Все то, благодаря чему наше общество существует, мы порой воспринимаем как должное. У нас сложилась сложная взаимосвязанная система энергообеспечения, поставок пищи, военной или полицейской защиты. Финансовая система работает будто на автопилоте. Большинство из нас не замечает этих вещей, пока из-за какого-нибудь урагана не отключается электричество. Тогда мы достаем свечи и ждем, когда энергетическая компания все исправит. Но что, если электричество никогда не вернется? Как современный человек, полностью зависящий от электричества, справится с его вынужденным и постоянным отсутствием?

Ни одно поколение людей никогда не обладало такими способностями, как мы, и никогда еще не полагалось на них в такой степени, как мы. Наш разум привык мыслить в категориях постоянного совершенствования и модернизации. Мы автоматически полагаем, что способности всегда будут развиваться, а темпы технологических открытий и инноваций — ускоряться.

Возможно, это одностороннее мышление, но оно очень точно отражает жизнь человечества на протяжении веков. И неудивительно, что со временем мы забываем, что ситуация может развиваться и в обратном направлении. В конце концов, когда это случалось в последний раз?

Самым классическим примером можно считать падение Римской империи, а самым мрачным — опыт римской части Британских островов. В 55 году до н. э. Юлий Цезарь впервые привел средиземноморские легионы в этот туманный, неизведанный (по крайней мере, для жителей Юга) край. Он сражался с местными жителями, которые, по его словам[121], походили на кельтские племена Галлии[122]. Жители Британских островов ездили верхом, сражались на колесницах, их воины раскрашивали кожу в синий цвет, чтобы устрашить врагов в битвах. Цезарь считал их людьми примитивными по культурным и техническим стандартам Рима. Победив британцев в нескольких сражениях, Цезарь вернулся в Галлию и направился навстречу своей судьбе в Италию. А британские племена почти на целый век остались предоставленными сами себе. Но потом римляне вернулись. В 43 году н. э. римские завоеватели пересекли Ла-Манш, победили местных жителей и подчинили их себе. Все происходило как обычно: убийства и подавление. Жестокость римлян в том, что мы сегодня назвали бы борьбой с повстанческими формированиями, часто воспринималась как должное, хотя для местных жителей последствия были ужасными. Тем не менее долгосрочная польза для их потомков оказалась колоссальной. Римляне принесли «блага цивилизации» значительной части мира[123]. Но когда римляне возвращались домой, они зачастую забирали свои «блага» с собой. И вот в этот-то момент местная статуя Свободы начинала медленно погружаться в песок.

Под римским правлением Британия была частью одной из величайших империй в мировой истории, а потом стремительно потеряла этот статус. Нам, современным людям, трудно это понять. Несколько веков жизни при римлянах изменили «варварские» племена, и они стали «романо-бриттами». В Британии появились горячие публичные бани, великолепные общественные здания, фантастические дороги, мощные крепостные стены и разнообразные укрепления — все это строили римские солдаты, съехавшиеся со всех концов империи. Бритты включились в единую цивилизационную энергосистему Средиземноморья и Ближнего Востока, истоки которой уходили еще в древнюю Месопотамию. И вдруг в начале V века н. э. эти связи были разрушены. Деньги и войска, которые поддерживали Британию, понадобились в Италии, которая в тот момент оказалась под угрозой. После нескольких веков римского правления император сообщил жителям Британских островов, что им придется заботиться о себе самим.

В результате через сто лет после ухода римлян жители Британии оказались в положении гораздо более худшем, чем их предки. А что, если бы подобное произошло сегодня? Что произошло бы, если бы центральное правительство отказалось от власти в каком-то конкретном регионе? Проблемы дефицита продуктов и топлива возникли бы практически мгновенно, другие — через определенное время, в ходе которого системы и структуры постепенно разрушались бы.

Метафорически говоря, как долго горел бы свет в Римской империи после ее распада? Как долго функционировали бы общественные бани в бывших провинциях, прежде чем они бы разрушились и не осталось бы никого, кто помнил бы, как и чем их починить? А акведуки, которые поставляли воду? Кто поддерживал бы в нормальном состоянии стены и укрепления, которые защищали от врагов и захватчиков? Чем можно было бы расплатиться за их ремонт, если бы никто не собирал налогов? Кто выступил бы вперед и принял на себя роль, которую ранее выполняло правительство?

Историки рисовали сотни возможных сценариев «падения Римской империи»[124]. Некоторые специалисты полагают, что речь шла не о резком и драматическом «падении», а о постепенном переходе — изменении методов управления, если угодно. Эти перемены лучше удовлетворяли потребностям местного населения, чем прежние методы римской администрации. Но, как бы то ни было, трудно игнорировать тот факт, что новыми правителями многих бывших римских провинций на Западе, даже тех, где пытались сохранить римские методы, стали представители германских племен.

Если посмотреть на карту бывшего римского мира примерно в 600 году н. э., то понятно, как выглядела империя на момент распада. Вот что произошло. Римские земли в Северной Африке были захвачены германским племенем вандалов. Испания и часть Юго-Западной Франции оказались под контролем вестготов. Племя бургундов контролировало Юго-Восточную Францию. Северная Франция оказалась под владычеством «варварского» короля франков, а центр старой Римской империи — Италия находилась в руках остготов. Значительная часть других римских территорий превратилась в мелкие самостоятельные осколки. А ведь еще в 400 году н. э. все это принадлежало Риму! Во многих местах «варвары» все еще пытались сохранить прежний порядок. Историк Крис Уикем пишет: «Более крупные западные государства управлялись в римской традиции, но стали более милитаризованными. Их фискальные структуры ослабели. Они были менее тесно связаны между собой экономически, а внутренняя экономика зачастую была устроена проще… Армии «варваров» снова и снова вторгались в римские провинции, которыми пытались управлять по-римски. Так что ничего не изменилось, но в то же время изменилось все».

Как же это произошло? В период расцвета (около 100 года н. э.) Римская империя была самым мощным государством мира. Сравниться с Римом могла лишь китайская династия Хань. Империя была невероятно сложной, занимала громадную территорию, в ней проживало около семидесяти миллионов граждан[125]. Риму удавалось сдерживать натиск «варваров». Неудивительно, что Римская империя была также одним из самых воинственных государств в человеческой истории. Все это было бы невозможно, если бы Рим не обладал одной из лучших армий в мировой истории[126].

