жителей.

Гвинн Дайер в книге «Война» (War, 1985) пишет о Кати Хофмайстер. В 1943 году ей было 19 лет, и она пережила бомбежку Гамбурга. Невозможно представить, чтобы человек мог перенести такое. Выбравшись из бомбоубежища, она попала в мир, превратившийся в пылающий ад. Противогазы плавились на лицах людей. Дайер так описывает то, что пережила Хофмайстер: «Мы не могли перейти Эйфельштрассе, потому что асфальт расплавился. На дороге были люди. Кто-то уже умер, но были и живые, вплавившиеся в асфальт. По-видимому, они выбежали на дорогу, не подумав. Ноги их завязли, а когда они попытались выбраться, завязли и руки. Они стояли на четвереньках и кричали».

Когда начинали возникать огненные смерчи, сделать уже ничего было нельзя. Сорок тысяч человек погибли в Лондоне за восемь месяцев (это больше, чем большинство армий до современной эпохи теряли за всю войну), но в Гамбурге столько же погибло в один вечер. Если когда-нибудь был момент, чтобы заглянуть в бездну, то он пришелся на тот день.

Одним из таких людей, осознавших кошмар происходящего, был премьер-министр Великобритании. Увидев фильм, снятый камерой, закрепленной на носу одного из самолетов, Уинстон Черчилль пришел в ужас. Как вспоминал австралийский военный атташе, который был рядом с ним в тот момент, Черчилль выпрямился, застыл в кресле и вслух произнес: «Неужели мы звери? Как мы могли зайти так далеко?» Это был тот же Черчилль, который говорил в 1940 году: «Огонь на собственном дворе заставит Гитлера отступить, и мы превратим Германию в пустыню — да, в настоящую пустыню».

Черчилля беспокоила утрата европейского наследия в результате бомбардировок. Жертвы войны погибают и уходят в небытие, но их прапраправнуки все еще будут оплакивать утрату наследия, уходящего корнями во времена Древнего Рима. Военное безумие лишит их культурного наследия. И такое происходило не только в Европе, но и в Японии, Китае и других странах[337].

У Рузвельта было противоречивое отношение к бомбардировкам вражеских городов. Публично он это осуждал, в глубине души — поддерживал. 4 августа 1941 года он сделал заявление, которое зафиксировал министр финансов Генри Моргентау (эта цитата приводится у Конрада Крейна): «Единственный способ победить Гитлера — тот, о котором я говорил англичанам, но они меня не слушают. Я постоянно предлагал им послать сотню самолетов на германские военные объекты, с тем чтобы десяток из них сбросили бомбы на мелкие города, которые не бомбили прежде. Там в каждом городе найдется какой-нибудь завод. Это единственный способ подорвать моральный дух немцев».

К 1943 году количество погибших дошло до колоссальной цифры, и цифра эта продолжала расти. В последний год войны Соединенные Штаты потеряли больше людей, чем за все остальное время.

Генерал Дуглас Макартур ненавидел зажигательные бомбардировки. Один из его помощников записал, что генерал называл их «одним из самых безжалостных и варварских способов убийства мирного населения в истории». Макартур подверг свои войска опасности и потерял немало солдат, чтобы защитить мирное население и не бомбить гражданские цели — даже сегодня это его решение многие считают ошибочным.

Самые влиятельные люди мира оказались неспособными остановить маховик жестокости. Генерал Джордж Маршалл и военный министр Генри Стимсон не одобряли происходящего, но остановить это не могли. Стимсон говорил, что физик Роберт Оппенгеймер считал отвратительным безразличие американского общества к зажигательным бомбардировкам и истреблению мирного населения — он не призывал к прекращению боевых действий, но его беспокоило то, что людей это совершенно не тревожит.

Признаком безумия было то, что те же самые люди, которые разрабатывали стратегию прицельных бомбардировок, потому что общественное мнение до войны не хотело мириться с убийством женщин и детей, к 1944 году позабыли о своих намерениях. Впрочем, в городах находилось много военных целей, и если стереть с лица земли целый город, то вместе с ним погибали и военные объекты тоже.

Япония совершила ошибку, которая дорого ей обошлась. В этой стране промышленные предприятия располагались в городах. В каждом районе японского города находилась небольшая фабрика — такое рассеивание не позволило бы бомбардировщикам уничтожить военную промышленность одним ударом. Естественно, что подобный подход послужил прекрасным оправданием для самых жестоких бомбардировок.

