Понятно, что за организацию и проведение агитационной работы в двух лагерях отвечали конкретные чиновники и учреждения. Все мероприятия, вся печатная продукция должны были соответствовать целям пропаганды, и поэтому находились под неусыпным контролем. В то же время только и исключительно немецкие чиновники не могли вести эту масштабную работу, они нуждались в помощи извне, со стороны представителей самих народов, носителей языка, людей, разбирающихся в истории и культуре, знакомых с бытом и психологией.

Основной акцент при ведении пропаганды в особых лагерях был сделан на тесное сотрудничество с политиками и священнослужителями из Османской империи, что выражалось в частых посещениях лагеря османскими делегациями.

Одна из первых и достаточно авторитетных делегаций из Стамбула отправилась в Германию в апреле 1915 г. В телеграмме от 16 апреля 1915 г.[468]немецкий посол в Османской империи сообщил о прибытии Ахмеда Aгаева (Агаоглы)[469], Халима Сабита[470]и Габдеррашида Ибрагима[471]в Берлин. Визит оказался достаточно резонансным, чиновники МИД, СИпВ и лагерной комендатуры довольно много переписывались относительно организации посещения делегацией лагерей военнопленных, визит даже получил освещение в берлинской прессе. Газета «Берлинер локаль анцайгер» в номере от 5 мая 1915 г. поместила заметку «У мусульманских военнопленных», в которой была отмечена важность визита и сообщены некоторые подробности о посещении гостями лагерей.

Габдеррашид Ибрагим являлся основной объединяющей фигурой всероссийского мусульманского политического движения в 1904–1905 гг. После поражения революции 1905–1907 гг., вместо лозунга единства мусульман России он вернулся к лозунгу исламского единства, стал сторонником концепции исламского социализма и антиколониальной революции, сводя противостояние между русскими и татарами к противостоянию между рабочими и бюрократией[472]. С начала 1913 г. по апрель 1914 г. он издавал журнал «Ислам дөньясы» («Мир Ислама»), целью которого было показать, как можно спасти ислам и исламскую культуру и который стал трибуной татарских исламских реформаторов[473]. В ноябре 1914 г. Г. Ибрагим вернулся в Стамбул из своего длительного путешествия по Западному Туркестану, Афганистану, Индии и Хиджазу. В Стамбуле наряду с А. Агаевым и Ю. Акчурой он принимал активное участие в создании «Комитета по защите прав тюрко-татар мусульман России», основной целью которого стала защита прав тюрков Кавказа, Туркестана, Крыма и Поволжья. В его последующей деятельности далеко не последнюю роль играла дружба с Энвером-пашой. В Берлин Г. Ибрагим прибыл в составе официальной делегации младотурецкого комитета, и целью их поездки обозначалось «влияние на мусульманских военнопленных из России»[474]. Если Агаев и Сабитов приехали всего на несколько недель, то Ибрагим должен был оставаться в Берлине на всё время нахождения здесь мусульманских военнопленных[475]. Всё это говорит о том, что Г. Ибрагим оказался в Вайнбергском лагере по личному поручению Энвера-паши и должен был представлять турецкую сторону при ведении агитации.

5 мая 1915 г. делегация впервые посетила мусульманские лагеря. Вскоре Г. Ибрагим приступил к работе. 2 июня он был представлен военнопленным, 4 июня провёл в Вайнбергском лагере первое богослужение[476]. Он исполнял должность имама Вайнбергского лагеря начиная с июня 1915 г. до своего отъезда в Стамбул в октябре того же года. На его место затем вступил Осман Кади — крымский татарин, который долгое время прожил в Казани, но в лагерь прибыл из Стамбула, на тот момент ему было около 55 лет[477].

В марте 1916 г. О. Кади заменил Г. Идриси. Сначала он был назначен переводчиком коменданта Вайнбергского лагеря, одновременно служил политическим агитатором. Комендант лагеря Бёлау сообщал в Военное министерство 29 марта, что Г. Идриси заступает на место Г. Ибрагима, если последний не вернётся, поскольку у него есть разрешение работать в лагере по пятницам и субботам в качестве духовника[478].

До приезда в Германию Г. Идриси был имамом в лагере для мусульманских военнопленных Эгер на территории Австро-Венгрии. Но затем он получил приглашение от Г. Ибрагима работать в Вайнбергском лагере. Его появление вызвало вопросы в СИпВ, например, почему именно на его кандидатуре остановился Г. Ибрагим? 27 июля 1916 г. О. Миттвох даже имел с ним беседу по этому поводу и просил его письменно объяснить — почему он покинул Эгер или же кто пригласил его из Эгера, почему он приехал в Германию, хотя у него было разрешение уехать в Швейцарию, почему он здесь ничего не рассказывает о своей деятельности в Эгере[479]? Не совсем понятно, почему такая важная беседа была проведена довольно поздно, Г. Идриси к тому времени уже несколько месяцев работал в лагере.

Г. Идриси тут же составил письменный ответ на все эти вопросы на французском языке[480]— можно полагать, что немецким языком он на тот момент владел не слишком хорошо, хотя потом его знания заметно совершенствовались. О. Миттвох заметил впоследствии, что все ответы Г. Идриси произвели на него «правдоподобное впечатление».

Судя даже по указанным документам, биография Г. Идриси до его появления в Вайнбергском лагере военнопленных была довольно пёстрой и богатой, как, впрочем, вся его дальнейшая жизнь и деятельность[481]. Об этом свидетельствует письмо, отправленное им самим на имя турецкого султана 3 сентября 1916 г. И появилось это письмо как своеобразный отголосок пребывания Идриси в Турции. Не зря же О. Миттвох интересовался его биографией, вызывал его к себе и задавал уточняющие вопросы… Письмо также заинтересовало немецкое руководство, поэтому профессор Себастьян Бек по поручению МИД сделал его перевод на немецкий язык[482].

В письме султану Г. Идриси в пышной форме просит помощи в восстановлении его «честного имени» против каких-либо «беспочвенных» обвинений в его адрес, считая, что это в «общемусульманских интересах». Он вносит некоторую ясность в причины своего отъезда из Стамбула, произошедшего 8 месяцев назад (т. е. примерно в январе 1916 г.). Как оказывается, некий Ходжа Али Риза из-за своего «тщеславия и фанатизма» обвинил Г. Идриси в том, что у него отсутствует истинная вера. После этого Г. Идриси отправился в Швейцарию, чтобы «спастись от подлости» Али Ризы и закончить свою учёбу, а затем поехал в Берлин для встречи со своими друзьями. Здесь он и встретился с Г. Ибрагимом, который рекомендовал ему поработать с мусульманскими военнопленными. «Я остался здесь, вновь прервал свою учёбу, чтобы оказать содействие в работе с мусульманскими военнопленными, усилить их религиозные и национальные чувства, обострить их враждебное чувство и чувство мести по отношению к России, короче говоря, чтобы они получили чисто мусульманское и турецкое воспитание», — так объяснял Идриси своё намерение остаться в Германии.