Римская армия до сих пор изумляет современных военных историков. Реальная физика сражения на поле боя, как и с другими древними армиями, нам до конца не ясна. В период расцвета империи армия была многонациональной и состояла из профессионалов со всех концов истории. Всех их связывала институциональная традиция, сложившаяся за много веков. Солдаты были дисциплинированными, вымуштрованными, обмундированными и высокомотивированными. Командовали подразделениями знаменитые центурионы. На поле боя римская армия действовала так, как не могли действовать другие армии[127]. Римская армия — великолепный пример изощренности устройства древнего мира. Чтобы прокормить и снабдить всем необходимым такую армию, требовалась логистика такого уровня, какой мы редко связываем с обществами прошлого. Римское государство в любой момент времени защищали от трехсот до пятисот тысяч солдат[128]. Римские легионы располагались повсюду: от Северной Британии до Северной Африки, от Испании до Сирии.

Римляне доминировали и в бою. Как пишет историк Артер Феррилл: «В противоположность обычным правилам военной истории прошлого, римляне наносили врагу серьезный ущерб, даже когда терпели поражение. Как правило, римляне не бежали — а ведь именно во время бегства армия несет самые большие потери. Неподготовленная армия просто не могла их победить, даже имея значительное численное преимущество. Только когда римская армия была захвачена врасплох в неблагоприятных условиях, варвары получали шанс одержать тактическую победу.

Если бы можно было перенести римскую армию на тысячу лет в будущее, то она вряд ли уступила бы какой-нибудь европейской армии вплоть до конца Средних веков[129]. Насколько далеко в будущее можно было бы перекинуть лучшую современную армию с уверенностью в ее успехе?

Если соседние государства жили в мире с римлянами, то обычно по какой-то из трех причин:

1. Они уже были побеждены. Многие государства стали сателлитами Рима или вошли в состав Римской империи. Их население часто становилось римскими гражданами.

2. Они еще не были побеждены. Иногда случайная слабость Рима — как у любого государства с большой историей, у Римской империи были свои взлеты и падения — вынуждала римских дипломатов, обычно весьма агрессивно, заключать долгосрочные мирные договоры с соседями. Эти отношения часто заканчивались, когда положение Рима менялось к лучшему.

3. Рим не догадывался об их существовании.

Третья причина отражает особенность раннего периода человеческой истории. Порой мы, современные люди, наталкиваемся на небольшие, ранее неизвестные сообщества, которые живут в полной изоляции в очень отдаленных местах. В древней и средневековой истории люди плохо представляли себе устройство мира за пределами собственного региона. Поэтому встречи с ранее неизвестными государствами, культурами или народами были не только возможны, но и в процессе расширения империи неизбежны.

Мы живем в эпоху, когда весь мир нанесен на карту, а спутники «изучили» всю поверхность планеты вдоль и поперек. На наших картах больше нет морских монстров, символизирующих далекие и неведомые территории. Современные оборонные стратеги не знали бы, как действовать, если бы им приходилось учитывать территории, скрытые от них, подобно обратной стороне Луны. Что может таиться в неизвестном полушарии? Там можно столкнуться с земным вариантом «Войны миров» Уэллса — то есть со значительно более технологически развитым, но неизвестным обществом, которое попросту уничтожит вашу отступающую армию. Или все может произойти обратным образом: там окажутся примитивные варвары, мало чем отличающиеся от орд неандертальцев, и тогда вашей империи гарантирована победа. Такие ситуации случались со стратегами прошлого постоянно[130].

Мы, современные люди, не опасаемся новых, ранее неизвестных обществ, поскольку они наверняка окажутся значительно ниже нас по уровню технологического и экономического развития. Однако самые страшные народы в истории были именно такими. Мы называем их «варварами».

Термины «римлянин» и «варвар» тесно связаны друг с другом — варвары постепенно отвоевывали у римлян их западные территории. Но так называемые варвары жили задолго до римлян. Наше представление о варварах как о грубых бородатых воинах в рогатых шлемах и с боевыми топорами, которые молятся героическим богам, много пьют, а в бою приходят в состояние боевого безумия, в большей степени связано с историческим периодом и культурой. Древние греки представляли варваров иначе. Именно им принадлежит корень современного термина. Варварами они называли всех, кто не был греком[131], и к ним относились самые разные народы — большинство народов. Римляне использовали этот термин в том же смысле. Они именовали «варварами» даже очень развитые и передовые народы — например, персов и карфагенян. Но впоследствии в оседлых сельскохозяйственных обществах варварами стали называть племена кочевников. Когда мы говорим о варварах сегодня, то у нас есть свой стереотип: злобные, нецивилизованные, неграмотные, опасные, но почти по-детски простодушные разрушители всего красивого и полезного.

Похоже, у каждого древнего города-государства на заре его существования были собственные варвары, кочевники или соседние племена. Эти племена часто строили дома, шатры или убежища в пересеченной местности, куда не заходили крестьян и горожане: в холмах или горах, в пустыне или безлесной степи. Между двумя этими обществами шли торговля, взаимодействие, дипломатические отношения и, конечно же, трения. Города-государства часто подчиняли себе местные племена и кочевников — или наоборот.

Где-то в туманном, полулегендарном прошлом Италии, в VIII веке до н. э., зародился город Рим. К IV и III векам до н. э. он стал небольшим городом-государством и вел войны с соседями, которые жили в дне ходьбы. Спустя два века Рим превратился в огромную империю, земли которой располагались на всех трех известных тогда континентах[132].

Римский автор Тит Ливий писал, что Рим завоевал мир в порядке самообороны, но что еще мог сказать патриотически настроенный римлянин?[133]Ливий утверждал, что завоевания и победы над опасными врагами были необходимы для укрепления границ — но мир на границах не наступал. Всегда появлялись новые враги (обычно еще более жестокие и сильные). Цезарь завоевал Галлию и стабилизировал положение в этом регионе, но у Рима появилась новая граница по реке Рейн — и новые неспокойные соседи, которые раньше были проблемой Галлии. Теперь же они стали его проблемой — и проблемой Рима. С точки зрения римлян за каждым варварским племенем стояло еще более варварское — и так до самого края земли. Если хочешь обезопасить свои границы, то когда следует остановиться?

