Наблюдения комендатуры и пропагандистов за поведением военнопленных. Результатом концентрации мусульманских военнопленных в отдельных лагерях и их пропагандистского «перевоспитания» должно было стать добровольное объявление мусульман о своей готовности воевать за Германию и её союзников. Сильное религиозное чувство, которое однозначно играло более значительную роль в личностной самоидентификации российского мусульманина, чем гражданственность, и усилению которого с такой настойчивостью старалась способствовать немецкая пропаганда, должно было, казалось бы, победить и вести военнопленных за «освобождение ислама от угнетателей».
Первоначальные наблюдения пропагандистов за военнопленными позволяли им строить оптимистичные прогнозы о результатах агитации. Мусульман сильно впечатляли такие призывы, как: Мы должны защищать союзников мусульман — Германию и Турцию, которые «хотят освободить нас от всех врагов, предотвращающих развитие нашей культуры и более 300 лет угнетают нас», как было указано выше, во время таких речей у многих наворачивались слёзы на глазах. Опираясь на данное обстоятельство, Х. Козак сделал вывод о том, что дружественное отношение военнопленных к туркам действительно позволяет надеяться на успех. То, что мусульмане «уже принимают предоставленные им привилегии, и у них постепенно формируется благодарственное отношение», по мнению коменданта фон Альт-Штеттенхайма, позволяло положительно оценить отношение военнопленных к пропаганде, и что «спокойное продолжение работы таким способом могло бы привести к хорошим успехам». Он считал, что агитация «внутри лагеря развивается с благоприятным прогрессом, и люди уже не находятся в таком удручающем состоянии, как раньше, их поведение медленно становится более радостным»[722]. Комендант с удовлетворением констатировал, что недавно прошедший месяц Рамазан способствовал усилению «чувства мусульманской солидарности» военнопленных, однако подтверждал эту констатацию несколько прямолинейно и наивно с помощью цифр — число участников пятничной молитвы, по его подсчётам, доходило до 7000, хотя не было ни малейшего давления или принуждения к участию в них.
О том, что татары очень довольны условиями содержания в плену и с восторгом рассказывают о недавно прошедшем Рамазан-байраме, который посетили турецкие и немецкие высокопоставленные лица, свидетельствовал военнопленный Н. Рамазанов, представивший 2 ноября 1915 г. комендатуре Вайнбергского лагеря свои наблюдения и предложения по поводу пропаганды (этот документ уже цитировался выше)[723]. Однако несмотря на все широкомасштабные мероприятия по вербовке так называемых «джихадистов», к октябрю 1915 г. их результаты не могли внушать особого оптимизма. В своём отчёте о состоянии пропаганды от 10 октября 1915 г. Бёлау отмечал «большое недоверие со стороны мусульман»[724]. Сформулированное фон Оппенхаймом[725]основное направление воздействия на российских мусульман — идея национальной самостоятельности — не было разработано, не имело основы. «Вынужденные веками жить под религиозным и национальным гнётом российские мусульмане» должны были стремиться к самостоятельности, которая придёт, как им объясняли, «после победы ислама и его союзников в лице Германии и Австро-Венгрии над христианскими врагами ислама». В качестве «христианских врагов ислама» для российских мусульман назывались русские, и это активно пропагандировалось, например, на страницах газеты «Эль-Джихад». Следовало, как предполагал комендант Бёлау, подводить мусульманскую солидарность к единству с Турцией и вражде с Россией[726]. Однако отсутствие самого главного фактора для убеждения пленных в правильности такой позиции — «национальной ненависти татар к русским», которую был вынужден признать и Бёлау, — затрудняло успешное ведение пропаганды. Причину немногочисленности изъявивших желание участвовать в «джихаде»[727]он видел и в том, что «татары, в большинстве своём из европейской части России и Сибири, не решаются высказать какой-либо самостоятельности». Он вынужден был признать: «только сильное религиозное чувство может заставить некоторых людей занять активную позицию и следовать за Турцией»[728].
