Плен и военнопленные — составная часть любой войны, будь то большая или малая. Отношение к военнопленным в военных конфликтах было в мировой истории самым различным — примеров этого можно привести предостаточно. Но, пожалуй, только в годы Первой мировой войны, только в Германии и только мусульманским военнопленным было оказано столь широкое и разнообразное внимание со стороны учёного мира.

Конечно, в первую очередь многих немцев привлекала «экзотическая внешность» военнопленных — особенно выходцев из Северной и Центральной Африки или Индии. Даже художники были вдохновлены возможностью запечатлеть на полотне непривычный облик чужестранцев — известный в то время немецкий художник Ханс Лоошен летом 1916 г. создал целую серию портретов африканских военнопленных. Некоторые из этих работ хранятся в настоящее время в Германском историческом музее (портреты Ониса Гем Махмуда и Амана Бен Хади).

Сохранились и литографические портреты некоторых татарских военнопленных, в настоящее время находящиеся в фондах Института Лео Бека (Leo Baeck Institute) в Нью-Йорке: это Ахмет Хисматуллин из Оренбурга, Хайрулла Нугманов (32 года, из Уфимской губернии, 12-й астраханский полк), Афзалутдин Салахутдинов (19 лет, из д. Бурундуки Казанской губернии, 4-й сибирский стрелковый полк), Гильмутдин Фигалдинов (?) (имя искажено в описании) (22 года, из Казанской губернии, 22-й пехотный полк), Хайретдин Сайфутдинов (32 года, из Уфимской губернии, 307-й сибирский пехотный полк), Мугаллим Саитгалиев (29 лет, из Уфимской губернии, 38-й пехотный полк). Все эти портреты были выполнены в 1916 г. художником Херманном Штруком (Хаим Арон бен Давид) (1876–1944). В лагерях он сотрудничал с известным антропологом, этнологом и археологом Феликсом фон Лушаном (1854–1924)[351], с которым они опубликовали в 1917 г. 100 портретов военнопленных[352].

Одним из направлений «изучения» военнопленных стала фиксация их внешности и одежды на фото— и киноплёнке.

Самой примечательной и важнейшей фигурой в организации фотосъёмок в пропагандистских лагерях был, бесспорно, О. Штиль (1860–1940). Он был дипломированным и востребованным архитектором, с 1905 г. профессором Высшей технической школы в Берлине. До начала войны О. Штиль принимал участие в реализации десятков строительных и архитектурных проектов, преимущественно в Берлине, много публиковался. Его публикации в основном были посвящены истории европейской и немецкой архитектуры. Одновременно он увлекался фотографией — большинство его публикаций сопровождалось весьма качественными фотографиями собственного изготовления.

В конце 1914 г. уже немолодой профессор изъявил желание поступить на военную службу и, получив вскоре чин обер-лейтенанта, был прикреплён к комендатуре Вайнбергского лагеря, которая как раз нуждалась в офицере со знаниями архитектуры и строительства. В середине 1916 г. он был произведён в капитаны, и с июня 1917 г. выполнял обязанности заместителя коменданта Лагеря Полумесяца. Интересно отметить, что в лагерях он контролировал столярные мастерские, о которых мы говорили выше, где именно по его проектам изготавливались указатели для городских улиц. По его же проекту был сделан памятный обелиск, установленный в память погибших в плену татарских военнопленных на кладбище в Церенсдорфе (о нём будет рассказано ниже)[353]. О. Штиль отметился в апреле 1917 г. и как руководитель последней транспортировки в Турцию так называемых «джихадистов» — военнопленных, изъявивших желание непосредственно принять участие в «священной войне» на стороне Османской империи.

Именно в лагерях О. Штиль как представитель лагерного руководства получил прекрасную возможность для фотографирования самых разных сюжетов, связанных с жизнью военнопленных. Но более всего его интересовала портретная съёмка. В качестве «моделей» он выбирал военнопленных с самой колоритной, запоминающейся, экзотичной внешностью. В результате возникли два альбома, один из которых состоит полностью из портретных фотографий. Нескольким военнопленным «повезло» оказаться в числе попавших под объектив О. Штиля.

