Жить сегодня гораздо безопаснее, чем раньше. До середины XVIII века человек жил в смертельно опасной среде[186].

Наше современное существование настолько отличается от почти всех поколений до нас, потому что угроза смерти, особенно безвременной смерти от болезни, стала гораздо более отдаленной. Мы живем в эпоху, когда не приходится ожидать, что значительное количество детей умрут в младенчестве, и это делает нашу эпоху исторической аномалией. Но делает ли это нас другими? И насколько? Повседневные болезни и эпидемии, с которыми сталкивались люди прошлого, пандемии, которые выкашивали население целых континентов, выходят за рамки нашего понимания. Представьте, что произошло бы, если бы мир охватила пандемия, от которой погибло бы 10 процентов населения, а ведь это еще не худший показатель далеких эпидемий прошлого. При сегодняшней численности населения от такой пандемии погибло бы семьсот миллионов человек — причем за короткое время. Каждый десятый. В десять раз больше, чем во время Второй мировой войны. Каковы были бы последствия подобной пандемии?

Однако даже современные эпидемии не помогают нам представить, через что проходили наши предки. Современные люди понимают природу болезней, в прошлом люди этого не знали. Легко преуменьшить влияние эпидемий, но на протяжении человеческой истории люди не понимали природы заболеваний, поэтому болезни приписывали самым разным причинам. И снова легко заметить, что ущерб, наносимый болезнями на протяжении веков, в сочетании с непониманием причин этих заболеваний оказывал серьезное влияние на людей и общества. Тем не менее нам очень трудно оценить, каким было это влияние и к чему оно приводило. Возможно, и даже очень вероятно, что во времена, когда подобная смертность была нормой жизни, такие явления воспринимались менее эмоционально, чем к этому отнеслись бы мы сегодня. Но все это относится к такой же расплывчатой и неопределенной категории, как стойкость и влияние на общество методов воспитания детей.

Болезни всегда были спутниками человека. Как только появилась письменность, появились и рассказы об эпидемиях и чуме. По древним описаниям трудно понять, какие именно это были болезни, но некоторые определить можно. Уильям Розен в книге «Юстинианова блоха» описывает кошмарную эпидемию, с которой столкнулись наши предки[187]. Древнегреческие врачи уже в V веке до н. э. диагностировали вспышки столбняка, свинки и, возможно, малярии. Все эти болезни в прошлом были гораздо опаснее, чем сегодня — многие детские болезни были смертельными, пока не появились современные вакцины и лекарства.

Древний историк Фукидид стал свидетелем ужасной Афинской чумы, которая началась в 430 году до н. э. во время Пелопонесской войны, когда город был осажден Спартой. Не менее ста тысяч человек погибли в течение трех лет — примерно четверть населения, по оценке Роберта Дж. Литтмана. Среди умерших был и военачальник и государственный деятель Перикл, один из величайших афинян в истории[188]. Природа этой эпидемии до конца не ясна, но, судя по обнаруженному в 2006 году массовому захоронению, речь шла о брюшном тифе.

Розен пишет о списке болезней, содержащемся в Библии. Среди них, конечно, есть язвы, и нарывы, и саранча, насланная на фараона. В Плаче Иеремии описывается осада Иерусалима армиями Навуходоносора в VI веке до н. э. И там же упоминается почерневшая кожа[189], характерная для цинги[190].

А вот и другие болезни:

•  В 396 году до н. э. армия Карфагена была «поражена чумой, которая сопровождалась дизентерией, пустулами на коже и другими симптомами».

•  В I веке н. э. граждан Рима преследовали малярия и бубонная чума.

•  В 165 году н. э. началась пятнадцатилетняя Антонинова чума, занесенная в Средиземноморье из Месопотамии легионерами Марка Аврелия. Считается, что это была эпидемия оспы.

•  С 251 по 266 год н. э. свирепствовала Киприанова чума; сегодня историки сходятся во мнении, что это была корь[191].