И вот теперь, по истечении 7 месяцев «неустанных трудов», когда, по словам Г. Идриси, его «самопожертвование» принесло большой успех, вновь обнаружились «интриги известного Али Ризы и целого ряда неизвестных мне личностей, которых он подговорил». В результате турецкое посольство даже получило предписание, чтобы оно в Берлине ходатайствовало о недопущении Г. Идриси к работе с военнопленными.

В связи со всем вышеизложенным Г. Идриси и просил помощи у самого султана, с учётом большой важности работы с мусульманскими военнопленными, представляющими «огромное поле деятельности ради нашего будущего». Идриси обращался к султану: «вы четыре года были моим наставником, а я навечно являюсь вашим духовным сыном, и вы хорошо меня знаете, и знаете также обо всех моих стараниях ради спасения ислама и тюркского мира, каким настоящим мусульманином я являюсь», и настойчиво просил его переговорить с Энвером-пашой, о том, «кто я есть», и дать указания Военному министерству и посольству, чтобы они далее не чинили препятствий ему в работе с военнопленными в Германии.

В нашем распоряжении нет сведений о личном вмешательстве турецкого султана в судьбу Г. Идриси, но, как известно, он продолжил свою работу в Вайнбергском лагере, хотя, можно полагать, не всё было однозначно в его дальнейшей деятельности: уже после отправки упомянутого письма, 22 сентября 1916 г., турецкое посольство в письме германскому Военному министерству официально приветствовало исполнение Г. Идриси обязанностей переводчика коменданта, но одновременно «турецкое посольство не желало его использования в религиозных мероприятиях», дипломатично объясняя это тем, что они будут проводиться с участием имама Хурматуллы[483].

Это имя встречалось в документах и раньше — Хурматулла, уроженец Пермской губернии, который, по словам Х. Козака, «уже давние годы не имеет никакой связи с родиной» и на 8 июля уже 14 дней находился в лагере. Его кандидатура также была принята с осторожностью и вызывала некоторые вопросы. Был послан запрос и в посольство в Стамбул. Выяснилось, что он долгое время провёл в путешествиях, побывал в Индии, проработал в Медине, обладает высоким авторитетом среди верующих. Но в справке из немецкого посольства было отмечено, что он «педантично религиозен и всячески избегает участия в политической пропаганде», и выражено мнение, что он, скорее всего, будет ограничиваться исключительно своими обязанностями имама[484].

В Министерстве иностранных дел прибытие Хурматуллы в качестве имама приветствовали, и 29 июля 1916 г. даже возникло предложение, что с его появлением Г. Идриси вообще может прекратить свою деятельность в «татарском лагере» и работать исключительно как сотрудник СИпВ[485]. Любопытно, что в сохранившихся документах позднее имя Хурматуллы встречается очень редко: 22 сентября 1916 г. он в качестве имама был упомянут в одном из документов Военного министерства[486], а в октябре 1918 г. его имя появилось в связи с предстоящим отъездом в Россию по разрешению Военного министерства 15 военнопленных татар — именно Хурматулла сопровождал их в пути до Киева, откуда они должны были ехать дальше в Туркестан[487].

Известно также, что Г. Идриси из лагеря никуда не ушёл. По-видимому, предупреждение из посольства оказалось правильным, и Хурматулла всё-таки оказался больше духовным лицом, а не политическим пропагандистом. Более того, поскольку он не проявил себя на политическом поприще, 5 сентября 1918 г. в Инспекции лагерей военнопленных уже возникла идея о замене его самого на посту имама на А. Мустакимова или доктора Сибгатуллу[488]. А 3 октября в Военном министерстве была составлена справка на Хурматуллу, Сибгатуллу и Мустакимова[489]. Про Хурматуллу было сказано, что он был лагерным муллой, но оказался ненадёжным, а на его место Г. Идриси предложил А. Нагима, учителя одного из стамбульских медресе. Одна из рукописных резолюций на документе жёстко гласила (подпись автора неразборчива): «Хурматулла должен уехать в Россию. Об обмене не может быть и речи». Поэтому, видимо, Хурматулла, утративший доверие немецких чиновников, в октябре и отправился сопровождать военнопленных в Россию.

Агитаторами в Вайнбергском лагере также работали, начиная с февраля 1915 г., сотрудники СИпВ Захид Эфендиев, Шамиль Сафаров и Мухаммед Казаков[490]. Скажем о них несколько подробнее.

Захид Эфендиев и Шамиль Сафаров, согласно справки М. фон Оппенхайма от 4 февраля 1915 г.[491], были предложены в качестве пропагандистов для работы в лагерях военнопленных индийским комитетом[492]и турецким посольством в Берлине. З. Эфендиев, по его словам, был родом из г. Шуша на Кавказе и уже давно проживал в Лейпциге, занимаясь торговлей мехами. «Он является особенно хорошим знатоком тюрко-татарского языка, в том числе хорошо владеет и литературным языком», — отмечал М. фон Оппенхайм. Однако если мы вспомним, насколько «хорошо» он был знаком с положением мусульманского населения России, что подтверждают его «Меморандум» и разного рода «Инструкции», возникает вопрос, насколько компетентно было его мнение о знании тюрко-татарского языка З. Эфендиевым? Правда, о жизни З. Эфендиева есть факт, который реально сближал его с поволжскими татарами: в канун Первой мировой войны в татарской газете «Тормыш», издававшейся в Уфе, регулярно появлялась реклама лейпцигской фирмы Эфендиева и Мусина. В этой рекламе российские татарские предприниматели призывались устанавливать прямые контакты с европейскими партнёрами. Из рекламы следовало, что фирма торговала мехами и кожей, сырьё получала из России, а в Россию предлагала на продажу самые разнообразные американские и европейские товары, делая особенный акцент на оборудовании для типографий[493]. Так что, если учесть, что партнёром по фирме у З. Эфендиева являлся татарин Салим Мусин, и он имел прямые коммерческие связи с татарскими предпринимателями в России, то вполне можно предполагать, что первый в какой-то степени владел и татарским языком.

Ш. Сафаров, как сообщал в цитированном выше документе М. фон Оппенхайм, был уроженцем г. Нуха (ныне г. Шеки в Азербайджане), являлся студентом политехникума в г. Кётене и некоторое время работал у З. Эфендиева. «Первый из них может быть принят во внимание для работы с военнопленными из мусульманской России (Казань и др.), второй — с собственно кавказскими военнопленными», — писал дипломат и предлагал пригласить их для беседы в МИД и подготовить соответствующие документы, в том числе и разрешение посещать лагеря для военнопленных.

Уже на следующий день Х. Козак сообщал О. фон Везендонку, что он написал письма обоим кандидатам для установления контакта[494]. 9 февраля М. фон Оппенхайм просил Военное министерство выдать Эфендиеву «военное разрешение для проезда в Берлин»[495], и 11 февраля предприниматель и будущий пропагандист прибыл в Берлин[496]. 10 февраля Х. Козак впервые встретился с Ш. Сафаровым, 11-го с З. Эфендиевым. Оба кандидата произвели на него самое благоприятное впечатление, о чём он тут же информировал О. фон Везендонка[497]. 14 февраля Х. Козак сообщил, что турецкое посольство также рекомендовало ему для сотрудничества и М. Казакова[498].