Чувство глубокой религиозности пленных Вайнбергского лагеря не всегда служило в пользу немцев: чувство обязанности перед присягой на Коране о верной службе русскому царю заставляло многих держаться в стороне от агитаторов и «джихадистов». Пропаганда всячески пыталась убедить российских мусульман в том, что не стоит держать эту клятву и что их верность никогда не будет достойно оценена российскими властями. Газета «Эль-Джихад», например, утверждала, что «Россия хочет в эту войну уничтожить как можно больше мусульман и особенно татар. Русские сделали у себя набор только 19-летних, в то время как у татар взяты 17-летние мальчики и старики. Можно довольно точно определить, что десятая часть русской армии состоит из мусульман, когда правильное соотношение должно дать 1/20 часть армии. Россия хочет уничтожить нас частью войною, а частью недостатком продовольствия»[729].
Значительно лучше обстояли дела с другой целью пропаганды — воспитанием дружеского отношения к немцам. О том, что «дружеские чувства к немцам охватывают всё большее количество татар», не раз сообщал комендант Бёлау. Среди татар, по его мнению, были и желающие остаться в Германии и, если это возможно, уже сейчас работать на какой-нибудь фабрике, ремесленной мастерской или фермерском хозяйстве[730]. О восторге, который могли испытать многие военнопленные, многое увидев в Германии и услышав о жизни в этой стране, свидетельствуют изложенные в стихотворной форме наблюдения, записанные в одном из блокнотов, хранящихся в Берлинской библиотеке (об этом мы подробнее говорили в предыдущей главе). В нём Германия описывается как очень богатая страна, немцы как ухоженные и хорошо одетые, любознательные люди, восхищение вызывает красота их городов:
бар икән дөнья йөзендә бадишаһ кайсар дигән / Милләте нимес милләте / белсәңез / гирман дигән // Шул икән анларда гадәт / күбесе сакал кыра / Һич юк икән анларда фәкыйрь / алар бик бай тора // Дәхи шул икән гадәт / алар мыекны үстерә // Юк икән җияүле анда / йөри виласипедта гына // Бәгъзе алтун / бәгъзе көмешдән йөри сәгать киеп / Ул тагы кемләре нәфис / йөри шиблит киеп // Мин күрәм киң карйәләрдә / өйләре ташдан икән / Гөлләре / бакчалары бар / чишмәләре фантал икән // Сахраларда йуллары төзегән тип-тигез ташдан тагы / Төшми кояш / юл күләгә / алмагач / каштан бары // Дар-дур идүб арба илән йөрүче анда сирәк / Түт-түт идүб тик йөрүче афтамабил күбрәк // Йирләре игүн илән тулган / тирәсе алмагач / Бер кеше итми хыянәт / үз иясе булмагач // Карйәләрдә бән күрәм / җомга саен анда барам / Кечкенә генә балалар сүзенә колак салам / Курыкмыйдур / һич шашмыйдур балалары / янга килә / Җелмайуп кына көлә дә саулык сорый / сәлам бирә // Диярсүң ул таный сине / ул нигәдер якын күрә / Сез Русия татарлары ди / әллә нигә безне белә // Ә / беләмен ник таный / алар шулай зирәк икән / Аскан аркаларына букча тулы китаб икән // Күрсәң ул каберләрүн / тагы да бик гаҗәп кебек / Ул кызыл һәм күк сачыңлар / дирсуң җәннәт кебек // Этләре дә тешләми / өрми / кешегә дуст ула / Чөнки алар ятмый ялкау / һәрвакыт җиккән ула //[731]
Есть на свете страна / царь у них называется кайзером / Народ называется немцами / или германцами //У них принято брить бороду // Среди них нет бедных / все живут очень богато // У них принято отпускать усы // Никто не ходит пешком / все ездят на велосипедах // Носят золотые или серебряные часы / Со вкусом одеты / носят штиблеты // Я видел в городах / дома у них каменные / вокруг цветы и сады / родники у них / фонтаны // Дороги аккуратно вымощены камнем / Вдоль дорог растут яблони и каштаны // Здесь редко кто ездит на повозке / они больше ездят на автомобилях // поля у них