Конечно, такие события приводили к всплеску смертности, но в прежние времена люди постоянно жили в условиях чрезвычайно высокого уровня смертности. Если бы мы, современные люди, прожили год в таких же условиях, как наши предки в доиндустриальные эпохи, то пережили бы общественный шок. Но такая высокая заболеваемость и смертность давала людям прошлого определенный эмоциональный или культурный иммунитет[192]. Время от времени могучие волны истории поднимались настолько высоко, что поражали даже тех, кто обладал самый высокой психологической стойкостью. В 541 году н. э. началась первая настоящая пандемия нашего мира, и умерло огромное множество людей.

Юстинианова чума, как назвали ее историки, убила сто миллионов человек[193]. Сегодня считается, что это число явно завышено, но оно дает представление о том, насколько мощной оказалась эпидемия. Она стала предшественницей Черной смерти Средних веков и вызвана была той же причиной — бациллой чумы Yersinia pestis. Разносчиками заразы были блохи, жившие на крысах. Смерть от такой болезни была очень тяжелой.

Уильям Розен описывает влияние разразившейся эпидемии на Константинополь: «Каждый день заражались одна, две, иногда пять тысяч жителей города — каждый сотый из населявших город до прихода чумы. Один день человека терзала легкая лихорадка, а затем начиналась неделя горячки. Под мышками, в паху, за ушами появлялись бубоны, которые достигали размера дыни. Кровавые отеки поражали нервные окончания распухших лимфатических узлов, причиняя сильную боль. Иногда бубоны прорывались, и из них изливался зловонный гной. Иногда чума становилась «первично-септической», как сказали бы современные эпидемиологи; жертвы этой болезни умирали от кровавой рвоты».

Розен пишет, что среди заболевших были и счастливцы: они, «по крайней мере, умирали быстро»[194]. В более ранние времена и в других местах подобные эпидемии обычно выжигали себя сами, потому что зараженные умирали, прежде чем успевали куда-то добраться, и это замедляло распространение болезни. Но пандемия 541 года н. э. пришла с кораблями, отплывшими из крупного египетского порта Александрия, и это позволило чуме добраться до новых городов прежде, чем она убила весь экипаж. А когда экипаж умирал в море, заражение распространялось через корабли-призраки.

Болезнь распространилась повсеместно, но детали заражения известны нам лишь по малому проценту зараженных регионов. Одним из таких регионов стал Константинополь. Как пишут Ник Бостром и Милан Сиркович, редакторы книги «Риск глобальной катастрофы» (Global Catastrophic Risks, 2008), заболели 40 процентов жителей этого большого города. Розен отмечает, что во всем известном мире за год умерло более двадцати пяти миллионов человек — половина населения этого региона. Чума преследовала Европу в течение двух веков или даже дольше… а потом, после 750 года н. э., исчезла, казалось бы, бесследно.

В следующий раз чума вернулась в 40‑е годы XIV века. Она получила новое имя — Черная смерть. Через восемьсот лет после того, как на том же месте свирепствовала Юстинианова чума, ужасная болезнь снова поразила западный мир. Предположительно, болезнь возникла на десять лет раньше в Азии. Сохранились документы, свидетельствующие о том, что китайские города буквально вымирали: в некоторых местах смертность достигала 90 процентов.

Ранее человечество не знало болезни, сравнимой с этой чумой. Рядом с ней померкла даже Юстинианова чума. Столь высокая смертность могла быть связана с тем, что численность населения достигла критической массы. Появились более эффективные средства транспорта, развитые государства взаимодействовали друг с другом как никогда прежде. И эти факторы способствовали не только распространению, но и живучести чумы. Живучесть — ключевой фактор смертельности любой эпидемии. Если болезнь выжигает деревню и убивает всех, то и она сама погибает вместе со своими жертвами. Но поскольку чума возвращалась, так как людей на планете было очень много и они активно путешествовали, влияние болезни только ширилось.

В первых сообщениях о болезни упоминались корабли, пришедшие в порты Запада с Востока. Все экипажи были мертвы или умирали от неизвестной болезни. Выжившие разгружали корабли, общались с ничего не подозревающими людьми в порту и в городе — и болезнь стремительно распространялась.