13 февраля Х. Козак говорил уже как о свершившемся факте о приёме на работу пропагандистами Захида Эфендиева (род. 29.03.1882), Ш. Сафарова (род. 15.09.1888) и М. Казакова (род. 24.02.1879 в Казани). Про последнего ещё отмечено, что он торговец и имеет свой магазин в Берлине. Каждому из них был присвоен псевдоним, под которым он впоследствии работал в Вайнбергском лагере: соответственно Самад-эфенди, Шариф-эфенди и Мехди-эфенди (интересно, что даже документы от МИД, полученные ими для работы в лагерях военнопленных, именовали их этими вымышленными именами). Судя по всему, все трое не отрывались полностью и от прежних своих занятий, во всяком случае З. Эфендиев просил разрешения раз в один или два месяца уезжать на два-три дня в Лейпциг, для проверки работы своей фирмы[499].

Всем троим была установлена конкретная заработная плата — 300 марок ежемесячно, 150 марок они получали от Министерства иностранных дел, 150 — от СИпВ, кроме того, ежемесячно Х. Козак выдавал им по проездному билету на поезд Берлин-Цоссен[500].

Ш. Сафаров работал в Вайнбергском лагере в должности пропагандиста до 1 января 1916 г. — об этом Х. Козак сообщил О. фон Везендонку, заметив, что теперь он «как и все остальные иностранцы должен вновь зарегистрироваться в полиции»[501]. Хотя он уже официально и не числился пропагандистом, к некоторым мероприятиям его продолжали привлекать: так, 5 февраля 1916 г. комендант Вайнбергского лагеря Бёлау предложил отправить в Стамбул вместе с первым транспортом «джихадистов» (о них речь пойдёт ниже) З. Эфендиева, Ш. Сафарова и Зиннатулу Гайфулла-углы (о последнем ничего в этом документе не сообщается)[502]. В документе имеется резолюция Р. Надольны, что он ничего против отправки «этих троих татар» для сопровождения «джихадистов» не имеет, но просил не рассчитывать на то, что Военное министерство возьмёт на себя их дорожные расходы[503].

Ш. Сафаров оставил должность пропагандиста явно не по своей воле. Об этом свидетельствует письмо, написанное им 22 апреля 1916 г.[504]Это очень любопытный документ, который даёт нам дополнительную информацию о внутренней атмосфере в лагере, в СИпВ и взаимоотношениях между различными лицами и структурами, связанными с пропагандистской работой.

Прежде всего отметим, что письмо было написано Ш. Сафаровым собственноручно, на хорошем немецком языке (очевидно, не зря он вёл курсы немецкого языка в Вайнбергском лагере). Он сообщал, что приступил к исполнению должности пропагандиста и учителя немецкого языка с энтузиазмом и довольно быстро «завоевал симпатию и доверие мусульманских солдат». По его словам, он всегда «пытался быть вежливым и внимательным с военнопленными, рассказывать им что-либо интересное о Германии, её культуре и жизни. И в этом смысле я добился немалых успехов, так что Служба информации по Востоку отметила меня своей письменной благодарностью». Это была положительная преамбула документа.

Далее он отмечал, что перед хорошо начавшейся работой вскоре возникли неожиданные преграды: «совершенно по независящим от меня причинам я уже не мог исполнять мою работу так, как раньше». И упрекал в этом своих коллег: «исполнять все желания шейха Абдуррешида, постоянно посещать его нескончаемые, порой совершенно бесполезные выступления. Даже господа Эфендиев и Казаков, чтобы сохранить свои места в Службе информации, использовали мою доброжелательность, готовность помочь и через шейха Абдуррешида заставляли меня решать их личные дела». Ш. Сафаров был постоянно занят своей работой: он «сопровождал отряды военнопленных, готовые к отправке в Турцию, в Берлин, показывал им город, помогал им, а однажды сопровождал один из таких отрядов в Стамбул. А по возвращении шейх Абдуррешид вновь озадачил меня своими претензиями и поручениями».

По-видимому, впоследствии Ш. Сафарова обвиняли в том, что он редко бывает в лагере, это мешало его работе в качестве пропагандиста. Он подчёркивал, что Г. Ибрагим неоднократно обещал ему объяснить ситуацию немецким руководителям, но этого не сделал. В итоге он был отстранён от работы и в лагере, и в СИпВ. Далее в письме особо «досталось» Х. Козаку: «Самую большую роль в травле против меня со стороны Бюро Службы информации и в лагере сыграл, конечно, господин Козак. Этот типичный русский чиновник и интриган уже раньше начал свои интриги против нас (меня, Эфендиева и Казакова), и однажды мы были вынуждены пригласить его для разбирательства к господину барону фон Оппенхайму, но он прислал свой письменный отказ. Кроме того, он всё время угрожал мне своим вечным „Мы посмотрим…!“».

Ш. Сафаров в такой ситуации чувствовал себя беспомощным: его угнетала судьба родственников на родине, он потерял работу, которая могла бы давать ему материальный достаток, поэтому он был «морально полностью разбит», и всё это произошло, по его мнению, «из-за злобных интриганов». Прошло уже четыре месяца после того, как ему было обещано, что он отправится в Турцию, у него не осталось средств к существованию, накопилось немало долгов хозяину квартиры и «прочим кредиторам». Сафаров очень убедительно просил немецкого чиновника помочь ему выбраться из этого «ужасного положения» для удовлетворения кредиторов и отъезда в Турцию.

Резолюция О. фон Везендонка оказалась достаточно туманной: он просил руководителя СИпВ О. Миттвоха «познакомить шейха Абдуррешида с положением Сафарова». Трудно сказать, чем завершилось «знакомство» Г. Ибрагима, но имя Ш. Сафарова в известных нам документах встречается лишь раз — в справке О. фон Везендонка от 25 июня 1916 г.[505]Очень коротко упомянуто, что он был сочтён не совсем «подходящим» для работы пропагандистом и «с помощью турецкого посольства недавно был отправлен в Константинополь».

З. Эфендиев в ходе конфликта с О. Кади (о нём речь пойдёт ниже) был практически отстранён от работы в качестве пропагандиста в лагере к началу 1916 г. Далее он исполнял функции переводчика и секретаря в самой СИпВ. Можно предполагать, что, сопроводив добровольцев в Стамбул в феврале 1916 г., он обратно не вернулся, во всяком случае, в лагере он после февраля 1916 г. больше не упоминается, и, возможно, он уже не работал и в СИпВ.

Осенью 1915 г. с прибытием в лагерь в качестве имама О. Кади в Вайнбергском лагере разгорелся нешуточный конфликт между ответственными за агитацию лицами.

Уже первые упоминания об О. Кади в официальной документации доказывают, что его кандидатура на роль имама и пропагандиста изначально была неудачной.