Это военнопленные, место рождения которых не указано: Гариф Гареев, Хайрельислам Нургалиев, Хамидулла Фарваширов (?) (имя искажено в описании), а также уроженцы: Казанской губернии — Хайретдин Мухаммадиев; Оренбургской губернии — Рамазан Байрамгалиев, Кудабай Казакбаев, Хаирбашар Рахимов, Сибгат Швипов (?); Пермской губернии — Хайрулла Ахматзарин, Абдул-Вахаб Мавлютов (солдат 56-го пехотного полка), Амин Рахимов, Абдрахман Хайретдинов; Тобольской губернии — Хисматулла Юнусов; Уфимской губернии — Хасанвали Арсланов, Фалахмет (?) Кадыров, Зайдулла Сибгатуллин, Ахмат Хакимджанов (указана деревня «Водняк», идентификация её затруднена). Кроме того, есть и фотография некоего Абдуллы из Самарканда, а также марийского военнопленного Шуматие (?) Мурад-Бей из Уфимской губернии (марийских военнопленных в Вайнбергском лагере мы упоминали выше).

Кроме военнопленных, имена и фамилии которых вполне можно идентифицировать, есть и фотографии О. Штиля. Отмечается, что это портреты татарских военнопленных, имена которых искажены до неузнаваемости, например, снимки татарских военнопленных «Джурафа Набрахатара» из Казанской губернии или «Одфурна» из Уфимской губернии[354].

Характеризуя фотографическое творчество О. Штиля, М. Каляйс совершенно справедливо замечает, что «альбомы не содержат фотографий, которые поставили бы на передний план визуальную характеристику лагеря военнопленных — они более передают впечатление о возможностях передвижения или развития военнопленных {…} о религиозной и культурной свободе»[355].

Известно, что в пропагандистских лагерях работали и кинодокументалисты. Здесь были сняты три коротких документальных фильма, скорее даже сюжета: «Празднование байрама в мусульманском лагере военнопленных (Лагерь Полумесяца и Вайнбергский лагерь) в Вюнсдорфе под Цоссеном», «Празднование байрама в мусульманском лагере военнопленных Вайнберг», «Картины из жизни мусульманских военнопленных Лагеря Полумесяца в Вюнсдорфе под Цоссеном»[356].

Одному из авторов этих строк удалось увидеть некоторые фрагменты других записей, например, об изготовлении учёными-антропологами гипсовых копий голов военнопленных, о традиционных танцах или совершении намаза представителями кавказских народов (правда, эти съёмки не имеют отношения к двум представляемым пропагандистским лагерям и даже к Германии)[357].

Когда были созданы пропагандистские лагеря, к тому же совсем близко от столицы, то для немецких учёных, в первую очередь гуманитариев, представилась замечательная возможность для изучения многих сторон жизни представителей мусульманского мира. Причём, возможность, которая не всегда имелась в мирное время: не надо было организовывать дорогостоящие и, нередко, рискованные путешествия, например, в Северную Африку, Индию или Среднее Поволжье, чтобы познакомиться с бытом, обычаями, языком, духовной культурой многих и многих малознакомых даже для учёных народов. Достаточно было получить соответствующее разрешение на посещение лагерей, совершить вполне комфортное путешествие на поезде из Берлина до Цоссена, занимавшее не более часа времени, и целенаправленно и спокойно пообщаться с самыми «экзотическими» пленными. Исследователи, понятно, не могли упустить такой возможности.

В годы войны многие немецкие учёные проводили «полевые» исследования в лагерях, результатом чего стали публикации статей и монографий. Так что трагедия плена, как это ни странно, в какой-то степени дала толчок развитию гуманитарной науки в Германии, появлению в целом не имеющих аналогов исследований в правоведении, этнографии, фольклористике, антропологии. Понятно, что большинство из этих исследований в условиях войны не могло не быть тенденциозным по содержанию, что вызывало соответствующую реакцию даже у официальных инстанций. Так, публикация известного этнолога Лео Фробениуса (1873–1938), организовавшего ещё до войны несколько больших экспедиций в Центральную Африку, «Цирк народностей наших врагов» (1916) вызвала неприятие в Министерстве иностранных дел, поскольку в ней очень негативно были представлены не только чернокожие африканцы, но и арабские народы[358]. Это в понимании чиновников не способствовало успеху пропагандистских усилий Германии в отношении мусульманского мира.