Кроме того, развитие технологии позволяло военным физически дистанцироваться от нанесенного ущерба. Специалист по военной психологии подполковник Дейв Гроссман пишет, что расстояние облегчает убийство. Чем дальше человек от цели, тем легче ему убивать. Ничего из того, что произошло в Японии, Германии и Британии, не случилось бы, если бы солдатам пришлось делать то же самое собственными руками.

Гроссман пишет об одном налете, в результате которого за один вечер погибли семьдесят тысяч человек: «Если экипажу бомбардировщика пришлось бы направить огнемет на каждого из этих семидесяти тысяч женщин и детей или перерезать каждому горло, ужас и травма от подобного действия были бы настолько сильны, что ничего подобного не случилось бы. Но когда все делалось с высоты нескольких тысяч футов, где не слышны крики и не видны обгоревшие тела, это было легко». Американские летчики вернулись с налета на Токио, пропахшие горелой плотью. Днища их самолетов обгорели. Они приземлялись и выходили на поле с трясущимися руками.

Конрад Крейн приводит слова одного американского чиновника об использовании авиации для уничтожения мирного населения: «Разве это не то же самое, что приказать армии перебить всех гражданских лиц и разрушить все их дома в ходе военных действий?»

За одним небольшим исключением: наземные войска, как и морские, имели за плечами тысячелетний опыт принятого на войне поведения и прекрасно представляли, что допустимо, а что нет.

К февралю 1945 года стало ясно, что бомбить в Германии уже нечего, что союзники уже разнесли все до основания — но это никого не остановило. После войны, на Нюрнбергском трибунале над военными преступниками, обвиняемые (большинство из них было повешено за преступления перед человечеством) много говорили о бомбардировках германских городов. Но один из видных военных заявил, что бомбардировки — «общепринятая часть современной войны, и они ведутся всеми государствами». Так в этом этическом вопросе телега оказалась впереди лошади.

Если бы союзники не перестали бомбить Германию, когда та явно потерпела поражение, то как можно было бы остановить наступление на тихоокеанском театре боевых действий, где японцы были относительно сильнее?[338]Идея «смертельного удара с воздуха», удачно примененная против Германии, вновь всплыла в августе 1945 года. С каждым днем потери росли. Если бы войну удалось сократить хоть на день, были бы спасены тысячи жизней.

Через несколько дней после атомной бомбардировки Японии и до подписания капитуляции тысяча самолетов сбросила зажигательные бомбы на Токио. Снова.

Но когда мы говорим исключительно о бомбардировках со стороны союзников, мы забываем, что стояло на кону и кем были противники. Историк военной авиации Брюс Хоппер, побывав в апреле 1945 года в Бухенвальде, писал: «Зловоние царит повсюду. В печах груды человеческих костей. Это настоящий антидот для тех, кто недоволен стратегическими бомбардировками». На Гаагской конференции 1899 года американский делегат заявил, что когда-нибудь бомбардировщики станут настолько точными, что не причинят вреда мирному населению, и их можно будет считать гуманным оружием. Но Соединенные Штаты прекрасно понимали, что граждане их страны не станут жертвой военной политики, которая принесла в жертву столько гражданских лиц. Какая ирония судьбы, что именно эта страна единственная применила атомную бомбу, самое безжалостное орудие убийства мирного населения в мировой истории!

Логика тотальной войны жестока.

Пятнадцать лет прошли быстро, и, сформулировав правила военных действий после войны, которая сделала использование бомб и высотных бомбардировок населенных пунктов законным (в конце концов, все делали это), Соединенные Штаты сами оказались целью ядерного оружия в годы холодной войны. Масштабы логического безумия выросли стремительно, и теперь уже мировые лидеры обсуждали, приемлемо и оправданно ли уничтожение ста миллионов человек ради спасения жизней трехсот миллионов.

Желание уменьшить потери совершенно логично, особенно если в процессе будут спасены триста миллионов человек. Но очень трудно оправдать ужасную гибель ста миллионов человек от вашего оружия так, чтобы это выглядело разумно и благотворно.

Если человечество когда-то погрузится в темные времена, то потому, что мы все же развяжем глобальную термоядерную войну. И тогда мы все почувствуем себя как герой Чарльтона Хестона, когда он кричал: «Вы маньяки! Вы все взорвали!» Но если все придет к такому результату, это произойдет не потому, что кто-то желал именно того.