богаты хлебами / вокруг полей растут яблони // никто их не трогает / раз нет хозяина // В городе / туда я езжу каждую пятницу / прислушиваюсь к словам маленьких детей // Они не боятся / не стесняются / подходят к тебе / улыбаются и приветствуют / узнают как дела // Словно бы узнают тебя / воспринимают по-дружески / говорят / вы / российские татары / откуда-то они это знают / Знаю / как они узнают нас / они ведь такие умные / Ранец / который у них за спиной / полон книгами // Видели бы вы их кладбища / это удивительно / там красные и голубые цветы / будто бы в раю // у них даже собаки не гавкают / дружелюбны к людям / так как не лежат без дела / всегда привлечены к работе //
В воспоминаниях военнопленных обычно преобладают негативные тона, неприятные, несчастные события, постигшие за всё время войны и плена, в них изображается немного другая сторона быта пленных, чем это представлено в отчётах о хорошей, сытой, интересной жизни в особых лагерях. На этом фоне стихотворение из блокнота Г. Абубакирова отличается от подобных наблюдений, оно, как нам кажется, демонстрирует исключительно наивный, даже детский восторг от увиденного в Германии. Оно показывает, по выражению Ингеборг Бальдауф, что время от времени на осеннюю листву падали и солнечные лучи[732], что, кроме однотонной лагерной жизни, тоски по родине и неприятных воспоминаний, военнопленные могли узнать много интересного и полезного для себя.
Несмотря на все неприятности плена, военнопленные не стремились на свободу любой ценой, о чём свидетельствует отчёт о выступлении в Вайнбергском лагере турецкого министра образования доктора Назым-бея. Его визит состоялся 22 декабря 1915 г., он выступил с речью перед избранными 200–250 «интеллигентными пленными» с призывом «поселиться в Турции для занятия земледелием и быть свободными». Выслушав его, выступили два военнопленных, как писал профессор Себастьян Бек в своём отчёте о собрании. Один из них сказал: «Мы считаем, что правильнее будет, если мы поедем в Россию и там будем вести агитацию, мы хотим стать революционерами!» Когда Назым-бей спросил, как же они хотят делать революцию, выступающий ответил: «Да, у нас пока нет оружия, но, если повелел Аллах, мы его скоро получим», и эти слова вызвали ликование среди военнопленных. Другой выступающий сказал, что если бы была возможность привезти родителей, жён, детей, они бы поехали в Турцию. Турецкий министр обещал, что это будет после войны, на что выступающий крикнул в сердцах: «Но у войны не видно конца!» Назым-бей пытался убедить собравшихся в том, что турки не только хотят опереться на них в беде, а обращаются к ним из симпатии, хотят объединиться с татарами, так как оба народа происходят из общей родины-колыбели. «Когда Назым-бей понял, что войти в доверие этих людей не так уж и легко, он почти агрессивно сказал: „Пойдём!“», — отмечал Себастьян Бек. Унтер-офицеры, с которыми турецкий министр отдельно провёл такую же беседу, довольно сдержанно выслушали его предложение поселиться в Анатолии «хотя бы на время войны». Назым-бей, «увидев безрезультатность своих стараний», сделал вывод, что «никакая степень религиозности, дипломатия или политика не играют здесь роль, здесь речь идёт исключительно о семейных связях»[733]. Можно полагать, что для подобного обращения была выбрана не та публика, состоявшая из образованной части военнопленных, унтер-офицеров, которые по вполне понятным причинам не приняли предложение переселиться в Турции крестьянами. Здесь следует обратить внимание на то, что в своём обращении Назым-бей ни единым словом не упомянул о «джихаде». Получается, что речь турецкого министра противоречила немецкой пропаганде?