Кроме Л. Фробениуса в пропагандистских лагерях проводили сбор материалов для своих научных исследований правоведы Эрнст Убах, Эрнст Раков, антрополог Эгон фон Айкштедт[359]. Особо активно работали музыковеды и фольклористы, которые проявили большое внимание по отношению и к татарским военнопленным, о чём хотелось бы рассказать особо.

Несколько слов о непосредственных участниках «проекта».

В 1915 г. Прусская фонографическая комиссия пригласила к тому времени уже достаточно опытного и известного языковеда Вильгельма Дёгена (1877–1967) в качестве «комиссара» для работы в лагерях по сбору речи, образцов музыки и языка различных народов. С 1916 г. он руководил звуковым отделением Государственной библиотеки в Берлине, а в апреле 1920 г. стал основателем Звукового архива, существующего до настоящего времени[360]. Результатом деятельности В. Дёгена стали, во-первых, сотни записанных грампластинок с образцами речи, фольклорных текстов, песнями, музыкой 215 различных народностей, сохранившихся до сегодняшнего дня; во-вторых, два сборника под его редакцией, подготовленных при участии других учёных и посвящённые различным народам мира[361]. Один из них имеет красноречивый подзаголовок «Новая этнография», подчёркивающий действительную уникальность собранного издателями материала.

Если результаты работы В. Дёгена записывались на граммофонные пластинки (в общей сложности их 1651), то исследования в лагерях музыковеда Георга Шюнеманна (1884–1945) привели к появлению 1022 так называемых «цилиндров Эдисона» (восковые цилиндры, которые использовались на фонографе изобретателя звукозаписи Томаса Эдисона)[362].

Работа профессора-музыковеда Г. Шюнеманна[363]была организована несколько иначе, чем у В. Дёгена. Во-первых, в силу своей научной специализации он записывал исключительно образцы музыки (в основном, песни); во-вторых, он работал не только в пропагандистских лагерях под Берлином, но и в других лагерях (например, образцы татарской музыки записывались им ещё в 8 лагерях военнопленных).

Выше уже упоминался профессор Г. Вайль, который также активно работал в пропагандистских лагерях с татарскими военнопленными, совершенствуя своё знание татарского языка. Результатом этой работы стали довольно любопытные и важные публикации.

В. Дёген как представитель Фонографической комиссии должен был опираться на квалифицированных специалистов со знанием соответствующих языков. Г. Вайль к началу Первой мировой войны был уже достаточно опытным и квалифицированным тюркологом, так что его участие в работе с татарскими военнопленными было не случайным.

Сборник «Татарские тексты», изданный в Берлине в 1930 г., в который вошли тексты 43 звуковых пластинок, даёт примерное представление о том, как учёные организовали этот процесс. Сам Г. Вайль в предисловии отмечал, что «из множества текстов, записанных мной у татар-военнопленных лагеря Вюнсдорф, в этой книге опубликована только та часть, которая позже была фонографически записана на пластинках»[364].

Все записанные тексты обязательно сопровождались дополнительной документацией. Основную информацию об «исполнителях» несли анкеты (Personalbogen), которые, однако, в большинстве случаев заполнялись не полностью. В анкетах содержались следующие пункты: номер звукозаписи, наименование лагеря, время начала и длительность записи, точное место, где она осуществлялась (чаще всего для этих целей использовали столовую для унтер-офицеров Вайнбергского лагеря). Обязательно указывался характер звукозаписи: индивидуальное, хоровое или инструментальное исполнение или же запись текста. После этого должна была фиксироваться максимально подробная информация о военнопленном: его имя и фамилия на родном языке и латинскими буквами; возраст; место рождения с точным указанием ближайшего крупного города, названия уезда и населённого пункта; место проживания до шестилетнего возраста, с 7 до 20 лет, после 20 лет; образование (когда и где оно получено); место рождения обоих родителей; национальность (в анкете — Volksstamm — «народность», даже «племя»); родной язык; владение иными языками (устно и письменно); умение играть на национальных инструментах (причём с вопросами: играет ли он в лагере на имеющихся национальных инструментах? Играет ли или поёт европейскую музыку?); религиозная принадлежность и профессия. В конце анкеты отмечалось качество произведённой звукозаписи, которое должно было удостоверять В. Дёген, его ассистент и сам военнопленный, но практически во всех анкетах стоит лишь подпись первого, который её и заполнял.