Самые опасные «варварские» враги Рима жили в местах, которые, в отличие от относительно близкой Галлии, находились вне досягаемости империи. Там возникали новые воинственные племена и народы — так вулканы рождают новые острова. Это удивительное географическое явление человеческой истории. Самые известные такие регионы называли «утробами народов» или «фабриками племен». И главным регионом стали Алтайские горы в Монголии. Из далекой морозной степи на протяжении веков приходили кочевые племена конников Центральной Азии: скифы, сарматы, гунны, авары, тюрки и монголы[134]. Если это действительно так, то эти народы для римлян были «варварами». И жили они очень далеко от Рима. Римлянам пришлось бы дойти до границ современного Китая, чтобы задушить этот источник варварства в зародыше, как в Галлии.

«Фабрикой народов» была и Скандинавия. И этот регион Риму было бы крайне сложно покорить и колонизировать: относительно удаленный, суровый полуостров, испытывающий недостаток продовольствия, чтобы прокормить растущее население. Мало похоже на богатое и соблазнительное место для вторжения. Местные жители сами периодически переселялись в поисках лучшей доли. Крупные, энергичные, светловолосые и голубоглазые воины на протяжении веков были желанными или нежеланными гостями с дальнего севера. Викинги были последним поколением, породившим огромное количество скандинавских торговцев, мореплавателей, колонизаторов, пиратов и воинов, но этот регион на протяжении истории дал миру гораздо больше потомства. Предположительно, именно здесь появились германские племена готов, лангобардов и вандалов, и отсюда они двинулись на юг[135]. Все эти племена пришли в Центральную Европу спустя века после того, как римляне впервые столкнулись с народами, которых они стали называть «германцами»[136].

«Германия» — современное изобретение. Территории, на которых проживали народы и существовали культуры, называемые «германскими», гораздо больше территории современного национального государства Германия. Они располагались между Рейном и Вислой, тянулись от Северного и Балтийского морей до Дуная и даже Черного моря. На этой территории жили, сменяя друг друга, несколько десятков племен и племенных союзов, которых римляне обычно называли германскими[137].

В древней истории большая часть этого региона располагалась за пределами известного мира. Это был сухопутный эквивалент драконов и морских монстров, населявших океанический край света или неведомые глубины «чернейшей Африки» на ранних картах и глобусах. Конечно, торговцы и дружественные варварские племена давали определенную информацию о том, что за люди живут за Рейном, но сомнительно, чтобы эти истории могли подготовить римлян к furor teutonicus, который им предстояло испытать на себе.

«Первый контакт» — когда германские племена хлынули в Средиземноморье (где уже существовала грамотность и подобную информацию можно было зафиксировать) — произошел, когда многочисленные племена кимвров и тевтонов[138]начали мигрировать на юг. Началась так называемая кимврийская война[139]. В 113 году до н. э. эти племена вторглись на территорию кельтских союзников Рима. Как пишут античные авторы (чаще всего настроенные враждебно), кимвры и тевтоны представляли собой многочисленные воинственные племена «варваров», которые искали себе новые земли. Войска сопровождали повозки с семьями и имуществом[140]. Римские авторы писали, что по ходу движения эти племена объединились с другими. В продвижении на юг к ним примыкали и отдельные люди. Все это еще более увеличивало их численность[141].

К этому времени Рим уже несколько веков боролся с так называемыми варварами. Но новая группа была исключительной даже по стандартам нецивилизованности: они пугали даже других варваров. Античные авторы описывали их как огромных людей с белыми волосами и серыми глазами. Одевались они в звериные шкуры, отличались нечеловеческой силой и были одержимы жаждой крови. Они разбивали одну римскую армию за другой и продвигались к Италии, угрожая самому Вечному городу. Потери среди легионеров были ужасающие. Рим охватило отчаяние.

Но затем, как об этом пишут античные авторы, варварские племена, как дети, которые легко отвлекаются на новую игрушку, обратили внимание на регион современной Испании и Франции и направились туда, дав римлянам время для разработки экстренного плана действий. В подобных ситуациях римляне поступали просто: они находили великого лидера и подчинялись его командованию.

Когда кимвры и тевтоны (и их союзники) в 104 году до н. э. остановили марш на Рим, римляне доверились опытному военачальнику, неоднократно избираемому консулом, — Гаю Марию. Этот человек, сыгравший важную роль в упадке Римской республики, спас Рим от одной из самых страшных угроз в истории. Он разбил тевтонов и их союзников в сражении при Аквах Секстиевых в 102 году до н. э. (предположительно, на поле боя полегли 90 тысяч германцев). В следующем году Гай Марий разбил кимвров в битве при Верцеллах (там погибло от 65 до 160 тысяч варваров)[142]. Так римлянам удалось избавиться от первой германской угрозы в своей истории.

Спустя поколение (55‑е годы до н. э.) свою страшную германскую проблему решал один из величайших героев римской истории Юлий Цезарь (племянник Гая Мария). По словам самого Цезаря, кельтские племена, которые жили на территории современной Западной Европы (преимущественно в районе Рейна), подвергались нападениям воинственного народа. Цезарь называл этот народ «германцами». Он описывал их такими же страшными и неудержимыми, как и поколение назад, словно они были теми же кимврами и тевтонами, и писал, что кельты умоляли его помочь им отразить нападение или вторжение из-за Рейна.

Когда римские легионы прибыли на помощь своим галльским и кельтским союзникам[143], им стали рассказывать об ужасном и незнакомом противнике. Цезарь пишет, что в сердца легионеров закрался страх. «Наши расспрашивали о германцах галлов и купцов, — писал Цезарь. — Последние заявляли, что германцы отличаются огромным ростом, изумительной храбростью и опытностью в употреблении оружия: в частых сражениях с ними галлы не могли выносить даже выражения их лица и острого взора»[144],[145]. По предвзятому, хотя и основанному на личном опыте, рассказу Цезаря, ужасающие описания этих «германцев» вызвали панику среди римских военных трибунов и префектов.