Наблюдения и оценки результативности пропаганды со стороны немецкого руководства, особенно комендатуры лагерей являются, понятно, исключительно субъективными — участники этого процесса не могли иначе размышлять о своей собственной работе. Однако если считать показателем проделанной работы только «хорошее настроение» или же «дружеское отношение к Германии или Османской империи», то тогда, бесспорно, можно оценивать все усилия по «перевоспитанию» мусульманских военнопленных в годы войны напрасными — «хорошего настроения» военнопленных можно было добиться даже лучшим материальным обеспечением, а «дружеское отношение» к Германии или Турции у многих, особенно образованных военнопленных, в той или иной степени наблюдалось и до войны. Результаты пропаганды должны были быть, естественно, более осязаемыми, более конкретными. И это в определённой степени проявлялось в готовности части военнопленных принять участие в военных действиях, в «священной войне» против стран Антанты.
Контрпропаганда в Вайнбергском лагере. Причину малой эффективности агитации комендант и пропагандисты видели также в контрпропаганде, особенно со стороны русских, евреев и поляков, служивших в лагере переводчиками и врачами, из-за чего они постепенно были отправлены в другие лагеря. То, что после удаления из лагеря «вредных для пропаганды русских православных врачей», внутренняя атмосфера в лагере значительно изменилась в положительную сторону, констатировал комендант лагеря фон Альт-Штеттенхайм[734].
По мнению заменившего фон Альт-Штеттенхайма на посту коменданта Бёлау, особую угрозу успешному ходу пропаганды представляли грузины. Будучи переводчиками, они будто бы отговаривали татар от участия в войне на стороне Турции, «распространяли слухи о том, что только один факт пребывания в пропагандистском лагере станет основанием для преследований их самих и их семей в России после войны, о том, что отчёты нашего Генерального штаба (о положении на фронте) фальшивы, что Варшава вновь занята русскими войсками, пали Дарданеллы и т. п.».
Он заметил, что вследствие таких слухов «настроение мусульман стало подавленным», «целый ряд людей, которые, по их словам, здесь вообще-то чувствуют себя очень хорошо и работают в художественных мастерских, стали просить о переводе в другой лагерь. Некоторые даже не решаются отправлять домой фотографии, чтобы в России не знали, как хорошо их здесь содержат»[735]. Всё это, по мнению коменданта, негативно влияло на отношение военнопленных к «джихаду», и осенью 1915 г. численность желающих принять участие в «священной войне» уменьшилась в разы.
Красноречиво описывал «вредное влияние» на мусульман грузинских военнопленных Н. Рамазанов. Как он отмечал в своём сообщении в комендатуру от 2 ноября 1915 г., «как уроженец Кавказа[736], имеющий общие интересы с ними и желающий узнать от них как можно больше», он часто встречался и беседовал с грузинами. И вот что он извлёк от этих встреч: «Грузины вместе с находящимися в лагере в настоящее время французами собирались и создавали тем самым враждебные и противостоящие исламу группы, тем самым как бы подчёркивая, что они не хотят иметь ничего общего с размещёнными в лагере мусульманами». А их «враждебная деятельность» заключалась, по мнению Рамазанова, в распространении слухов о том, что в Германии наступает голод, что скоро русские придут в Берлин — «всё в духе какой-либо русской газеты», и все эти «выдуманные истории» они пытались распространить в лагере. Н. Рамазанов оценивал деятельность грузинских военнопленных как «исключительно вредную, поддерживающую вражеские интересы».
Сложившаяся ситуация вызывала удивление у Н. Рамазанова. В самой России, по его наблюдению, «если оренбургские, уфимские или происходящие из других губерний татары где-либо случайно встречались с грузинами, то они постоянно общались друг с другом дружелюбно», а в лагере складывалась совсем иная атмосфера. Исходя из сказанного, Н. Рамазанов предлагал незамедлительно изолировать грузинских военнопленных, потому что «в ином случае вся пропаганда окажется пустой и ненужной»[737].