7 октября 1915 г. К.-Э. Шабингер сообщал О. фон Везендонку о некоторых своих сомнениях относительно кандидатуры Кади, так как последний «владеет арабским языком примерно так, как немецкий католический священник — латинским». Одновременно чиновник успокоил своего коллегу: «Поскольку в Вайнбергском лагере ему предстоит говорить речи на татарском языке с декламацией арабских молитв и отрывков из Корана, в принципе не имеет особого значения, сможет ли он произнести речь на арабском языке»[506].

8 октября 1915 г. тот же Шабингер сообщал О. фон Везендонку, что О. Кади написал на турецком языке статью о своём путешествии из Стамбула в Берлин. После проверки выяснилось, что статья написана «в наивном детском стиле» и потому внимания не заслуживает. «Но, учитывая твёрдое пожелание автора, она будет опубликована в газете „Тасфир-и эфкяр“, — подчеркнул Шабингер и высказался против дальнейшего распространения этой статьи через немецкое посольство в Стамбуле»[507].

Критический настрой О. Кади по отношению к своему предшественнику Г. Ибрагиму был замечен практически сразу — 9 октября Шабингер сообщал в письме О. фон Везендонку, что О. Кади во время встречи сделал несколько шутливых, но также и сатирических замечаний в адрес «старика» (имелся в виду почтенный возраст Г. Ибрагима). Он находил, что О. Кади «с облегчением» воспринял отъезд Г. Ибрагима. Однако следующее наблюдение Шабингера уже никак не подтвердилось дальнейшим развитием ситуации: «Мне кажется, что с шутливым и любезным стилем Османа Кади можно добиться большего с военнопленными, чем с сильно русифицированным шейхом Абдуррешидом»[508].

12 октября О. Кади написал письмо К.-Э. Шабингеру, в котором подверг резкой критике татарского пропагандиста А. Мустакимова «за его вмешательство в религиозную пропаганду» самого О. Кади — будто бы Мустакимов уже дважды выступил в мечети против него. Автор письма настоятельно просил в течение одного-двух дней перевести сотрудника в другой лагерь[509].

Руководителю СИпВ пришлось изрядно поломать голову после получения этого письма, тем более что З. Эфендиев сообщил ему дополнительно, что 12 октября в лагере царило «большое беспокойство и волнение, и не из-за неприятия Мустакимова, а из-за фанатичных действий новых татарских агитаторов. В то время как шейх Абдуррешид был либеральным человеком, вновь прибывшие показали себя в высшей степени консервативными и нетерпимыми». К.-Э. Шабингер, на которого О. Кади не произвёл впечатления консерватора, тем не менее был очень обеспокоен сложившейся ситуацией[510]. И всё же каких-либо резких изменений после получения обвинений от О. Кади сделано не было. Взаимоотношения между последним и А. Мустакимовым оставляли и дальше желать лучшего.

25 октября 1915 г. О. Кади в сопровождении турецкого дипломата Шефки-бея пришёл в СИпВ и буквально выдвинул ультиматум — теперь его не устраивал не только Мустакимов: «Эфендиева и Сафарова от ведения пропаганды отстранить, потому что они для этой работы не подходят, хотя бы потому, что они кавказцы. Мустакимова от работы отстранить, потому что он отрицательно высказывался об Османе Кади перед военнопленными». На что ему ответили дипломатично: «Эфендиев в ближайшем будущем сосредоточится на непосредственной работе в СИпВ, вопрос относительно Сафарова будет обсуждён. По остальным вопросам Осман Кади может обратиться более детально к Харальду Козаку»[511].

В отчёте коменданта Бёлау от 26 октября 1915 г. О. Кади был назван «неподходящим для своей должности»[512]. В более позднем, январском отчёте 1916 г. комендант нашёл и другое определение для О. Кади — он «никаким образом не смог завоевать доверие пленных»[513].

29 октября 1915 г. исключительно красноречивый документ вышел из-под пера Х. Козака, как раз после двухчасовой беседы с О. Кади[514]. Он даёт нам возможность более детально представить психологическую обстановку и взаимоотношения между пропагандистами в лагере, которые складывались далеко не просто. Немецкие чиновники очень ясно понимали, какие последствия могут иметь эти конфликты и пытались погасить их не слишком решительными мерами.

Далеко не однозначно в данном письме уже характеризуется З. Эфендиев. Хотя Х. Козак, по его словам, не мог ничем подтвердить выдвинутые против него обвинения, он всё же считал, что характер Эфендиева таков, что он вполне мог оказаться интриганом и клеветником. Хотя тут же добавляет, что для О. Кади вполне обычно выдвинуть обвинения, но ничем конкретным их не подтверждать. Относительно обвинения против Ш. Сафарова Х. Козак видел только одно объяснение: тот был шиитом, а О. Кади к шиитам относился исключительно враждебно. Х. Козак прояснил и дальнейшее положение З. Эфендиева — «исходя из других соображений, ещё раньше было принято решение, что он более не будет работать в лагере». Ш. Сафаров же продолжал работать в качестве учителя, и каких-либо нареканий против него у руководства лагеря не было.

По словам Х. Козака, обвинения в адрес А. Мустакимова О. Кади «носили очень общий характер: будто бы Мустакимов социал-демократ, работает против него и тем самым наносит большой вред. Для меня совершенно ясно, что ортодоксально-реакционное мышление Османа Кади вступило в конфликт с либеральным образом мыслей Мустакимова» — удивительно яркая констатация! Козак сравнивал Кади с Г. Ибрагимом, который дружески был расположен к другим людям, «у Кади же подобный такт напрочь отсутствует, он, к сожалению, вступил в конфликт с современными татарами, что очень вредит делу пропаганды».

Представитель СИпВ отметил, что во время беседы убеждал в этом О. Кади: «Положение в исламе требует сегодня объединения всех мусульман. В наших глазах хорош каждый мусульманин, готовый пролить кровь за халифа». В конце документа Х. Козак отметил, что О. Кади очень оскорбительно отозвался и о Г. Ибрагиме, назвав его лжецом и интриганом…

31 октября 1915 г. неутомимый Кади сочинил новые обвинения в адрес своих коллег, адресовав их коменданту Вайнбергского лагеря Бёлау[515]. «Все военнопленные в нашем лагере — мусульмане, и все говорят на одном языке. Однако учителя Сафаров и Эфендиев вообще не говорят по-татарски, а только постоянно по-русски, поэтому я даже не в состоянии определить, к какой религии они принадлежат, быть может, они грузины или армяне. К этим людям я не имею никакого доверия». Понятно, что «досталось» и А. Мустакимову: «Мустакимов постоянно выступает против нашей пропаганды и пытается убедить людей в мечети не обращать внимания на мои слова». Не был обделён вниманием и Г. Ибрагим, которого на тот момент уже не было в лагере: «Своей деятельностью он хочет создать впечатление иллюзорности моей деятельности, чтобы показать, что я вообще не в состоянии заниматься пропагандой».

Мнение Х. Козака об О. Кади со временем становилось всё более жёстким. 20 ноября 1915 г. он писал О. фон Везендонку: «Комендант Бёлау уполномочил меня сообщить вам, что он находит деятельность О. Кади в лагере не только бесполезной, но и по-настоящему вредной, поскольку тот настроил против себя большинство татар. Комендант высказался за устранение его из лагеря. Я лично придерживаюсь того же мнения»[516].