Вскоре смертность в Европе достигла уровня Китая. Целые города исчезали с карты. Сегодня воздушная съемка показывает контуры мест, где до Черной смерти находились поселения. Из больших городов каждый день вывозили сотни трупов. Люди знатные и богатые бежали в загородные поместья, надеясь укрыться от того, чего не понимали. В одной хронике описывались чудовищные картины:

«Были выкопаны большие и глубокие ямы, которые заполнялись множеством мертвых. Люди умирали сотнями днем и ночью. Когда эти ямы заполнялись, копали новые. И я, Аньоло ди Тура, именуемый дель Грассо, собственными руками похоронил пятерых моих детей. Были и те, кто так мало был покрыт землей, что собаки извлекали тела их и многих таскали по городу. Не было никого, кто оплакивал бы смерть, ибо все ждали смерти. Так много людей умерло, что все считали, что пришел конец света».

Жертвы чумы не могли понять, что имеют дело с биомедицинским заражением. С незапамятных времен люди считали чуму проявлением божественного гнева или правосудия. Черную смерть тоже считали Божьей волей — или воплощением дьявола на земле. Барбара Такман в книге «Загадка XIV века» описывает, как европейцы в XIV веке справлялись с распространением чумы. Она приводит письмо брата Джона Клина, монаха из ирландского Килкенни, фактически написанное в будущее. Почувствовав, пишет монах, «что весь мир, каков он есть, оказался во власти зла, я оставляю пергамент для продолжения этой работы, если кому-то удастся выжить и кто-то из колена Адама избежит чумы и продолжит начатую мной работу». Последнее предложение написано другой рукой. В нем говорится, что брат Джон умер от болезни.

Страдания людей до сих пор рвут нам сердце.

Уже знакомый нам Аньоло дель Грассо писал: «Отец бросал ребенка, жена мужа, брат брата; ибо болезнь, казалось, распространялась через дыхание и взгляд. И они умирали. И нельзя было найти никого, кто похоронил бы мертвых за деньги или из дружбы. Родные кидали своих мертвых в канавы, как только могли, без священника и без святых даров».

Аньоло пишет, что эпидемия разрушала сами основы человеческого общества. Когда в последний раз развитый мир так стремительно скатывался в микробный ад?

Чума не только заставляла родителей бросать детей. Страх перед заражением разрушал другие важные элементы общества. Естественная человеческая потребность в обществе и поддержке со стороны ближних угасала на глазах. Никто не хотел подцепить болезнь, которая всех убивала. В эпоху, когда люди стремились быть вместе и близость была для них важнее, чем в нашем современном мире, им приходилось отдаляться друг от друга. Такова была молчаливая трагедия чумы: каждому приходилось страдать практически в одиночку.

Страдала и религия. В Средние века в Европе Церковь сформировала концепцию мироустройства, но теперь и она претерпела тяжелый удар. Страх присоединиться к растущим грудам тел, которые сваливали в могилы, как дрова, разрушал средневековую «социальную страховку» — элемент системы, позволяющий справляться с трагедиями, утратами и «деяниями Господа». Церковь была одним из столпов общества, и священники играли очень важную роль в обществе. И роль эта не была сугубо религиозной. Священники были врачами, адвокатами и нотариусами. Они занимали видное положение в обществе и составляли средний уровень средневековой социальной страты. И, конечно же, они были незаменимы для религиозных обрядов — свадеб и соборований, что во время чумы приобретало особое значение[195]. Но священники были просто людьми[196]. В определенный момент эпидемии Папа Римский даровал народам массовое отпущение грехов и позволил людям соборовать друг друга, потому что священников, готовых к такой работе, не хватало. Не каждый был готов подписать себе смертный приговор.

Священники умирали так же как и все остальные, но их смерти вели к неожиданным последствиям. Так, например, чтобы заместить умерших священников, Церковь понизила возраст, в каком можно было претендовать на определенные посты. Из-за этого места, ранее занятые более зрелыми и влиятельными людьми, занимали люди очень молодые, не имевшие никакой подготовки.