«Последние под разными предлогами стали просить у него позволения уехать в отпуск по неотложным делам; лишь некоторые оставались из стыда, не желая навлечь на себя подозрение в трусости. Но они не могли изменить выражение лица, а подчас и удержаться от слез: забиваясь в свои палатки, они либо в одиночестве жаловались на свою судьбу, либо скорбели с друзьями об общей опасности. Везде во всем лагере составлялись завещания».

Следует отметить, что ко временам Цезаря римская армия победила всех и считалась неудержимой. Армия, которую Цезарь описывает как запуганную таинственным врагом, на самом деле была армией, способной запугать любого.

Позже Тацит и Плутарх писали о том же, что и Цезарь: народы, которые, по словам Цезаря, жили на восточном берегу Рейна, были физически крупными и очень воинственными[146]. Говорили, что женщины и дети этого племени в повозках находились на полях сражений. Они ухаживали за ранеными и криками подбадривали своих воинов, подвергая себя опасности: ведь если их мужчины терпели поражение, то все погибали или становились рабами.

Тацит писал, что германским воинам был ненавистен мир. Когда их собственное племя не вело никаких войн, они отправлялись к тем, кто продолжал воевать: «Если община, в которой они родились, закосневает в длительном мире и праздности, множество знатных юношей отправляется к племенам, вовлеченным в какую-нибудь войну, и потому, что покой этому народу не по душе, и так как среди превратностей битв им легче прославиться, да и содержать большую дружину можно не иначе, как только насилием и войной»[147]. Тацит добавляет: «Германцев гораздо труднее убедить распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и претерпеть раны; больше того, по их представлениям потом добывать то, что может быть приобретено кровью, — леность и малодушие»[148].

И, наконец, Цезарь говорил, что эти великие племена создали безлюдные зоны — нейтральные полосы обороны. Чем крупнее было племя, тем шире была эта нейтральная полоса. «Более всего германцы почитают тех, кто защищает свои границы и создает самые широкие безлюдные территории вокруг себя». (Цезарь утверждал, что слышал, как одно племя окружило себя полосой шириной в шестьсот миль.)[149]

В течение следующих нескольких веков между римлянами и германцами сложились интересные отношения, и шли они двумя разными путями. Первый и наиболее очевидный, по крайней мере по мнению авторов исторических трудов, — это война.

Со времен великого вторжения/миграции кимвров и тевтонов до самого конца Западной Римской империи германские племена и римские армии постоянно воевали. Несмотря на всю физическую силу, боевые качества и тевтонскую ярость германских воинов, римляне побеждали их чаще, чем терпели поражение. А когда римляне уступали, эти поражения обычно были связаны с весьма «уважительными» обстоятельствами.

Примером может служить произошедшее в IX веке н. э. сражение, которое можно назвать римским вариантом Последнего рубежа Кастера[150]. Но если американский подполковник Джордж Армстронг Кастер потерял в катастрофической битве со значительными силами индейцев менее трехсот человек, римляне под натиском варваров потеряли двадцать тысяч солдат. Римский военачальник Публий Квинтилий Вар повел армию, состоявшую из трех легионов и тысяч солдат вспомогательных войск, в запретные земли Северной Германии… и не вернулся. В ловушку армию Вара завел германец на римской службе, оказавшийся тайным шпионом германских племен, враждебных Риму[151]. (Вар и его армия попали в засаду в темных лесах. Они были уничтожены — для цивилизованных римлян это казалось настоящим кошмаром.)

Через несколько лет другая римская армия отправилась тем же путем, чтобы отомстить за гибель своих соотечественников. Они обнаружили кошмарные следы той битвы: разрушенный римский лагерь, последние рубежи легионеров и места, где римских пленников подвергали ужасным пыткам.

Тацит описывает это весьма мрачно:

«Первый лагерь Вара большими размерами и величиной главной площади свидетельствовал о том, что его строили три легиона; далее полуразрушенный вал и неполной глубины ров указывали на то, что тут оборонялись уже остатки разбитых легионов; посреди поля белелись скелеты, где одинокие, где наваленные грудами, смотря по тому, бежали ли воины или оказывали сопротивление. Были здесь и обломки оружия, и конские кости, и человеческие черепа, пригвожденные к древесным стволам. В ближних лесах обнаружились жертвенники, у которых варвары принесли в жертву трибунов и центурионов первых центурий»[152].

Говорят, что император Август Цезарь время от времени бился головой о двери, восклицая: «Квинтилий Вар, верни мои легионы!»[153]Битва в Тевтобургском лесу (9 год н. э.) не положила конец римским походам в этот регион, но, как считают многие историки, стала своего рода поворотным моментом. Германцы положили конец надеждам римлян превратить Германию в еще одну провинцию империи, подобную Галлии. Регион оказался слишком большим, а ландшафт и климат — слишком сложными. «Романизация» этого региона дорого бы обошлась римским налогоплательщикам, да и армию здесь пришлось бы держать очень многочисленную. Честно говоря, регион был не слишком богат, чтобы оправдать усилия, необходимые для его покорения и колонизации. Императоры Траян (98–117 гг. н. э.) и Марк Аврелий (160–180 гг. н. э.) вели тяжелые войны с германцами, но в конце концов было решено, что граница Рима должна проходить по Рейну, примерно по границам современной Германии. На Дунае римляне построили мощные укрепления, которые должны были защитить империю от германских посягательств.

Военный аспект романо-германских отношений привлекает наибольшее внимание историков, но взаимодействие между двумя народами порой было и мирным, что со временем изменило баланс сил. Легко понять, что постоянные контакты и даже общая граница могут изменить общества, поскольку идет активный обмен товарами, деньгами, идеями и людьми. Это особенно справедливо в ситуации, когда между сторонами существует серьезный культурный или технологический дисбаланс. Коренные народы Америки в XVI веке были не такими, как пятьюстами годами ранее. Контакт с более централизованными и технологически продвинутыми европейцами изменил их. Германские племена центральной Европы после пяти веков контактов с римским миром тоже изменились. Германцы, которые воевали вместе с Римом в качестве союзников, вспомогательных войск или наемниками, стали переносчиками римских идей и культуры. В особой степени это относится к племенам, жившим в глубине германских территорий и не имевшим прямых контактов с римскими землями. Еще до того, как Римская республика превратилась в империю, все осознавали ценность германских воинов. Германские воины на службе империи бывали в Риме и видели один из величайших городов мира, а потом отправлялись сражаться на границы империи и дрались плечом к плечу с представителями других народов. После они возвращались в свои германские племена, неся с собой колоссальный опыт, приобретенный во время жизни в развитом обществе. Представьте, что таких воинов были сотни тысяч на протяжении множества поколений — нетрудно понять, что подобный обмен должен был оказать серьезное влияние на племена варваров.