Как видим, вопросник для анкет был составлен с упоминанием важнейших подробностей об исполнителях. Однако, к сожалению, в большинстве случаев В. Дёген и его помощники формально подходили к полному заполнению всех пунктов — более или менее точно приводилась справочная информация о звукозаписи. Порой не упоминалось даже имя военнопленного, не говоря уж об его персональных данных. Есть запись, в которой исполнителем выступал военнопленный «Шерифф», прочих данных о нём нет, анкета не заполнена. Если, например, песню исполнял хор, то отмечалось только «один запевала и восемь человек в хоре».

Кроме анкеты, каждая фонограмма сопровождалась письменным фонетическим текстом, текстом оригинала арабскими буквами, переводом на немецкий язык, примечаниями. Эта информативная часть заполнялась уже Г. Вайлем.

В фондах Звукового архива сохранилось на сегодняшний день 45 пластинок с записями мусульманских военнопленных[365]. Из них 43 включены в сборник «Татарские тексты». На некоторых пластинках записано по несколько песен, рассказов, десятки отдельных слов, поэтому собственно образцов литературного или песенного творчества сохранилось больше — 45.

Исполнителями песен и литературных текстов выступали в основном военнопленные Вайнбергского лагеря. Но 4 пластинки записаны в лагере Пуххайм, 3 — в лагере Мерзебург. В опубликованном сборнике «Татарские тексты» Г. Вайль хотя и привёл данные о происхождении, образовании, возрасте некоторых исполнителей, но по непонятным причинам не назвал их имён. Как бы восполняя этот пробел, назовём военнопленных, голоса которых увековечены на пластинках из Звукового архива. Имена приведём именно в транскрипции В. Дёгена, т. е. так, как они записаны в анкетах. География исполнителей, надо сказать, довольно обширна — они представляют разные регионы Российской империи — Поволжье, Приуралье, Сибирь. О некоторых из них есть более или менее подробно заполненные анкеты. Названия песен даны Г. Вайлем и приведены по сборнику «Татарские тексты».

Кашшафеддин Феридеддинов, 1889 г. р., уроженец д. Кульшарипово Бугульминского уезда Самарской губернии (ныне в Альметьевском районе Республики Татарстан): песня «Зиляйлюк» (пластинка РК 622).

Братья Шарифулла и Каримулла Утяшовы, 1888-го и 1892 г. р., уроженцы д. Каргалы Белебеевского уезда Уфимской губернии; песни: «Прощание», «Тоска по родине», «Ханская мечеть» (пластинки РК 623–624, 1243).

Нурмухаммед Хисамеддин, 1885 г. р., уроженец д. Кызылбаево (ныне в Тобольском районе Тюменской области); песни: «Одиночество на чужбине», «Призыв татар к изменениям», сольная песня без названия, татарские пословицы, рассказ о наречении имени у татар, чтение суры из Корана (пластинки РК 625–629).

Керим Мухаммедов, 1892 г. р., уроженец д. Чембилей Курмышского уезда Симбирской губернии (ныне в Краснооктябрьском районе Нижегородской области); застольная песня, песня без названия, перечисление названий дней недели и чисел по-татарски (РК 631, 633, 634).

Ибрахим Халимов, 1891 г. р., уроженец д. Конь Лаишевского уезда Казанской губернии (ныне в Пестречинском районе Республики Татарстан); отличился не исполнением песен, а декламацией текстов — рассказ о жизни Габдуллы Тукая, примеры отдельных слов, цифр, склонения по-татарски (РК 1245–1247).