Похожую позицию занимал и Бёлау, который неоднократно указывал в отчётах о необходимости переселения грузин в другой лагерь, а на освободившиеся места поселить татар, взятых в плен в последних боях, «которые могли бы рассказать об отступлении русских войск и о внутриполитических отношениях в России». На конец ноября 1915 г., по сведениям коменданта, в лагере находилось 1467 грузинских военнопленных, число татарских составляло 10 446. Бёлау видел противоречие уже в том, что грузины являлись православными, а татары мусульманами, что грузины, «как древний культурный народ, ставят себя выше татар и кичатся этим», и к тому же грузины вряд ли могут стать объектом пропаганды, потому что они испытывают страх перед «русской местью» и «не желают ничего знать о Турции, так как в последние столетия ощущали сильный гнёт с её стороны»[738].
В результате, к середине декабря 1915 г. из Вайнбергского лагеря были вывезены последние грузины, большинство из них было сконцентрировано в лагере Заган[739].
Вредным с точки зрения пропаганды Бёлау считал и нахождение в Вайнбергском лагере евреев, которые работали врачами или переводчиками. На 16 октября 1915 г. этих, по словам коменданта, «ненадёжных элементов» насчитывалось здесь 27, причём 14 из них комендант назвал вообще «ненужными» и предложил постепенно заменить оставшихся в лагере евреев «немецкими колонистами, служащими в русской армии»[740].
Так лагерь постепенно «очищался» от «вредных немусульманских элементов». Устранение «грузинской контрпропаганды» показало свой результат, о чём сообщил Бёлау в отчёте от 12 января 1916 г.: о своём желании принять участие в «джихаде» заявили 1000 человек, и, по мнению коменданта, в ближайшие недели их число возрастёт ещё на 600 человек[741].
Однако «вредными» для осуществления пропаганды оказались не только «немусульманские элементы». Серьёзное противостояние отдельной группы татарских пленных созданию батальона «джихадистов» свидетельствовало о формировании в лагере движения против добровольцев, комендант даже назвал его «русской партией» и отметил, что к ней принадлежало до 50 военнопленных[742]. Деятельность этой «прорусски настроенной группы, которая начала контрпропаганду и уже успела навредить»[743], была остановлена «только благодаря мероприятиям по изоляции и ограничению свободы»[744]. И, наконец, в отчёте от 13 марта 1916 г. Бёлау сообщил о ликвидации в лагере контрпропаганды[745].
Однако такое устранение противодействующих факторов ещё не означало, что достигнута абсолютная изоляция объектов пропаганды от внешнего мира.
Среди новых военнопленных, постепенно прибывавших из других лагерей, были такие, кто услышал о немецкой пропаганде в Вайнбергском лагере ещё будучи на фронте от своих офицеров и был предупреждён об этом. Кроме того, по сообщению Х. Козака О. фон Везендонку от 17 июня 1916 г., прибывающие в Вайнбергский лагерь военнопленные сообщали, что во всех немецких лагерях, в которых содержались российские солдаты, проводилась «антимусульманская агитация» — якобы в случае их перевода в Цоссен они попадут в «лагерь голода», и их там специально будут морить голодом, чтобы заставить согласиться на отправку в Турцию. Х. Козак отмечал, что «с такими людьми он сам встречался и разговаривал»[746].
Слухи эти оказались живучими: 13 августа 1916 г. Х. Козак писал О. фон Везендонку, что «уже давно в Вайнбергском лагере среди военнопленных распространяются два мнения: 1. Лагерная комендатура с помощью голода пытается заставить людей решиться на переезд в Турцию; 2. Пожертвования в пользу военнопленных распределяются в лагере несправедливо»[747]. Эти слухи, по мнению чиновника, как бы переплетались друг с другом, что даже распределение пожертвований в лагере как будто организовано так, чтобы искусственно создать голод среди военнопленных. Если первый слух представляла небольшая часть мусульман, то на несправедливость распределения пожертвований жаловалось куда больше людей.
О «вредных для пропаганды» обстоятельствах на фронте сообщали также татары, попавшие в плен в мае 1916 г. Они утверждали о том, что российская армия сейчас лучше организована, так как она получила много боеприпасов из Японии, и что на фронте хорошо обращаются с мусульманскими солдатами: якобы в армии много мулл, в мусульманские праздничные дни всем мусульманам дают освобождение от службы для свершения молитвы, даже тем, кто находится на самых передних позициях[748].