К тому времени, когда Римская империя на Западе начала разрушаться (в V веке н. э.), многие германские «варварские» племена и их вожди выглядели в точности как римляне. Историк Роджер Коллинз пишет: Легко представить («варваров») типичными дикарями — голыми, волосатыми и обязательно ярко размалеванными. Но в действительности к IV–V векам германоязычные народы в смысле материальной культуры мало чем отличались от жителей римских провинций». Хотя они чаще имели светлые или рыжеватые волосы и носили типично германские усы, Коллинз указывает, что одевались германцы как римляне. По сути, обе стороны заимствовали одеяния и украшения друг у друга. Германские облегающие штаны и длинные волосы стали модными в Риме — к отвращению сторонников традиций Вечного города.

Давно считалось, что в римской армии происходило своего рода слияние, которое вряд ли можно назвать безвредным. Началась «германизация» армии: римляне стали нанимать германских воинов — порой целые племена, — которые выглядели и сражались не как римляне, а как воины-варвары[154]. Практика вербовки союзников (foederati) в племенах и народах, а затем использования их солдат в римских армиях уходит корнями в римскую историю. К германцам римляне относились так же, как ко многим другим народам. Они создавали государства-сателлиты на границах с германскими племенами. Государствами этими управляли вожди, преданные Риму. Так возникали буферные зоны между Римом и племенами из глубин германских территорий. Государства-сателлиты часто поставляли Риму целые подразделения воинов, когда возникала необходимость. Некоторые историки даже называют эти договоренности «контрактами»[155].

Набрать определенное количество германцев в римскую армию было несложно, но в Риме постоянно обсуждался вопрос, не слишком ли их много. В какой момент армия станет скорее германской, чем римской? И важно ли это? Для римлян это был столь же теоретический, сколь и экзистенциальный вопрос, особенно когда их солдатам пришлось бы защищать Рим от армий, которые со временем окончательно погубили западную империю — и армии эти состояли, как вы уже догадываетесь, из германских племен[156].

Всего за два века римская армия настолько германизировалась, что германские воины стали занимать командные посты. В Римской империи был момент, когда обеими большими армиями на Западе и на Востоке командовали военачальники германского происхождения. И со временем эти римские армии стали выглядеть и сражаться не так, как в прежние века. Вместо интеграции в легионы и неотличимости от других римских солдат (как это произошло с галлами после их покорения) германцы в римской армии сражались традиционным «варварским» оружием, в своих доспехах, под командованием своих командиров — и в своем стиле.

Трудно оценить, насколько все это повлияло на то, что впоследствии произошло с Римом[157]. Археологи недавно пролили свет на ранее неизвестные события, происходившие «за варварским железным занавесом». Похоже, что в темных лесах Центральной и Северной Европы многое изменилось: увеличилось богатство, усилилась экономическая активность, сформировались политические системы, появились новые приемы сельского хозяйства, и все это способствовало значительному приросту населения. Мы не можем точно сказать, в какой степени это было связано с контактами с римлянами, а в какой стало результатом внутреннего развития[158]. Но перемены эти привели к тому, что на закате империи германские племена представляли более серьезную опасность, чем в прежние века.

Как писал историк Питер Хизер: «Значительный рост населения, экономическое развитие и политическая реструктуризация первых трех веков нашей эры сделали Германию IV века более серьезной угрозой для римского стратегического доминирования в Европе в сравнении с Германией I века». Он также указывал, что эта серьезная угроза была менее стабильной, чем прежде: «Важно помнить, что германское общество еще не достигло равновесия. Пояс германских государств‑сателлитов протянулся всего на сотню километров за линию границы по Рейну и Дунаю: значительная часть Германии была исключена из регулярных войн, которые удерживали пограничные регионы в тонусе. Баланс сил на границе был подвержен влиянию более опасному, чем периодические вспышки честолюбия местных вождей. Серьезный удар Риму в прежнем веке нанесла Персия Сасанидов — не представлял ли подобной угрозы и германский мир за пределами пояса государств‑сателлитов?»

Возможно.

Период кризиса в романо-германских отношениях и последующий постепенный распад Западной Римской империи начались с появления на сцене в 376 году н. э. нового народа. Тогда на Европу, как мощный шторм, обрушились орды свирепых и до сих пор остающихся загадочными гуннов.

Трудно сказать, что именно произошло в темных глубинах «варварских» территорий. Возможно, очередная война между племенами и племенными союзами оказалась особенно жестокой. Но это нам неизвестно, поскольку никаких письменных источников не сохранилось. Все античные авторы были едины во мнении (которое не оспаривалось вплоть до недавнего времени), что свирепое племя степных кочевников гуннов вторглось на европейскую часть Евразии, уничтожая все на своем пути. Целые племена в ужасе бежали от них — так началась цепная реакция конфликтов и столкновений.

Охваченные паникой остготы бежали от гуннов на запад, где им пришлось столкнуться с вестготами. Эти германские племена двинулись к Дунаю, границе Римской империи, и умоляли пропустить их. Так возник серьезный гуманитарный кризис.

Сегодня некоторые ученые полагают, что гунны вовсе не вели широкомасштабной войны, ограничиваясь мелкими набегами. Но из-за этого жизнь готских народов стала нестабильной и небезопасной.

Вне зависимости от причин римский император на востоке столкнулся со сложной ситуацией[159]. Впрочем, кризис мог одновременно открыть ему новые возможности. Император Валент (годы правления 364–378 н. э.), вариантов у которого в этой ситуации было немного, все же сумел ее использовать к своей пользе. В его армии оказалось немало суровых солдат-вестготов. Он разрешил племенам перейти границу на Дунае и поселиться в империи, если они сдадут оружие. Требование было вполне разумным: иметь сто тысяч вооруженных германцев на своей территории было довольно опасно[160].