До эпидемии священники всю жизнь посвящали Церкви. Те же, кто их заменил, не обладали ни преданностью, ни просвещенностью. Коррупция начала разъедать Церковь. Многие занимали высокие должности за деньги, а не благодаря благочестию и знаниям. За два века репутация Церкви пошатнулась. Священники были склонны к насилию и излишествам. Их жизнь не соответствовала высоким моральным стандартам. В обществе царила неудовлетворенность. В 1517 году германский богослов Мартин Лютер сформулировал настроения общества в 95 тезисах и прибил их к вратам церкви в Виттенбергском замке. Так начался протестантизм и разрыв с католической церквью[197].

Перед лицом такой смертности общество распалось, и мрак заполнил людские мысли. Выжившие видели, как умирали их родные и соседи, и не были уверены в том, что их собственная жизнь продлится достаточно долго. Такое отношение отразилось в искусстве того времени, что дает нам представление о психике измученных людей. Повсюду стали появляться изображения смерти в виде скелета. Когда смертность начала расти, люди обратились к святым мощам и молитвам — ко всему, что, как им казалось, могло их защитить. Но близкие все равно умирали, и тогда люди стали терять веру. Через поколение после появления на Западе чумы общество было охвачено глубоким пессимизмом. Став свидетелями эпидемии, которая погубила около семидесяти пяти миллионов человек — более половины населения известного мира, — люди погружались в шарлатанство и мистицизм. Другие начинали жить одним днем. Повсюду царили оргии, насилие, грабежи и убийства. Люди просто считали, что им нечего терять. Четверть тех, кто жил в Англии в XV веке, не вступали в брак. Такова поразительная статистика того времени.

Неудивительно, что у многих возникло желание найти виновных в этой ужасной ситуации. В средневековой Европе козлами отпущения стали евреи. То, что происходило с евреями во время чумы, по жестокости уступает лишь холокосту[198]. Евреев обвиняли в том, что они отравляли колодцы, чтобы добрые христиане заболевали, а евреи могли захватить христианский мир. В распространении болезни обвиняли даже ее жертв. Многих в те времена обвиняли в ведьмовстве и колдовстве.

Чума пришла в XIV веке. Тогда население Англии составляло шесть миллионов душ, что многие специалисты считают максимальной цифрой для того времени. Всего через несколько лет это количество сократилось до двух миллионов. Население не восстановилось до XVIII века — потребовалось более трехсот лет.

Каждые пару лет происходили новые вспышки Черной смерти или Великой чумы. Казалось, что болезнь возвращается за теми, кого не успела забрать в прошлый раз. Поэтому люди не стремились восстанавливать утраченное, считая, что ничего хорошего их в будущем не ждет. Все ожидали худшего.

Мы не знаем точного количества умерших. Хотя некоторые называют цифру в семьдесят пять миллионов, бесчисленное множество отдаленных ферм, деревень и даже городов могли не войти в окончательный подсчет. Общее население Западной Европы в то время чуть превышало сто пятьдесят миллионов. Значит, болезнь унесла половину населения континента. (Если сегодня эпидемия унесет такой же процент населения, то в одной лишь Европе умрет более трехсот миллионов человек[199].)

Последствия были колоссальны. В современном мире, при стремительном росте населения до такой степени, что это начинает уже угрожать экосистеме планеты, мы даже представить себе не можем подобной смертности[200]. В научно-фантастических романах часто встречаются описания того, как природа возвращает свое, потому что все люди умерли (так произошло, например, в Чернобыле после ядерной катастрофы — заброшенные территории снова заросли лесом, и там снова появились птицы и звери). То же самое происходило в регионах, истерзанных чумой.