Хайрелислам Бедреддин углы, 1878 г. р., уроженец д. Кунашак Шадринского уезда Пермской губернии (ныне районный центр в Челябинской области); продекламировал два текста — о незнании языков и о мыши, попавшей в молоко, а также отдельные слова и цифры (РК 1249–1250). В его анкетах и записях внимание привлекают некоторые этнолингвистические нюансы. Свою национальность он определил как «татарин», хотя родной язык витиевато назвал как «татарско-башкирский». В первой анкете отмечено, что декламация сделана «татарином на башкирском языке». Во второй к сказанному сделано уточнение — «исполнено на диалекте башкир». Если же послушать сами записи на пластинках, то фактически только рассказ о мыши (РК 1250) звучит на башкирском языке, все остальные тексты и слова продекламированы на татарском.

Шерефеддин Хиясов, 1893 г. р., уроженец д. Новые Тинчали Буинского уезда Симбирской губернии (ныне в Буинском районе Республики Татарстан). Несмотря на свою молодость, он довольно обстоятельно рассказал о татарском национальном празднике Сабантуй, историю о воре, забравшемся в яблоневый сад, об отдельных суевериях, привёл пословицы и отдельные слова (РК 1251–1252). И здесь содержание анкеты отличается своеобразием: свою национальность Ш. Хиясов определил как «мишар», хотя родным языком назвал татарский. Кстати говоря, точно так же поступил при заполнении анкеты и односельчанин Ш. Хиясова Афзаледдин Джелаледдинов (1885 г. р.), который привёл в пример 38 пословиц, рассказал истории об искусном обманщике и продавце горшков (РК 1307–1308).

Среди исполнителей названы также Юсуф Ибрагимов, 1894 г. р., уроженец д. Дюсметьево Оренбургской губернии; рассказ о жизни казахов (РК-1253-1254); Хакимджан Ахтямов, 1891 г. р., уроженец г. Семипалатинска; длинный рассказ о дружбе мужика и медведя (РК 1309); Мухаммадрахим Шахимуратов, 1885 г. р., уроженец д. Биликтуй Иркутской губернии; рассказ о погребальном обряде татар (РК 1310); Шихабеддин Гимадеддинов, 1887 г. р., уроженец д. Хан Урдасы Черноярского уезда Астраханской губернии; спел и рассказал текст песни о любви (РК 1311); Менгли Али Мухаммадьяров, 1884 г. р., уроженец д. Сулейманово Бугульминского уезда Самарской губернии; пословицы и загадки (РК 1312); Абдулсабир Хамитов, 1886 г. р. уроженец Кустаная; песня о любви (РК 1312); Исламгул Хамзин, 25 лет, уроженец д. Преображенский завод Орского уезда Оренбургской губернии (ныне с. Зилаир Республики Башкортстан); последний исполнитель из Мерзебургского лагеря определён как башкир, его родной язык как башкирский, отмечено, что он исполняет несколько башкирских песен, хотя язык исполнения является однозначно татарским (РК 1454).

Анкеты в лагере Пуххайм в отличие от Вайнбергского лагеря заполнялись на пишущей машинке, а настоящей «звездой» здесь был военнопленный Шахи Султан Валиахметов, 42 года, уроженец д. Каракучук Белебеевского уезда Уфимской губернии (ныне известна и как д. Урняк Чекмагушевского района Республики Башкортстан); в его исполнении прозвучали 11 песен и названия чисел по-татарски (пластинки РК 705–708).

Собрания текстов, песен, музыкальных образцов, сделанные немецкими исследователями во время Первой мировой войны являются уникальным памятником той эпохи. Они показывают, что даже в трагических условиях — во время войны или плена — люди остаются людьми; одни поют песни, рассказывают весёлые или поучительные истории, а другие при этом внимательно и с интересом всматриваются в незнакомый для них до того времени мир, подчёркивая его многообразие и пестроту. Мы же сегодня можем с благодарностью вспоминать тех немецких исследователей, которые сохранили, в определённой степени систематизировали и, главное, дали нам возможность по истечении 100 лет вновь услышать живой голос периода Первой мировой войны.