Беженцы ожидали спасения. Однако, как пишет историк Артер Феррилл, «в конце 376 года, накануне зимы, начался переход через реку. Около двухсот тысяч вестготов испытывали острый недостаток пищи. Люди голодали, а бесчувственные и алчные римские чиновники безжалостно их эксплуатировали. Чтобы спастись от голода, вестготы продавали своих детей в римское рабство за собачье мясо — одного ребенка за одну собаку».

Возможно, не все римляне относились к прибывающим мигрантам так жестоко, но, как пишет Феррилл, переправа через Дунай была организована очень плохо. Римляне сами подлили масла в огонь — паника и отчаяние из-за набегов гуннов и без того приближали ситуацию к взрывоопасной.

Сколь бы измученными, голодными, замерзающими и дезорганизованными ни были вестготы, они оставались сильным и воинственным народом. Взрыв был неизбежен. Воины ожесточились и стали отвоевывать ресурсы силой оружия. Следующие восемнадцать месяцев вошли в историю под названием готской войны (376–382 гг. н. э.)[161].

В настоящем сражении римляне и готы сошлись в 378 году н. э. Римскую армию на территории современной европейской части Турции возглавлял император Восточной Римской империи. Для этого ему пришлось заключить мир со своими заклятыми врагами персами — готские набеги становились серьезной проблемой. В эпоху, когда императоры сменялись стремительно, любому, кто позволил бы этой ситуации сохраниться надолго, пришлось бы воевать с собственным восставшим народом, а не с варварами.

Хотя мы привыкли считать этих «готов»[162]«германцами», трудно точно сказать, кем они были к этому времени. Племена впитывали в себя другие племена и группы, а также принимали отдельных людей. С момента, когда они покинули родную Скандинавию[163], прошло очень много времени, и теперь они жили в регионах, населенных негерманцами. Судя по всему, к этому моменту «готы» представляли собой сложную по этническому составу группу. Вероятно, они сохранили ключевые объединяющие элементы — германский язык и мифы о происхождении. Среди них было много тех, кто соответствовал традиционному германскому стереотипу внешности. Но, как и другие германские племена, перебравшиеся в негерманские регионы, готы принимали к себе путешественников, освобожденных рабов, гуннов, славян, воинов-аланов и даже римских граждан. Вот такая гетерогенная «готская» сила выступила против римлян в битве при Адрианополе в 378 году н. э.[164]

Адрианопольское сражение всегда считалось одним из самых важных в истории. Если это так, то только из-за его исхода. Если бы римляне победили, то оно стало бы всего лишь очередным римским триумфом над варварами. Но триумфа не случилось. Адрианополь стал для них катастрофой, и это сделало сражение исключительно значимым.

Римская армия того периода была слабой тенью своего былого величия[165]. И все же она вполне могла эффективно сражаться, особенно с племенными народами. Но многочисленные ошибки командования, разведки и дипломатии поставили армию в сложное положение. В сражении римлян было гораздо меньше, чем могло бы быть, если бы все пошло по плану. Римские солдаты прибыли на поле боя утомленными после восьмимильного перехода по пересеченной местности. Было очень жарко, а готы еще и подожгли траву, чтобы усугубить ситуацию.

Прибыв на поле боя, римляне обнаружили на холме большой круг повозок — оборонительную структуру готов. Внутри этого импровизированного укрепления находились готские воины и их семьи.

Сражение началось спонтанно — когда римские подразделения начали выдвигаться к кругу повозок, не получив приказа. Поначалу, как это обычно случалось в сражениях римских армий, варвары отступили под защиту своих повозок, и можно было переходить к штурму.

Но потом произошла катастрофа.

В начале сражения готской[166]кавалерии на поле боя не было, но в разгар боя она вернулась и атаковала уже ослабленный левый фланг римлян, «как молния, ударившая с гор»[167]. Левый фланг был смят, войска в центре столпились так тесно, что порой солдаты погибали от собственных щитов, оружия или рук своих товарищей. После ожесточенного сопротивления готы стали теснить римлян. В античных источниках говорится, что в бою погибли две трети римской армии — вероятно, от пятнадцати до двадцати тысяч человек[168], — и это во времена, когда армия в пятнадцать тысяч человек считалась очень крупной. Сам император Валент погиб на поле боя. (Тело его так и не было обнаружено.)

По римским меркам, сражение при Адрианополе не было крупным, но оно сыграло важную историческую роль. Восполнить понесенные потери было трудно. К тому времени римские граждане давно уже нанимали профессиональных солдат, чтобы те сражались за Рим. Они не спешили покидать теплые гражданские места, чтобы сражаться с жестокими и опытными воинами. Денег на наем профессионалов не хватало. А когда наемники прибывали, чаще всего они оказывались представителями германских племен.

О событиях после Адрианопольского сражения Роджер Коллинз пишет так: «В период с 395 по 476 год римские армии практически исчезли из литературных источников, связанных с восточной и западной частями империи». Он указывает, что войны продолжались, но теперь в них участвовали наемники и союзные армии варваров, а не римлян. После Адрианополя ситуация в империи еще более ухудшилась. Римляне столкнулись с множеством серьезных проблем, главной из которых стала борьба за власть в западной части империи. Возникли и социальные проблемы, проблемы с налогообложением, проблемы с численностью армии и ряд других. Однако приход гуннов и возбуждение германских народов имели самое сильное геополитическое влияние: казалось, что кто-то растревожил пчелиный улей. Количество племен, создававших проблемы римлянам после Адрианополя, стало огромным. Вандалы, алеманы, бургунды, лангобарды, вестготы, остготы, фризы, саксы, франки — и это еще далеко не все. К ним примыкали римские рабы, а также «недовольные и авантюристы». Римский историк Аммиан Марцеллин писал, что численность варварских племен увеличивалась еще за счет тех, кто из-за невыносимых условий труда бежал с государственных золотых шахт, а также недовольных размерами имперских налогов. Социальное недовольство в Римской империи нарастало и находило выход через действия варваров[169]. Называть ли это «идеальным штормом», проявлением закона подлости или просто концом многовековой череды побед, но в V веке Рим столкнулся с серьезнейшими проблемами на западе. А к этому времени и римские армии, и руководство империей были гораздо слабее, чем в былые времена.