Так, например, до пандемии в Западной Европе почти не оставалось земли для новых ферм. Все изменилось, когда за короткое время умерло столько людей. Когда исчезло около сорока процентов населения, крестьяне, у которых прежде не было никакого имущества, заняли земли и дома умерших. Многие поля, некогда отвоеванные у леса, вернулись к своему естественному состоянию. Современному человеку, привыкшему к тому, что природа покоряется человеческому вторжению, возможно, даже приятно было бы видеть, как природа возвращает себе отнятую у нее землю.

До эпидемии крестьяне боялись протестовать против тяжелых условий труда и жизни, но потом все изменилось. Если перефразировать Барбару Такман, современный человек появился именно благодаря Черной смерти. Упорядоченная классовая система, которую часто отстаивали те, кто благоденствовал благодаря «божественному порядку», потеряла свою значимость. Если раньше важнее всего было знатное происхождение, то теперь возникли идеи равенства и продвижения по заслугам. Подобные катастрофы всегда ставят вопросы равновесия, и обычно задавать их легче в контексте животных, а не человеческих экосистем. Так, например, недавно возникла идея, что из-за массовой гибели людей во время монгольских завоеваний XIII века Чингисхан мог значительно сократить углеродный след человечества на планете. Следует ли этому радоваться? Если наше умение снижать смертность от болезней объясняет столь высокую численность населения планеты, то не кидаем ли мы гаечный ключ в самоподдерживающуюся систему, которая поддерживает баланс?[201]

Возможно, оптимист (или пессимист?) скажет, что природа постоянно развивается. Борьба человека с микробом еще не закончена. Природа постоянно напоминает нам, что в микробном мире всегда находится что-то новое взамен того, что больше не работает[202]. В 1918 году, когда самые современные общества считали, что подобные эпидемии — дело далекого прошлого, человечество получило напоминание о том, что даже самые обычные болезни могут потенциально угрожать цивилизации, если для них сложатся подходящие условия. Болезнь, получившая название «испанка», поразила человечество во время чудовищной Первой мировой войны, и вскоре количество умерших значительно превысило количество погибших на войне[203].

Пожалуй, самым удивительным в этом гриппе было то, что в момент его появления человечество добилось великих успехов в медицине. Но когда у американских солдат начали проявляться симптомы, специалисты оказались в тупике. Джон Барри в книге «Великий грипп» (The Great Influenza, 2004) рассказывает, как у моряков неожиданно начиналось кровотечение из носа и ушей, а другие кашляли кровью. «Некоторые кашляли так сильно, что вскрытие показывало, что у них разрывались мышцы живота и хрящи грудной клетки, — пишет Барри. — Многие находились в горячке или жаловались на сильные головные боли, словно кто-то вбивал клин им в череп чуть ниже глаз». Кожа некоторых заболевших приобретала странный цвет. У кого-то «губы и кончики пальцев синели», а у кого-то кожа «темнела так сильно, что невозможно было понять, белый перед тобой или негр».

За пару месяцев до появления этих необычных симптомов было проведено вскрытие моряков с британского корабля, умерших после сходной болезни. Вскрытие показало, что «их легкие напоминали легкие солдат, погибших от ядовитых газов или легочной чумы».

Более тревожной была скорость и широта распространения болезни, несмотря на попытки изолировать тех, кто имел контакт с заболевшими, но пока не демонстрировал симптомов заболевания. Барри пишет: «Через четыре дня после прибытия бостонского отряда девятнадцать моряков были госпитализированы в Филадельфии… Несмотря на немедленную изоляцию их самих и всех, с кем они могли контактировать, на следующий день в больнице оказались восемьдесят семь моряков… Через два дня их со странной болезнью слегло шестьсот человек. В больнице кончились свободные кровати. Персонал начал заболевать». Поскольку госпиталь был переполнен, заболевших стали отправлять в гражданские больницы, а военные продолжали курсировать между военными базами страны, заражая новых людей.