9 декабря 1915 г. Х. Козак в письме О. фон Везендонку сообщал, что О. Кади переехал из Цоссена в Берлин, тем самым как бы самоустранился от агитационной деятельности. Козак заметил, что чем реже О. Кади будет появляться в лагере, тем лучше, и было бы совсем неплохо отстранить его от должности, что вскоре и произошло[517].

Следующий инцидент с участием О. Кади произошёл 22 декабря 1915 г. В этот день лагерь посетила делегация из Турции — профессор А. Кемаледдин, доктор Назым-бей, Салах-бей и Осман-бей, которых сопровождал имам. Среди сопровождавших делегацию представителей самого лагеря был и поручик Н. Рамазанов (впоследствии возглавил один из отрядов «джихадистов», направленный в Турцию), который и подал жалобу на О. Кади[518], упрекая его в том, что во время визита очень «скептически» и нелицеприятно отзывался о нём турецким представителям. «Как образованный человек и офицер, я чувствую себя особенно задетым, когда во время краткой встречи с высокими гостями обо мне и о моей чести высказываются такие слова», — замечал Рамазанов, выражая удивление тому, что «имам, направленный из Турции руководить 12 000 военнопленными, применяет столь низкие средства». Позднее Рамазанов выяснил к тому же, что О. Кади собирал фельдфебелей из его батальона и других унтер-офицеров и говорил им, что им нельзя доверять Н. Рамазанову и ехать вместе с ним Турцию, т. к. он при возможности тут же перебежит на русскую сторону. Имам якобы запретил прибывшим из Стамбула пропагандистам Ильясу и Сулейману (о них будет сказано ниже) общаться с Н. Рамазановым. Автор просил немецкое руководство разобраться в произошедшей ситуации.

Похоже, борьба за «чистоту идей» сильно пошатнула здоровье О. Кади…

27 декабря О. Кади в сопровождении профессора Себастьяна Бека прибыл в курортный город Бад-Хомбург, где было проведено медицинское обследование. Как писал С. Бек в своём отчёте К.-Э. Шабингеру, выяснилось, что «единственным вариантом является операция на слепой кишке, но имеет место общий упадок сил, возможно, из-за склероза артерий», поэтому от операции следовало отказаться[519]. Так что имам оставался после этого в Бад-Хомбурге, где ему было назначено соответствующее лечение.

Оттуда он довольно часто отправлял письма К.-Э. Шабингеру, в которых сообщал о ходе лечения, высокопарно размышляя о своей ответственной миссии среди военнопленных, выражая благодарность Германии за оказанную ему «высокую честь» и попутно просил деньги на различные собственные нужды[520].

22 февраля 1916 г., после двухмесячного пребывания на лечении, Кади сообщил Шабингеру, что он здоров и собирается направиться в Вену, а оттуда уже в Стамбул — 5 марта из Стамбула О. Кади отправил открытку О. фон Везендонку с сообщением о прибытии и своими самыми лучшими пожеланиями[521].

Вот такие непростые отношения складывались в Вайнбергском лагере между людьми, которые должны были служить идеологическому объединению мусульманских военнопленных.

Организовали агитацию непосредственно в Вайнбергском лагере руководитель русского отдела (бюро) СИпВ Х. Козак и Г. Ибрагим.

Хотя имя Х. Козака уже не раз упоминалось выше, именно здесь скажем об его личности чуть подробнее.

В известных нам документах имя Х. Козака встречается впервые в письме О. фон Везендонка, направленном в Военное министерство 22 октября 1914 г.[522]Представитель МИД просил военное руководство разрешить посещение некоторых лагерей военнопленных, находящихся в ведении этого ведомства, Х. Козаку. О нём в документе сообщается не так уж много: «старший учитель (Oberlehrer) Козак является российским подданным, его натурализация — вопрос фактически решённый, здесь он считается очень надёжным человеком». Х. Козак должен был посещать лагеря с российскими военнопленными, прежде всего с грузинскими солдатами. Цель этих поездок не упоминается. По-видимому, такое разрешение было необходимо не только потому, что речь шла о посещении лагерей военнопленных, но и из-за того, что Козак был ещё российским подданным. 6 ноября представитель Военного министерства Хоффманн просил все немецкие инстанции оказывать помощь Х. Козаку во время его посещения лагерей, учитывая «важность» его миссии[523].

Осенью — в начале зимы 1914 г. Х. Козак посетил многие лагеря и общался с российскими военнопленными. Об этом сообщают несколько его писем, отправленных О. фон Везендонку (например, 3 и 5 декабря 1914 г.[524]). Судя по содержанию этих писем, Х. Козак беседовал не только с лагерным начальством, но и с военнопленными, изучал их настроения, искал среди них «интересных личностей». Во время этих визитов Х. Козак видел в лагерях и немало татарских военнопленных. В письме от 3 декабря, например, он сообщал о встрече с неким татарским учителем Абдрахимом из Уфимской губернии в лагере Баутцен, который обратился к коменданту лагеря с просьбой обеспечить его Кораном, чтобы он мог молиться вместе со своими 40 единоверцами. Оказалось, что этот учитель слышал о включении Турции в войну, но не слышал об объявлении «священной войны». Козак писал в письме о «неподдельной радости» этого военнопленного, когда он услышал о «джихаде»: «он тут же сказал, что хочет поехать в Турцию и все его товарищи тоже, но, учитывая, что у них у всех есть родственники, хотят сделать это тайно». В конце письма Козак предлагал фон Везендонку рассмотреть вопрос о возможности привлечения татар на сторону Германии, имея в виду не только 40 человек в лагере Баутцен, но и «всех мусульман во всех лагерях», в которых, по его сведениям, «ситуация была аналогичной».

После посещения лагерей Кёнигштайн и Кёнигсбрук в Саксонии, Х. Козак отметил, что, кроме грузинских, армянских и осетинских военнопленных, всего здесь находилось 99 татар, причём в лагере Кёнигсбрук все «русские военнопленные» были разделены в бараках по национальному признаку. Здесь он особенно обратил внимание на следующий эпизод: комендант лагеря дал разрешение мусульманам совершить пятничный намаз, а после молитвы к ним обратился переводчик Шпис и сообщил об объявлении «священной войны». Как отметил Х. Козак, у него создалось впечатление, что эта новость «привела в движение многих».

Непосредственно в СИпВ Х. Козак начал работать с начала февраля 1915 г. — об этом говорит справка О. фон Везендонка, направленная в Военное министерство 2 февраля, об успешной работе Х. Козака в лагерях военнопленных осенью 1914 г. и его готовности работать в Цоссенском лагере с кавказскими и мусульманскими военнопленными. В письме приводится важная подробность из биографии чиновника — «он долгое время прожил в Ташкенте, поэтому считается особо подходящим для такой работы». О. фон Везендонк отмечал, что на данный момент Козак никакой заработной платы не имеет и просил рассмотреть этот вопрос как можно быстрее[525]. 5 февраля Х. Козак написал письмо О. фон Везендонку, в котором он обговаривал условия своей работы, в первую очередь свой оклад[526]. Он был установлен в размере 300 марок в месяц.