Чтобы справиться с растущим клубком проблем, римляне снова стали заключать договора с племенами. Со временем они договорились о союзе даже с теми, с кем сражались в Адрианополе. Все чаще племена получали право жить на римских территориях и сохранять собственную политическую идентичность при условии, что они будут защищать эти территории для Рима.

Некоторые сравнивают подобные отношения с феодализмом, характерным для Средних веков. Так, например, в 418 году император Гонорий поселил готов в Аквитании, а в 435 году император Валентиниан III отдал римские земли в Северной Африке племени вандалов. Вестготы осели в Испании, а франки — на территории современной Франции. Сами того не сознавая, римские правители делили империю между народами, которые получили эти регионы, когда центральная власть рухнула. Получилось так, что они сами создали собственных преемников. Как пишет историк Роджер Коллинз: «Особенно поразителен бессистемный, почти случайный характер процесса. С 410 года западные императоры просто раздавали территории бывшей империи или теряли практическую власть над значительной их частью. Западная империя сама прекратила собственное существование».

В V веке центральная власть на Западе окончательно рухнула. Вестготы, которых Рим сам впустил в свою империю и которые нанесли ему поражение в Адрианополе, разграбили Рим в 410 году. Это было первое разграбление Вечного города захватчиками за восемьсот лет, когда Рим подвергся нападению другого племени, скорее всего кельтов.

Но, в отличие от ассирийской Ниневии, которая окончательно погибла после подобного нападения, Рим несколько раз восставал из пепла. Город пережил разграбление 410 года и был разграблен вновь в 455 году. На сей раз нашествие вандалов было более жестоким. Вождь былых союзников Рима Одоакр в 476 году окончательно сместил последнего императора Западной Римской империи.

С этого момента на территориях, где цивилизационные волны Римской империи стали отступать, начались «темные времена». Для некоторых регионов это было более актуально, чем для других. Италия, к примеру, была затронута не так сильно и оправилась гораздо быстрее, чем имперская периферия. А вот территории, расположенные севернее, то есть большая часть старой западной империи, перешли на нечто вроде импульсной энергии[170]. Католическая церковь (например, монастыри), местные группы, бароны и мелкие правители изо всех сил старались смягчить происходящие процессы, но очень скоро многие регионы, которые некогда процветали на чеканке монет с профилями римских императоров, вернулись к бартерной экономике.

Но стал ли распад и упадок инфраструктуры и замена денежного обращения бартером признаком упадка цивилизации? Или это всего лишь свидетельство наших современных предубеждений?

Антрополог Питер Уэллс пишет о «непрерывности занятий» в нескольких крупных городах, некогда являвшихся частью Западной Римской империи, даже в Средние века. Он пишет, что несколько городов, в том числе и Рим, не уменьшились в размерах и не потеряли население, «хотя традиции римской архитектуры, дорожного строительства, поддержания в рабочем состоянии акведуков и канализации после исчезновения официальной римской администрации были утрачены».

Уэллс полагает, что мы не должны автоматически полагать, что римские традиции превосходили местные культурные традиции. Он приводит пример римского города, который сегодня стал Лондоном. В конце I века н. э. это был «поразительный центр Римской империи на северной ее окраине, с монументальной архитектурой, оживленной торговлей и военной базой, как в величайших римских городах». Когда Западная Римская империя распалась, «значительная часть прежней городской области вновь вернулась к негородскому образу жизни».

Но, как пишет Уэллс, называть подобные перемены упадком — значит разделить консервативное римское отношение к переменам. Он пишет: «Судя по находкам, сделанным в Лондоне, место это не было заброшено, как считали историки прошлого. Жизнь здесь продолжалась… Просто она стала другой».

На протяжении веков германские государства-преемники продолжали воевать между собой, а также с Восточной Римской империей[171].

Со временем одно из германских государств‑преемников — государство франков — стало наращивать силы и территории, отвоеванные у соседей. А католическая Церковь[172]в поисках военной защиты в мире, где перестала существовать римская армия, начала строить взаимовыгодные отношения с этой группой некогда свирепых «варваров». (Немцы до сих пор называют Францию Frankreich, то есть «империей франков».)[173]

Франки были одной из множества племенных групп, получивших от римлян статус союзников, то есть foederati. В результате, когда западная часть империи распалась, они получили политическую власть в своем регионе. Франки не были однородной группой: они жили на территории современной Франции и в западной части Германии. Но всех их сумел объединить король Кловис I (ок. 466–511 гг. н. э.) Кловис обладал качествами воинственного вождя викингов, дона мафии и главаря банды байкеров. Историки рассказывают, что он мог приказать человеку подобрать что-то с земли и, как только тот наклонялся, чтобы выполнить приказ, раскроить его череп боевым топором[174].

Чрезвычайно важное политическое событие произошло в 496 году: Кловис из язычника стал христианином[175]. Крепнущее государство франков стало настоящим союзником западной Церкви. Как гласит традиционная история, Церковь смягчала отношения между франками и за несколько поколений помогла им из свирепых варваров превратиться в благочестивых средневековых христиан. Но вполне возможно, что франки сами изменили западное христианство: сделали его более мускулистым и варварским.

Как бы то ни было, франки и Церковь многое получили от этих отношений. Кловис, которого иногда называют первым королем территорий, со временем ставших Францией, положил начало династии Меровингов. За ней последовала династия Каролингов, которая усилиями эффективных правителей и с помощью жестокого насилия сумела объединить обширные территории, некогда являвшиеся частью Западной Римской империи. Главной фигурой среди Каролингов был Карл I Великий — Шарлемань[176]. Он правил франками сорок шесть лет — «отцом Европы» его назвали не просто так.

Как историческая фигура Карл Великий сочетал в себе два стереотипа: германского варвара «темных времен» и благочестивого христианского правителя Средних веков. Он был очень интеллигентен, хотя и неграмотен. Но в источниках говорится, что он страстно желал научиться читать и постоянно старался это сделать. Он был физически привлекателен, имел светлые волосы и носил классические германские усы, что римляне считали варварским обычаем[177].