То, что началось в Филадельфии — по крайней мере, в самой опасной форме, — быстро распространялось. В мире все еще шла война. Современные транспортные средства быстро перемещали людей между странами, и вирус распространялся гораздо быстрее, чем во время любой пандемии прошлого. Сочетание эпидемии с началом истинной глобализации было чудовищным[204]. В разгар эпидемии целые американские города практически замирали. Все места, где могли собираться люди, наглухо закрывали, чтобы не распространять болезнь[205]. Люди не ходили на работу и в школы. В некоторых местах само функционирование общества оказалось под угрозой — так велик был страх перед заражением[206]. Эпидемия стихла к 1920 году. По оценкам современных эпидемиологов, грипп убил от пятидесяти до ста миллионов человек. «Примерно половину умерших составляли молодые мужчины и женщины двадцати-тридцати лет, — пишет Барри. — Если верхняя оценка смертности справедлива, то можно сказать, что от 8 до 10 процентов молодежи, жившей в то время, были убиты вирусом»[207].

Болезнь была уникальна не только количеством жертв, но и короткой продолжительностью своей страшной жатвы. Хотя она продолжалась два года, «две трети смертей произошли за первые двадцать четыре недели, и более половины этих смертей пришлось на период с середины сентября до начала декабря 1918 года». Такая высокая смертность за такой короткий период дезориентировала и дестабилизировала общество.

Все это произошло в эпоху, когда мы уже много знали о биомедицине. Мы знали, что болезни распространяют бактерии, мы понимали, что нужно сократить контакты, чтобы не заразиться. Врачи быстро поняли, что моряков в Филадельфии убила особая разновидность гриппа, но болезнь была не похожа на все, что они видели прежде, и они ничего не могли сделать. Заразилась пятая часть населения планеты, и пять процентов умерли. В численном выражении это была самая смертельная пандемия, поразившая человечество, но в процентах она не шла ни в какое сравнение с Черной смертью, царившей в Европе в середине XIV века. Человечество было на волоске от гибели — болезнь была опасной и распространялась стремительно, но все могло быть гораздо, гораздо хуже.

И может быть. Сегодня мы так же высокомерны, как и поколение, которое поразила испанка. Современная эпидемия, сравнимая с пандемиями прошлого, большинству современных людей кажется фантастикой, а не реальной возможностью[208]. Но те, кто регулярно работает с инфекционными болезнями и видит, какое влияние болезни, подобные Черной смерти (например, Эбола или вирус Марбург), оказывают на изолированные сообщества, отлично представляют, как вирус геморрагической лихорадки в одном регионе мира или разновидность птичьего гриппа в другом могут напомнить нам, что наша цивилизация, как и «Титаник», вовсе не является непотопляемой. И для ее гибели вовсе не нужно что-то новое.

11 сентября 1978 года британка Дженет Паркер стала последним человеком, официально умершим от оспы. Странно, что она заразилась, потому что к тому времени болезнь была практически искоренена во всем мире. Редкие случаи заражения обычно случались в отдаленных регионах — в сельских районах субтропиков. Паркер же заразилась оспой в современном Бирмингеме, в самом центре Соединенного Королевства. Она работала в лаборатории, где изучали образцы этой смертельной болезни, и, по-видимому, заразилась именно там. Она была привита от оспы — но слишком давно[209].

Из-за заражения Паркер Всемирная организация здравоохранения постановила разместить все образцы в двух сверхнадежных хранилищах. Именно там сегодня живут два образца оспы — один в Соединенных Штатах, другой в России[210]. С тех пор ведутся споры, не следует ли уничтожить эти образцы, чтобы устранить угрозу раз и навсегда. Правительства США и России выступают против, говоря, что образцы важны для изучения и когда-нибудь могут понадобиться[211].

В 2011 году в «Нью-Йорк Таймс» была опубликована статья Кэтлин Сибелиус, тогдашнего министра здравоохранения и социального обеспечения США. В ней она обосновывала свое мнение о том, что образцы нужно сохранить. Она говорила, что другие государства могут тайно хранить собственные образцы, а какие-то, забытые или снабженные неточными ярлыками, могут оказаться где угодно. «Хотя хранение образцов может быть связано с незначительным риском, США и Россия считают, что уничтожать их гораздо опаснее… Глобальное сообщество здравоохранения полагает, что все государства действуют в духе доброй воли. Однако никто еще не пытался проверить и подтвердить исполнение просьбы ВОЗ (об уничтожении живых образцов оспы). Вполне возможно, что в мире существуют неучтенные или попросту забытые образцы».