Г. Вайль, который, как мы видим, внёс свой вклад в изучение татарского языка и после войны не потерял интереса к этой тематике. И, по-видимому, вовсе не случайно именно он написал статью о татарах в сборнике «Среди чужих народов», подготовленную под редакцией В. Дёгена[366]. Хотелось бы подробнее остановиться на этой публикации, которая, с одной стороны, является одной из первых обобщающих публикаций о татарах России на немецком языке вообще, с другой, явственно передаёт те представления и стереотипы, которые имели место в европейской науке и повседневности того времени.

Учёный отмечает, что этноним «татары» в Европе до сих пор употребляется в негативном смысле, татар многие представляют как «выходцев из ада», варваров и дикарей. Правда, наука такого подхода не разделяет, поэтому в своём материале Г. Вайль и стремится внести ясность в эту ситуацию с этнонимом. Он достаточно чётко определяет, что для одних авторов определение «татары» в самом широком смысле означает все тюркские племена и народы Внутренней Азии, другие определяют его как нечто отличное от «османских турок» — все тюркоязычные племена, живущие вне пределов Османской империи; третьи же понимают этот этноним в узком смысле — как определение тюркоязычных народов Поволжья, Приуралья, Сибири. Автор сразу предупреждает, что именно в этом смысле он сам употребляет этот этноним в своей статье, имея в виду татар, оказавшихся в германском плену.

Далее в статье даётся достаточно детальный исторический экскурс о происхождении татарского народа и их ранней истории. Причём чувствуется знание Г. Вайлем и литературы, и некоторых источников по древнейшей истории тюркских народов вообще. Говоря о принятии ислама тюркскими народами, он отмечает: «В то время на Средней Волге, на родине многих из наших нынешних татарских военнопленных, на страже против Севера стояло сильное мусульманско-татарское государство булгар, являя собой самый западный передовой пост мусульманской культуры, и оно образовало значительный торговый пункт, посредник между Востоком и Западом, между мусульманскими государствами и североевропейскими народами». Также высоко оценивал Г. Вайль и экономическое и политическое могущество «татарской империи» Золотой Орды, в которой перемешались самые разные тюркоязычные племена.

В статье подчёркивается, что поворотным моментом в истории татар стало завоевание Казанского, Астраханского и Сибирского ханств Московским государством, причём «покорение татарского мира имело для русских всемирно историческое значение, знаком этого стало добавление московским царём имени казанского хана в свой официальный титул».

Затем Г. Вайль переходит к характеристике антропологических типов татар, подчёркивая, что «многие посетители лагеря военнопленных удивляются и спрашивают, почему татарские военнопленные выглядят не единообразно — почему некоторые из них имеют явственные монгольские черты, а другие выглядят совсем как европейцы». И на эти вопросы автор даёт вполне квалифицированные ответы, считая что эта «загадка» имеет довольно лёгкое решение. Объяснение этого разнообразия он видит в постоянном движении, смешивании рас и языков в приграничной русско-азиатской зоне, так что практически невозможно отнесение татар к той или иной антропологической группе.

В статье даётся также достаточно подробная информация о татарах, проживающих в Российской империи, т. е. собственно об этнографических группах татар (тептярях, мишарях, польско-литовских татарах), а также о тюркоязычных народах (башкирах, крымских татарах, кавказских народах).

Вайль отмечал, что огромную роль в повседневной жизни татарского населения играет ислам и приводит сведения о положении мусульманской религии в России в XIX — нач. XX в.

В высшей степени уважительно учёный отзывается о некоторых национальных чертах татарского народа: «Татар отличает особое прилежание и целеустремлённая энергия. Самые жестокие преследования не укротили, а, наоборот, укрепили их волю {…} Их пословицы убеждают нас в том, что мы имеем дело не с ориенталами, а с целеустремлёнными европейцами. Думая о том, чтобы их труд принёс пользу, и они смогли привезти на родину новые методы, небольшая и всё же заметная группа военнопленных осталась в Германии, где их можно найти как прилежных воспитанников университетов и школ, фабрик и мастерских, и они своей верностью радуют своих собратьев в Татарстане».