После этого уже Х. Козак активно включился в работу, и как уже упоминалось выше, практически сразу начал обсуждать кандидатуры «татарских» пропагандистов Ш. Сафарова и З. Эфендиева.

Вернёмся вновь к деятельности Г. Ибрагима.

В качестве имама он посещал лагерь 4 раза в неделю[527], в его обязанности входило проведение пятничных богослужений, что считалось хорошей возможностью для формирования чувства солидарности среди военнопленных, проведение бесед и докладов, а также организация деятельности других пропагандистов. При каждом посещении лагеря он обходил все бараки, разговаривал с военнопленными, а также принимал их в своей комнате (примерно такой порядок был установлен и зафиксирован в сообщении Х. Козака О. фон Везендонку 7 июля 1915 г.)[528].

Первым результатом деятельности Г. Ибрагима в немецких службах стало составление обращения к российско-мусульманским военнопленным на татарском языке (15 мая 1915 г. отправлено в переводе на немецкий язык на проверку в МИД[529]). Распространялось ли это обращение как листовка — неизвестно. Текст обращения был опубликован в русском и татарском изданиях газеты «Эль-Джихад» под заглавием «К пленным мусульманам»[530]. «Всем вам известно, — обращается автор, — что вы, мусульмане, подданные России, страшно порабощены в России. Преследуется ваша религия, притесняется свобода обучения в мектебе, оскверняются ваши храмы. В настоящее время вы, несчастные мусульмане, уже не имеете никаких прав на своих землях. Почему вы не думаете об этом? Почему вы сами не можете различать, кто ваши друзья и кто ваши враги? Вы всегда были рабами в России {…} Вы стреляете в германцев, которые являются самыми искренними друзьями нашего халифата. Германское правительство и германский народ борется за вас не только сейчас, они останутся друзьями Ислама навсегда. Поэтому вы, мусульмане, должны быть друзьями германцев, вы, мусульмане, должны это признать. Вы должны глубже задуматься о высказанном. Когда закончится война, вы вернётесь на родину, увидите мать, отца и т. д., вы будете радоваться. Но вы не должны забывать о том, что вы опять будете находиться под властью вашего врага. Во время объявления этой войны вы подчинялись врагам, которые действуют против главы Ислама и халифата и направили ваше оружие против ваших мусульманских братьев. Вы станете причиной уничтожения шариата. Наш пророк сказал, что если один мусульманин оскорбляет другого мусульманина — это большой грех, а если один мусульманин сражается против другого — то это языческий поступок. Мусульмане! В будущем вы должны открыть глаза и различать друга от врага. Для мусульманина родина там, где есть шариат. По приказанию халифа объявлен „джихад“, и каждый правоверный мусульманин обязан участвовать в нём».

Г. Ибрагим сделал очень много в плане организации агитации в Вайнбергском лагере, в создании необходимых условий для её осуществления.

Основной упор при организации пропаганды делался на обучении военнопленных. Учебные помещения, предназначенные для пропаганды, были оснащены всеми необходимыми принадлежностями, что создавало возможность для ведения агитации в отдельных группах военнопленных с разным уровнем образования.

Г. Ибрагим сам выбрал среди военнопленных учителей для ведения занятий по татарскому языку и чтению Корана — Мустакимова, Ишмуратова, Давлитбаева, Раимова и Алиева[531]. Активное участие принял Ибрагим и в создании лагерной библиотеки с книгами на татарском, турецком и русском языках с соответствующим целям пропаганды содержанием[532].

Ш. Сафаров проводил в лагере занятия каждый день с 10 до 17 часов вечера, М. Казаков и З. Эфендиев — по вторникам, средам и пятницам с 10 до 17 часов[533]. В остальные дни М. Казаков и З. Эфендиев работали непосредственно в СИпВ: например, 25 марта 1915 г. Х. Козак отправил справку в МИД о графике их работы в бюро: в понедельник «оба господина переводили военную хронику на татарский язык и подготовили чистовой вариант перевода»; в среду «оба господина переводили с русского языка на татарский текст газеты для военнопленных»; в субботу «господин Казаков подготовил копию татарского варианта газеты, господин Эфендиев — то же русского варианта»[534].

В конце мая 1915 г. в СИпВ возникла идея составить анкеты всех военнопленных, находящихся в «особых» лагерях, и в результате иметь на руках общий их список. Об этом сообщал Х. Козак К.-Э. Шабингеру и Р. Надольны 29 мая 1915 г.[535]По мнению СИпВ, это помогло бы делу организации пропагандистской работы, чтобы выявить «всех нежелательных, инертных, согласных (в разных оттенках)». Х. Козак отмечал, что это исключительно трудное дело, поскольку среди военнопленных немало неграмотных, и им необходимо оказывать помощь. И, судя по всему, за всю эту работу должны были взяться пропагандисты. К сообщению был приложен проект анкеты со следующими пунктами: фамилия, имя, отчество, военное звание, место рождения (населённый пункт, губерния), возраст, религия (суннит или шиит) или же принадлежность к какому-либо братству, народность (племя), образование, гражданская профессия, семейное положение, отношение к благотворительной и политической деятельности, особые пометки). Понятно, если бы такие анкеты были заполнены всеми военнопленными и сохранились до настоящего времени — это было бы настоящим кладом для современных исследователей, но, похоже, этой трудоёмкой «операции» пропагандистам удалось избежать — во всяком случае в письме Х. Козака имеется резолюция Р. Надольны: «только для российских мусульман необходимо будет заполнить около 14 000 анкет, и это представляется сомнительным». Последний мотивировал свои сомнения тем, что заполнение анкет потребует затрат сил и времени, а ценность их для пропаганды ещё не совсем ясна. К тому же, как считал Надольны, похожие анкеты уже составляются комендантами лагерей, и вообще лучше иметь такие документы относительно военнопленных, которые «производят впечатление подходящих для нашей пропаганды».

Среди учителей особую активность проявил Алаутдин Мустакимов, представивший 28 октября 1915 г. в комендатуру своего рода программу агитации среди мусульманских военнопленных «Мой взгляд и мои пожелания относительно татарского мира». Поскольку, по его мнению, татары в плане образования и свободы значительно отстали от многих наций, он предлагал следующее: «1) ознакомить их с передовыми нациями, их образованием и профессиями, особенно с немецкой культурой; 2) освободить от всяких фантастических и суеверных представлений и направить их на правильный путь; 3) объяснить им, что происходит в настоящее время в мире, в каком положении находится мусульманский мир и что означает „Джихад-Акбар“ — „священная война“ и какую роль играет наше участие в этой войне; 4) ознакомить с событиями ХХ в., освободить их от чёрных дней и подготовить к новым жизненным условиям»[536].