И действительно, мы находили такие образцы оспы — и не раз[212]. Остается лишь надеяться, что террористам это не удастся.

Традиционный патоген, подобный Черной смерти, уже использовался для биологического оружия. Одна из теорий о происхождении Черной смерти заключалась в том, что в Европу болезнь занесли монголы и она быстро распространилась в городах — утверждали, что монголы перекидывали зараженные трупы через крепостные стены. Правда это или нет, но в 30–40‑е годы японские военные сознательно заражали чумой блох и рассеивали их над китайскими городами.

С тех пор бактериологическое оружие прошло большой путь. Сегодня идея использования против населения патогенов, переносимых по воздуху, пугает сильнее и может нанести куда больший вред, чем любое другое оружие глобальных арсеналов. Ядерное и химическое оружие ужасны, но все они имеют свои ограничения. Смертельный патоген может передаваться от человека к человеку и будет убивать в течение поколений (или вечно). Подобная искусственная чума может оказаться хуже всего, что некогда приготовила человечеству природа[213].

А что можно сказать о новых болезнях? Новые разновидности гриппа передаются людям от свиней, кур и птиц практически каждый год. Испанка была неизвестна человечеству, пока не поразила его. СПИД был неизвестен, пока не проявился[214]. Не следует забывать, что «побежденные» болезни могут вернуться в более опасном виде из-за мутаций или снижения эффективности вакцин, лекарств, антибиотиков или антидотов.

Совершенно естественно сосредоточиваться на прямых фактах массовой гибели людей в результате пандемии. Однако последствия порой оказываются еще более серьезными. Судя по современной специальной литературе, власти опасаются страха, неопределенности и иррационального поведения части населения не меньше, чем реальной опасности любого будущего патогена[215]. История показывает, что такие страхи вполне обоснованы.

Даже медленно развивающиеся трагедии, такие как эпидемия СПИДа, грозят паникой, страхами и предубеждениями. Все это произошло, когда общество впервые узнало об этой болезни. Ситуация в 1980‑е годы была тяжелой, но представьте, что произошло бы, если бы СПИД вел себя как холера или оспа: если бы люди заражались воздушно-капельным путем или через воду и умирали в течение нескольких дней. Трудно представить, чтобы человеческое общество вело себя рационально или гуманно, если бы уровень смертности достиг катастрофических уровней. В прошлом общества резко менялись, а порой и практически гибли под грузом пандемии. Вполне возможно, что, столкнувшись со смертностью в 50, 60 или 70 процентов, как те, кто жил во времена Черной смерти, мы поступим так же, как они: обратимся к религии, изменим социальную структуру, обвиним во всем непопулярные меньшинства или группы или забудем о прежней системе убеждений. Мы можем учиться на примере того, как люди прежних эпох реагировали на катастрофические ситуации. Мы можем спросить себя: а что сделаем мы в такой ситуации со всей нашей современной технологией, наукой и медициной? Поможет ли нам все это победить естественный страх и панику перед лицом подобной угрозы?

Хотя у нас гораздо больше средств и способов борьбы с любой современной болезнью, современный мир все еще уязвим для патогенов. Мы живем в гораздо более взаимосвязанном мире, чем наши предки. Заражение может распространиться с гораздо большей скоростью и охватить значительные территории — больше, чем раньше. Пандемия может распространиться по миру, прежде чем специалисты узнают об этой проблеме.

Какова вероятность того, что человечество уже пережило худшие эпидемии в своей истории? В знаменитом классическом научно-фантастическом романе «Война миров» Герберта Уэллса инопланетные захватчики погибли от земных патогенов. Остается лишь надеяться, что те же защитные механизмы нашей планеты не прикончат сначала нас.