От подобных распространителей нежелательных слухов и подстрекателей комендатура избавлялась путём их «удаления» из лагеря.
«Указ султана» и его пропагандистский эффект. К октябрю 1915 г., по сведениям коменданта Вайнбергского лагеря Бёлау почти половина военнопленных изъявила желание принять участие в «священной войне». Правда, он же сам назвал эту цифру «чрезмерно оптимистичной» и предложил считать, что таких лиц среди военнопленных насчитывается от 1000 до 2000 человек[749].
В чём будет заключаться это участие? Каким образом будут использованы эти люди турецкой стороной после их прибытия в Турцию? Эти вопросы не имели чёткого ответа, согласованных решений с обеих сторон пока ещё не было.
2 октября 1915 г. О. фон Везендонк отмечал: «Кажется, что турки, как и прежде, придают значение прежде всего татарам, а индийцы и африканцы их не интересуют» в связи с «трудностями с арабским населением Сирии и Месопотамии»[750].
11 октября 1915 г. германский посол в Турции фон Вангенхайм, сообщая о результатах своей беседы с Энвером-пашой о «дальнейшем использовании мусульманских военнопленных», писал, что мусульмане, которые добровольно хотят переселиться в Турцию без особого воздействия и принуждения, могут быть туда отправлены. После войны, сообщал посол, им выделят землю для поселения. Транспортировать пленных, по возможности уже обмундированных и вооружённых, он рекомендовал большими частями и предлагал начать транспортировку сразу же после освобождения пути между Германией и Турцией[751].
Предложение Энвера-паши после войны дать участвовавшим в «джихаде» землю в Турции было решено использовать для пропаганды, что, по мнению Бёлау, предвещало большие успехи. Он много раз повторял об этом в текущих отчётах и планировал варианты оглашения этого предложения военнопленным. «Татары, вероятно, думают, что их семьи в России окажутся в крайне тяжёлом положении, если они перейдут на сторону Турции, — писал он в отчёте от 26 октября 1915 г., — но до сих пор ещё не хватает необходимых гарантий по поводу поселения в Турции. Мероприятия по этому делу уже начались, и когда из Турции придёт подтверждение о возможности такого поселения, желательно, чтобы член турецкого посольства, лучше всего имам, огласил эту весть». Призыв военнопленных к «джихаду» Г. Ибрагимом, полагал Бёлау, должен состояться незадолго до открытия дороги в Стамбул и начала отправления «джихадистов» в Турцию[752]. Для достижения лучшего эффекта от этого мероприятия следовало добиться того, чтобы военнопленные были уверены в искренности намерений Турции заботиться в будущем о судьбе воевавших на её стороне татарских солдат. Итак, 16 ноября Бёлау предложил оформить сообщение о возможности для последних «поселиться после окончания войны в татарских поселениях в Турции» в форме указа султана с призывом к военнопленным к участию в «джихаде», который должен был быть оглашён одним или несколькими представителями турецкого посольства. Комендант считал, что «указ» следует показывать пленным для ознакомления, и поэтому предлагал написать текст на татарском языке. По его мнению, в конце текста должна была стоять подпись султана; до оглашения «указа» потребовалось прибытие в лагерь авторитетного среди татарских пленных Г. Ибрагима, чтобы он мог подготовить людей к этому событию[753].
Через неделю после этого Бёлау перечислил ряд необходимых мер для подготовки пленных к «джихаду», при этом он настоятельно требовал, чтобы к торжественному моменту оглашения к татарам срочно должен вернуться из Стамбула Г. Ибрагим, объясняя это тем, что «его личность сама по себе даёт гарантию большого успеха»[754]. Это событие он планировал организовать за 8 дней до предполагаемого отъезда татар в Стамбул и затем в течение 8 дней провести «беспрепятственную пропаганду», предполагая, что «десять из ста будут заявлять (о желании участвовать в „джихаде“. — И. Г., Л. Г.)», и «будет создан один боеспособный батальон». Заявивших о добровольном участии в «джихаде» к этому времени было 300 человек[755].