Вообще деятельность А. Мустакимова в качестве пропагандиста вызывала явное одобрение со стороны ответственных немецких чиновников — так, 5 января 1916 г. Х. Козак дал ему следующую характеристику: «он исключительно дружески расположенный к немцам и полезный человек, который делает в лагере всё, что необходимо для целей пропаганды»[537].

Организаторские способности Г. Ибрагима также получали хорошую оценку со стороны коменданта Вайнбергского лагеря подполковника Бёлау, который в текущих отчётах в Военное министерство о состоянии пропаганды неоднократно заявлял о высоком авторитете и влиятельности «шейха Абдуррешида» среди татарских военнопленных. Как главный агитатор, он был назначен ответственным за главные статьи русского и татарского изданий газеты «Эль-Джихад», издававшейся с марта 1915 г. и об агитационной значимости которой подробнее будет говориться ниже. Кроме переводов текстов с русского на татарский язык, он публиковал в газете и свои статьи, в основном тексты докладов, с которыми он выступал перед пленными. В статье под заглавием «Ещё несколько слов в адрес пленных мусульман», например, он обращался к истории татар, напоминал читателю о былой славе и могуществе татарских государств, сравнивая славное прошлое с плачевным состоянием нынешнего положения мусульман в России и призывал их бороться со своими врагами, а именно с русским царём, «отомстить за убийства наших ханов», «если придётся, пасть за честь ислама и в защиту своей религии»[538].

В октябре 1915 г. Г. Ибрагим уехал в отпуск в Стамбул. Отъезд такого уважаемого и влиятельного агитатора был нежелателен для ответственных за пропаганду людей. Своё сожаление по этому поводу выразил и комендант, опасавшийся неблагоприятных для пропаганды последствий недоверия мусульман к немцам. «Тысячи людей встали справа и слева дороги, по которой он в сопровождении одного пропагандиста и русского фельдфебеля покидал лагерь, — писал он, описывая уход Г. Ибрагима из лагеря. — Картина вышла далеко за рамки обычного отдания чести»[539]. После его отъезда комендант Вайнбергского лагеря Бёлау многократно выражал своё желание вернуть его как можно быстрее и обращался с этой просьбой в МИД, Военное министерство и Генеральный штаб. Р. Надольны, поддерживая эту точку зрения, писал о Г. Ибрагиме: «Он имеет в среде военнопленных столь высокое почтение, что для пропаганды он абсолютно незаменим» и поддержал идею, любыми способами вернуть проповедника к работе с военнопленными, «хотя бы на короткое время, когда будет готов к отправке в Турцию большой отряд добровольцев»[540].

9 сентября 1915 г. из Стамбула прибыли ещё 6 сотрудников. В немецких официальных документах их имена и фамилии значительно туркизировны: Осман бин Мехмед (крымский татарин, 55 лет, долгое время прожил в Казани); Хафиз Мехмед бин Хасан (сын татарского беженца из Провадия в Болгарии, 54 года, имам); Хафиз Тахсин бин Сулейман (также сын татарского беженца из Провадии, 50 лет, учитель); Хафиз Омер бин Али (сын татарского беженца из Провадии, 45 лет, имам); Сулейман бин Абдул Джемиль (крымский татарин, 38 лет, директор школы Намуне-и Ирфан в Стамбуле); Ильяс бин Ахсан (из Казани, 27 лет, учитель)[541].

Среди них находился и О. Кади, заменивший Г. Ибрагима в октябре 1915 г. после его отъезда. Данных людей из Стамбула сопровождал немецкий дипломат Шредер, который и поручил в своё время О. Кади подобрать подготовленных пропагандистов из татар для работы в лагере. О. Кади выразил желание приехать в Германию, попросил у германского МИД 200 марок в месяц для своей семьи, находящейся в Стамбуле, и пообещал найти наиболее подходящие кандидатуры. 25 августа он представил их в Стамбуле переводчику немецкого посольства Веберу. Вебер провёл с каждым длительные беседы и «выразил уверенность в том, что они на базе своего научного религиозного образования исключительно хорошо подходят для пропагандистской деятельности». О. Кади со своей стороны заявил, что он несёт полную ответственность за трудолюбие и порядочность своих земляков. 1 сентября все семеро (вместе с О. Кади) тронулись в путь в сопровождении Шредера, 7-го прибыли в Берлин, разместились в отеле «Руссишер Хоф», хотя уже с 1 сентября они были поставлены на жалованье в качестве пропагандистов, им было положено по 300 марок в месяц[542]. 9 сентября Х. Козак просил СИпВ выдать постоянные пропуска для посещения лагеря всем новоприбывшим[543].

В октябре новые сотрудники СИпВ начали работать в лагере, однако довольно скоро их деятельность разочаровала коменданта лагеря Бёлау — уже 26 октября комендант оценивал их деятельность как «имеющую не слишком большую ценность». Причиной он считал то, что «они не могут изъясняться с пленными», так как лишь двое из них говорили по-татарски, остальные только по-турецки[544].

9 декабря 1915 г. Х. Козак сообщал О. фон Везендонку, что из всех прибывших из Стамбула мулл он «доверяет» только Сулейману и Ильясу[545]. Но и Сулейман, и Ильяс пробыли в роли пропагандистов недолго.

Хафиз Омер, Хафиз Мехмед, Сулейман бин Абдул Джемиль и Ильяс бин Ахсан были отправлены 2 февраля 1916 г. назад в Стамбул. В документе МИД отмечено, что «с тяжёлым сердцем они покинули Берлин»[546]. Сразу после их отъезда Х. Козак скрупулёзно подсчитал все расходы, связанные с пребыванием данной группы агитаторов в Германии. Сумма получилась очень даже значительной — в 13 338 марок обошлось немецкой стороне несколько авантюрное приглашение людей, реально не готовых к практической работе с военнопленными[547].

Исходя из неудачного опыта, комендант Бёлау в своём отчёте от 29 ноября 1915 г. предложил сосредоточить эту работу в его собственных руках, с опорой на офицеров-пропагандистов. При этом, заявил он, будет совсем несложно при необходимости связываться со СИпВ[548]. Впоследствии у него сложилось впечатление, что новых (в источнике — «чужих») пропагандистов в лагерь приглашать не следует — об этом сообщал 17 марта 1916 г., ссылаясь на мнение коменданта и упоминая «опыт, полученный в лагере с шестью муллами», Х. Козак О. фон Везендонку[549].