Очень любопытна и характеристика ислама у татар: «Точно так же как и люди в большой степени ориентированы на Запад, так и татарский ислам имеет свои, отличные от других стран нюансы. Совершенно несправедливо, что история и прежде всего содержание, склад этого северного ислама обделён вниманием». Напомнив некоторые основные события из истории российского ислама, Г. Вайль особо подчёркивает, что «внутри русского ислама татары являются лидерами в культурной жизни и носителями идеи религиозного обновления, вместе с которым они надеются и на национальное возрождение». При этом особо отмечается роль в религиозном обновлении таких личностей как Г. Курсави, Ш. Марджани, И. Гаспринский, М. Бигиев.

По мнению немецкого учёного, язык и литература в полной мере отражают национальные идеи и цели, и в конце своей статьи обращает внимание на изменение татарского языка в нач. ХХ в., достижения татарской литературы, использование лучших образцов языка и литературы в системе образования.

Таким образом, материал Г. Вайля о татарах представляет собой ёмкий, достаточно взвешенный и обоснованный взгляд европейского учёного на татарский мир, который по многим позициям пересматривает стереотипы, бытовавшие не только среди рядовых европейских обывателей, но и влиявшие на научное знание о татарском народе. На наш взгляд, это одна из первых в европейской науке попыток представить роль и место татар в европейской истории и культуре, написанная человеком, который о татарах знал не понаслышке, общался с татарскими военнопленными на протяжении нескольких лет и явно им симпатизировал.

По-видимому, уже по ходу войны любознательность учёного, его стремление познать что-то новое привели его к идее преподавания татарского языка в Берлинском университете.

30 ноября 1917 г. директор Семинара по восточным языкам Берлинского университета Э. Захау дал указание библиотекарю доктору Вайлю начать преподавание татарского языка с начала летнего семестра 1918 г. (т. е. с 1 апреля), что и было выполнено. Практически сразу же к Вайлю подключился и Б. Кемаледдин, выразивший готовность «вести занятия по татарскому языку в Семинаре еженедельно в объёме два-три часа по договорённости с директором Семинара и получать за это 1200 марок в год» (в реальности, однако, он стал получать по 200 марок в месяц)[367]. По установленному порядку в начале каждого семестра Б. Кемаледдин подавал заявление о приёме его на работу в качестве лектора татарского языка, и каждый раз это заявление проходило проверку университетским руководством. Похоже, что средств к существованию новоявленному лектору не хватало: например, 27 мая 1920 г. он жаловался директору Семинара на тяжёлые условия жизни и просил прибавки к зарплате[368].

С весны 1922 г. количество часов преподавания татарского языка в Берлинском университете было сокращено с трёх до полутора часов в неделю, а через два года, 2 февраля 1924 г., Г. Вайль вообще уведомил директора СВЯ, что он более не нуждается в помощи Б. Кемаледдина. 1 апреля 1924 г. Б. Кемаледдин ушёл из университета[369]. Что интересно: по-видимому, увлечённый работой, он всё же «выразил желание работать без компенсации, оказывать помощь в преподавании татарского языка», что, понятно, «тепло приветствовалось» руководством. Однако этого «запала» ему хватило примерно на год — в феврале 1925 г. Б. Кемаледдин вышел в отпуск и уехал в Ташкент, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Татарский язык в Берлинском университете, конечно, являлся «экзотическим» предметом. Поэтому его преподавание обычно сводилось к двум занятиям в неделю — это были занятия по грамматике и практическому чтению текстов, которые обычно проводил сам Г. Вайль (в зимнем семестре 1918–1919 гг., например, по вторникам и четвергам с 16.00 до 17.30). Студенты не особо проявляли интерес к занятиям — в зимний семестр 1920–1921 гг. уроки по татарскому языку посещали 6 человек (для сравнения можно привести цифры по другим языкам — грузинский — 8, персидский — 6, арабский — 22, китайский — 32, японский — 15, турецкий — 19, африканские языки — 3 студента)[370].

В той или иной степени татарский язык в Берлинском университете преподавали до начала 1930-х гг. (во всяком случае Г. Вайль до сентября 1931 г. имел титул и получал зарплату в качестве профессора татарского языка). 1 октября 1931 г. он перешёл на работу во Франкфуртский университет[371].

Так завершилась эта довольно-таки любопытная страничка истории, которая во многом была связана с работой профессора Г. Вайля с мусульманскими военнопленными в годы Первой мировой войны.