6 января 1916 г. текст «указа султана» на немецком языке был отправлен из турецкого посольства в МИД с рекомендацией перевести его и на татарский язык, чтобы после оглашения турецкого варианта произнести обращение на татарском языке, иначе большинство пленных не смогли бы полностью понять его содержание[756]. В обращении сообщалось, что «военнопленные мусульмане, отправляющиеся в Стамбул для принятия участия в „джихаде“, после окончания войны, если того пожелают, получат от турецкого правительства земельные участки для поселения». Крестьянам обещались «необходимые орудия и домашний скот», ремесленникам — «инструменты и необходимый капитал для начала дела», причём всё безвозмездно. Турция обещала принять даже тех, кто не будет участвовать в «джихаде»: «если те военнопленные, которые были столярами, машинистами, плотниками, аптекарскими помощниками, сапожниками, рабочими на железнодорожных заводах, виноделами или вообще занимались каким-либо ремеслом, хотят уехать в Турцию, чтобы поселиться там навсегда или только на время войны», то им обещалось как жильё, необходимое для устройства, и инструменты, так и магазины, виноградники и соответствующая сумма денег для открытия своего дела. Тем, кто хочет остаться жить в Турции и создать семью, полагалось пособие. «Все эти мероприятия, — говорилось в обращении, — делаются с целью вернуть мусульманским пленным свободу, чтобы они больше не томились в плену»[757].
6 января 1916 г., как было предусмотрено, в Берлин приехал Г. Ибрагим[758]. Однако со стороны Военного министерства текст обращения турецкого султана не получил одобрения, так как в нём ничего не было сказано о «священной войне»[759]. Дело по оглашению «указа» в предусмотренном порядке на этом остановилось и фактически было передано для решения турецкому посольству[760]. Со стороны турецкого посольства предполагалось огласить «указ» только добровольцам, из которых создавался один батальон, и опубликовать его в газете для военнопленных только тогда, когда все «джихадисты» будут отправлены в Турцию[761].
23 января 1916 г. немецкое посольство в Стамбуле сообщало в Военное министерство, что турецкое правительство готово принять в своей стране военнопленных, которые не желают участвовать в военных действиях, в качестве рабочих при строительстве дорог в Анатолии: «правительство хочет хорошо обращаться с этими людьми, платить им за работу, надеется, что они будут переселяться и дальше, женятся здесь и будут способствовать увеличению населения в Турции»[762].
Оглашение «указа» в лагере состоялось, видимо, ещё до отъезда добровольцев, и при этом присутствовали все военнопленные. Состоялось ли это торжество в таком виде, как планировал его комендант Бёлау, по документам, к сожалению, неизвестно. Известно лишь то, что «указ» огласил военный атташе турецкого посольства Шюкри-бей. Текст под заголовком «Послание султана» был напечатан в русском и татарском изданиях газеты «Эль-Джихад» от 15 мая 1916 г.,
Обещания турецкого султана, как и предполагалось, имели большой успех. Вышеперечисленные гарантии, содержавшиеся в тексте «указа султана», наверняка успокоили встревоженных за своё будущее добровольцев, свели на нет их опасения и сомнения. Для ремесленников возможность поселиться в Турции даже без участия в «джихаде», и безвозмездно получив все необходимые условия, заниматься своим любимым делом, оказалась особо привлекательным предложением. Сразу после оглашения 500–600 ремесленников из Вайнбергского лагеря заявили о своём желании переселиться в Турцию[763]. Согласно данным коменданта, представленным в отчёте от 14 апреля 1916 г., в лагере находилось 5 тыс. человек, заявивших о желании уехать в Турцию, 2 тыс. из них — для участия в войне и остальные — в качестве рабочих[764]. К последним турки проявили особый интерес, так как в стране остро ощущалась нехватка людских ресурсов[765].