После отъезда в Стамбул в октябре 1915 г. Г. Ибрагим вернулся в Берлин в начале 1916 г. для подготовки татарского батальона «джихадистов» к отъезду в Турцию, вместе с которым покинул Берлин в марте того же года[550]. Деятельность Г. Ибрагима в Турции до сих пор во многом остаётся неизвестной. По мнению С. Цвиклински, он являлся агентом турецкой тайной разведывательной службы «Тешкилати-махсуса», что, должно быть, скрывалось от германских ведомств, и периодически отправлял отчёты непосредственно Энверу-паше[551]. Если это так, то для турецкой стороны он, прежде всего, был информатором о пропагандистской деятельности среди мусульманских военнопленных в Германии. Но это вовсе не говорит о том, что он был марионеткой в руках Энвера-паши. Обстоятельства в Стамбуле, возможно, дали ему быстро понять, что от разваливающейся империи российским мусульманам не стоит ожидать какой-либо поддержки, скорее наоборот, Турция сама нуждается в помощи. Дальнейшая деятельность Г. Ибрагима указывает, что он начал искать пути сотрудничества с европейскими державами. После отъезда из Берлина он вместе с А. Агаевым, Ю. Акчурой и А. Хусейнзаде организовал «Комитет по защите прав мусульман тюрко-татар России», целью которого являлось поднять вопрос на международной арене о национальных правах, включая самоопределение мусульман-тюрок Российской империи[552]. В 1915–1916 гг. комитет наладил контакты с Центральными державами, члены делегации комитета были приняты венгерским, австрийским и болгарским премьер-министрами и министром иностранных дел Германии, они познакомились с разными политиками, в том числе и Лениным[553]. Ибрагим, Агаев, Акчура и Хусейнзаде подписали также известное обращение-телеграмму на имя президента США Вильсона, составленное «Лигой нерусских народов России», созданное в Швейцарии при поддержке МИД Германии[554]. С текстом обращения, отправленного 9 мая 1916 г. и опубликованного 10 мая в либеральной стокгольмской газете «Дагенс нюхетер», военнопленные могли ознакомиться в газете «Эль-Джихад» (№ 35)[555].

К цоссенским военнопленным Г. Ибрагим вернётся только в феврале 1918 г., уже с новыми планами.

Весной 1916 г., когда стало известно о предстоящем отъезде имама Г. Ибрагима, в комендатуре возник вопрос о его замене. Сам Ибрагим предложил назначить на время своего отсутствия учителя А. Мустакимова, который пользовался в лагере большим авторитетом среди пропагандистов и военнопленных, чем его товарищи. Но некоторые ответственные за пропаганду лица, например, Х. Козак, сомневались в его способности заменить Г. Ибрагима, о чём Козак сообщил фон Везендонку[556]. В конце концов, как уже было упомянуто выше, имамом Вайнбергского лагеря был назначен Г. Идриси. В то же самое время имамом служил и вышеупомянутый Хурматулла, но его обязанности были ограничены лишь религиозной деятельностью, и он никак не вмешивался в политическую пропаганду[557].

Начиная с марта 1916 г. к сотрудничеству был привлечён и Б. Кемаледдин, имя которого уже упоминалось в предыдущей главе.

В тесной связи с военнопленными и пропагандистами лагеря находилось «Общество поддержки российско-мусульманских студентов», созданное по инициативе Г. Идриси. Поскольку во главе его стоял имам, а М. Казаков и Б. Кемаледдин являлись активными членами данного общества, скажем о нём несколько подробнее.

«Общество поддержки российско-мусульманских студентов» было создано весной 1918 г. в Берлине. Оно стало центром притяжения татарских студентов в Германии и оказывало им как моральную, так и финансовую поддержку. Кроме указанных выше лиц, в руководящий состав общества входили: студент Высшей технической школы в Шарлоттенбурге Мидхат Шакир, студент Высшей технической школы и учитель в турецкой школе немецко-турецкого общества в Дрездене Ибрагим Акчура и его брат Исмагил Акчура. Целью общества, как указано в его уставе[558], было «распространение немецкой культуры и промышленности среди российских мусульман», для достижения чего «должно быть привлечено в Германию как можно большее количество мусульманских учащихся из Татарии и из Туркестана, и им должна быть оказана материальная и моральная помощь»[559]. Военное министерство нашло целесообразным создание такого общества и обещало свою поддержку, дало поручение информировать военнопленных о создании общества в газете «Эль-Джихад» и сборе пожертвований для его поддержки, которые следовало отправлять имаму Вайнбергского лагеря Г. Идриси[560]. Это свидетельствует о том, что направленность деятельности общества в целом отвечала директивам германской политики по отношению к России. Как указано в Уставе, кроме фонда, составленного основателями, и субсидий от членов доход общества должен был составляться из добровольных пожертвований со стороны лиц, «которые заинтересованно относятся к целям общества»[561].

Весной 1918 г. в Вайнбергском лагере, а также среди работающих пленных вне лагеря проводилась агитация с целью сбора средств на создание специального фонда. Г. Идриси неоднократно обращался к военнопленным на страницах газеты «Эль-Джихад», где убеждал их в целесообразности направления тюрко-татарской молодёжи в вузы Европы, в особенности Германии и призывал их к материальной поддержке обучавшихся в Германии студентов[562]. В результате к концу марта, как сообщал Г. Идриси, в пользу создающегося общества было собрано 11 тыс. рейхсмарок[563]. Он также решил съездить в австро-венгерский лагерь в Эгере, где, по его данным, находилось свыше 20 тыс. мусульманских пленных из России, которые также могли бы оказать материальную поддержку[564]. По имеющимся данным, общество продолжало существовать и после окончания войны, хотя его материальное положение стало ухудшаться после репатриации военнопленных и прекращения их добровольных пожертвований[565]. В особо трудном положении оказалось студенческое общество в период экономического и финансового кризиса в Германии 1923–1924 гг., что и привело к его распаду.

Татарские сотрудники, являвшиеся выходцами из разных уголков России, а также из Турции, были привлечены к деятельности в лагерях военнопленных при поддержке турецкой стороны. Они появились в особых лагерях в Германии в основном благодаря личному знакомству с Энвером-пашой или с его ближайшим окружением. Ближе к концу войны к ведению пропаганды привлекались студенты, обучавшиеся в Германии, и даже сами военнопленные, чьи собственные убеждения более или менее соответствовали принципам пропаганды. Они служили своеобразным звеном между немецкими учреждениями, участвовавшими в ведении пропаганды, и военнопленными Вайнбергского лагеря. Немецкие официальные лица, ответственные за успешное ведение пропаганды, оценивали их значимость, прежде всего, исходя из степени владения татарским языком и уровня религиозности, умения найти общий язык с военнопленными, завоевать их доверие. Перед агитаторами была поставлена задача доступным языком и посредством созданных возможностей убедить военнопленных в том, что германское руководство с симпатией относится к исламу, Германия является единственной среди христианских держав защитником мусульман и искренне хочет освободить их от гнёта, и что именно поэтому поддерживает «джихад», объявленный султаном-халифом.

Недостаток этого сотрудничества состоял в том, что конечные результаты пропаганды каждой стороной представлялись по-своему. Сотрудники немецких инстанций, организовавших данную деятельность, имели довольно поверхностные представления о чувствах и стремлениях татарских военнопленных. Будучи в основной массе выходцами из крестьянской среды, военнопленные воспринимали благополучие как свободное хозяйствование на собственной земле. Естественно, что последствия «джихада», который должен был привести к «победе ислама», представлялись ими довольно туманно. Образованная «прослойка» военнопленных, а также и татарские агитаторы, вначале видевшие в Германии мощного покровителя, способного освободить их народ от религиозного и национального гнёта, по-видимому, постепенно пришли к мысли о том, что их надежды напрасны.