В 768 году Карл Великий стал королем франков и начал длинную историю расширения и без того значительного королевства. К 800 году франки контролировали территории современной Франции, Бельгии, Нидерландов, Швейцарии, Италии южнее Рима, большую часть Германии и Австрии. Впервые со времен падения Рима триста лет назад, большая часть территории бывшей империи объединилась под рукой одного правителя. В Рождество 800 года произошло нечто странное. Карл Великий и Папа Римский появились перед народом. Это событие традиционно считается одним из «великих» исторических моментов, но его реальная подоплека неясна. Однако событие сильно повлияло на всю последующую историю. Предположительно, Карл Великий, ничего не подозревая, пришел на мессу в базилику святого Петра. Когда он преклонил колени у алтаря, папа неожиданно возложил на голову великого короля корону и провозгласил его Imperator Romanorum — «Императором римлян». Этот поступок папы Льва III открыл ящик Пандоры. Проблемы, возникшие в тот момент, преследовали Европу веками. Например, вопрос примата Церкви или государства. Если папа короновал императора, означает ли это, что папы избирают императора? Кто из них занимает более высокое положение? Немало людей погибло за подобные вопросы. Карл Великий изменил свой титул таким образом: «Карл милостивейший возвышенный, коронованный Богом, великий властитель-миротворец, правитель Римской империи, милостью Божьей король франков и лангобардов». Историки продолжают спорить, действительно ли Карл Великий не подозревал о намерениях папы. Как бы то ни было, со времен краха Западной Римской империи Европа неожиданно получила первого императора[178].

Этот шаг изменил ситуацию в том числе и для византийцев Востока (эта часть «Римской империи» продолжала существовать… но проблема заключалась в том, стоило ли позволять ей по-прежнему именоваться империей). Вопросы брендинга и маркетинга новой империи весьма увлекательны[179].

Как пишет Алессандро Барберо: «В целом символика власти, принятая Каролингами после 800 года, всегда связана с символикой Римской империи. Изображение Карла чеканили на монетах с лавровым венком на голове и в пурпурной мантии. На его печати красовались слова, которые на протяжении веков оставались невероятно эффективным политическим слоганом: «renovatio Romani imperii»[180]. Тех, кто по-прежнему называл себя «Римской империей» в византийском Константинополе, подобное должно было сильно раздражать.

Новая империя постепенно начала возрождать некоторые элементы былого Рима. Этот период иногда называют Каролингским Ренессансом. Управление Западом стало более централизованным, хотя восстановить в полной мере цивилизационную, организационную и бюрократическую власть времен расцвета Рима так и не удалось. Виной тому были последствия «темных времен». Уровень грамотности повысился[181], архитектура стала более пышной, возросло богатство, и письменность вновь стала значимой. Предпринимались попытки восстановить утраченные знания античности и скопировать древние письменные источники, чтобы сохранить историю прошлого.

Однако «возрожденную Римскую империю»[182]настигла карма. Управляли империей потомки тех германских племен, которые положили конец правлению Рима на Западе. Новые императоры сталкивались с теми же проблемами, что и римские императоры Запада, правившие из Италии. Главную опасность представляли свирепые германские племена. Причем это были те же самые племена.

Казалось, почти ничего не изменилось. Например, в римской Британии Римская империя защищала остров от морских набегов германских саксов. Легендарный король Артур, предположительно, сражался с теми же саксами после ухода римлян. Триста лет спустя Карлу Великому приходилось бороться с теми же язычниками-саксами[183]. Именно ему удалось окончательно их победить — но жестокая двадцатилетняя война во многом напоминала те времена, когда в германских лесах бесследно исчезли Вар и его легионы.

Алессандро Барберо пишет: «Это была свирепая война в стране, практически лишенной цивилизации, где не было ни дорог, ни городов и которая была полностью покрыта лесами и болотами. Саксы приносили пленных в жертву свои богам, как всегда поступали германцы до обращения в христианство, а франки не стеснялись казнить каждого, кто отказывался принять крещение».

Война была неразрывно связана с религией. Язычники-саксы убивали тех, кто пытался им проповедовать, но обращение саксонских племен было важной частью победы[184]. Это прекрасный пример того, насколько отличается «защита Церкви мечом» и «вооруженной евангелизацией», по выражению Роджера Коллинза. Трудно сохранить чистую веру в столь жестоком религиозном конфликте.

Алессандро Барберо пишет, что святой Лебуин, посвятивший жизнь обращению в христианство языческих германских племен, предостерегал саксов о Карле Великом: «Если вы не примете веру в Бога, то король из соседней страны войдет в ваши земли, покорит их и обратит во прах».

Саксы предостережениям Лебуина не вняли. Они продолжали убивать священников‑миссионеров и не прекратили мелких набегов и пограничных конфликтов. Карл Великий вел с ними войну за войной и в конце концов добился успеха — срубил священное дерево, которое почиталось саксами как центр вселенной[185]. В 782 году в Вердене за один день было обезглавлено 4500 саксов. Как римские императоры прошлого, Карл Великий понял, что за покоренными варварами стоят другие, еще более воинственные и свирепые. К северу от саксов обитали даны. Наступала эпоха великих набегов викингов с территории Дании, Швеции и Норвегии.

Сохранилась апокрифическая история, как в конце своего правления Карл Великий увидел викингов. Тогда они еще не представляли такой опасности, как спустя несколько десятилетий, но в истории этой уже есть предчувствие. Монах Ноткер написал об этом в 887 году (Карл Великий умер в 814‑м). Он писал, что император находился на территории современной Франции, на побережье, и увидел одинокий корабль викингов. Пораженный отвагой мореплавателей, Карл Великий со слезами на глазах сказал, что очень скоро эти викинги станут кошмаром франков.

Хотя история эта была записана уже после того, как предсказание Карла сбылось, в ней есть глубокий смысл: если кто и понимал потенциальную опасность воинственных «варваров» с морозного севера, то это римский император. Карл Великий знал это лучше многих — ведь он сам был высоким, светловолосым, голубоглазым, усатым императором-воином, говорящим на германском языке. И он сражался с «языческими» германскими племенами задолго до того, как стать первым за триста лет римским императором, правящим Западом.

Иногда история повторяется. Карл Великий мог это знать.