Согласно международным документам, касающимся прав военнопленных, которые в годы Первой мировой войны признавались и Германией, и Россией, одним из условий содержания солдат противника в плену было и обеспечение их почтовой службой. Ст. 16 Положения о законах и обычаях сухопутной войны, подписанного европейскими государствами в Гааге 18 октября 1907 г., гласит: «Письма, переводы, денежные суммы, равно как и почтовые посылки, адресуемые военнопленным или ими отправляемые, освобождаются от всех почтовых сборов как в странах отправления и назначения, так и в промежуточных странах. Пожертвования и вспомоществование вещами, посылаемые для военнопленных, освобождаются от всех таможенных и других сборов, равно как от провозной платы по железным дорогам, состоящим в казённом управлении».

К сожалению, в нашем распоряжении не так уж много писем солдат-мусульман, отправленных в годы Первой мировой войны из германского плена, или же других материалов, которые позволили бы в деталях представить организацию почтовой службы для мусульманских военнопленных. Письма, к сожалению, слишком личный, и слишком недолговечный источник… И в то же время сохранившиеся материалы рисуют примерно такую картину организации почтовой службы для солдат Вюнсдорфского и других лагерей военнопленных.

Все военнопленные имели право отправлять и получать письма и посылки, чем они, конечно, по мере возможностей пользовались. Понятно, что вся подобная корреспонденция строго контролировалась лагерной администрацией — тексты писем читались цензорами, а посылки вскрывались. В каждом из лагерей создавалась специальная служба военных цензоров, которые должны были решать — разрешать отправку корреспонденции или нет.

Постепенно военное руководство определилось, какие темы в письмах должны обязательно контролироваться. Это нашло отражение в специальном документе, принятом Генеральным штабом 11 августа 1916 г. При работе с почтой военнопленных переводчики-цензоры должны были обращать внимание, содержатся ли в текстах писем:

1. Военные известия — адреса конкретных лиц, отдельных соединений, данные о дислокации соединений, сообщения о передвижении войск, об аэродромах, о призыве на службу, строительстве железнодорожных путей и мостов, снабжении армии, изготовлении амуниции, о флоте, о военных потерях;

2. Информация о настроениях населения, армии, есть ли сомнения в победе, чувствуется ли усталость от войны, стремление к миру, как оцениваются цели войны, внутриполитические события, каково отношение автора к правительству, мероприятиям правительства, упоминаются ли отношения с союзниками, какое отношение выражается к Германии, каковы мысли о времени после заключения мира;

3. Сведения об экономическом положении — образ жизни отдельных людей, нужда в некоторых вещах, налоговые тяготы, изменения в доходах, цены на товары, продукты, топливо разного рода, наличие топлива, запасов, оценка урожая, отношение к работе, положение в сельском хозяйстве (земледелие, виноградарство, скотоводство, лесные работы, вред, причинённый дикими зверями, погодными условиями, вредными насекомыми), положение в промышленности (сырьё, развитие и изменение производства, поставки угля), положение в торговле, возможности экспорта и импорта, оборот денег, наличность золота, мероприятия правительства в экономической сфере;

4. Характеристика вражеской цензуры;

5. Характеристика прессы и отношение народа к ней;

6. Сообщения о бегстве военнопленных;

7. Сообщения о секретной переписке военнопленных[322].

Как видим, указания даны с поистине немецкой педантичностью — авторы документов предусмотрели практически все «щекотливые» темы, которые могли бы быть затронуты в переписке. Очевидно, что если какой-либо из указанных сюжетов имел место в тексте писем, то они вряд ли могли быть отправлены адресату.

В принципе в каждом из лагерей военнопленных имелось подразделение, ответственное за военную цензуру (Prüfungststelle, что можно перевести как «проверочный пункт»), и оно осуществляло перлюстрацию писем на месте. Но то, что письма писались на разных языках, и даже на разных шрифтах создавало дополнительные трудности. В таких случаях постепенно сложилась следующая практика — все «непонятные» письма отправлялись «проверочными пунктами» на адрес Семинара по восточным языкам (СВЯ) Берлинского университета (письма на русском языке в СВЯ не направлялись). Семинар в годы Первой мировой войны стал своего рода цензурным учреждением, хотя его сотрудники занимались только технической стороной — они осуществляли перевод писем военнопленных по соответствующим запросам из лагерей. Правда, перевод осуществлялся не полный, переводчики в принципе должны были обращать внимание только на сюжеты, которые были отмечены выше. А потом уже непосредственно лагерные службы, получив перевод из СВЯ, принимали решение об отправке или же, наоборот, задержке корреспонденции. Вот такой дополнительный путь должны были проходить и письма мусульманских военнопленных.

Поначалу наличие такой громоздкой конструкции приводило к весьма комичным ситуациям. Так, например, в запросе из лагеря Ван от 4 апреля 1915 г. в СВЯ содержалась просьба уточнить, на каком из двух языков написано письмо — на урду или киргизском (обратим внимание, какая необычная пара получилась! — И. Г., Л. Г.). Или же в запросе из штаба 6-го армейского корпуса от 23 апреля 1915 г. содержится предположение, что отправленное письмо написано на одном из «негритянских языков»[323]. Поразительную «эрудицию» демонстрировали порой отправители и относительно татарских писем. Так, 1 февраля 1916 г. капитан Шотт из лагеря Эбенберг-Ландау (Пфальц) направил в СВЯ открытку «с турецкими письменными знаками» и заметил при этом: «По данным одного господина, который ранее работал в нашем учреждении, речь здесь идёт о татарском диалекте, на котором говорят в районе Нижнего Новгорода»[324].

Посмотрим подробнее, как обстояло дело с письмами из плена, написанными на татарском языке. Самая большая сложность для всех сторон — и для отправителей, и для проверяющих германских служб — состояла в том, что в Германии в то время не было квалифицированных (или даже отчасти квалифицированных) кадров, которые были бы в состоянии разобраться с татарскими текстами. Письма на татарском языке, судя по материалам архива, стали приходить для перевода в Берлинский университет примерно с начала февраля 1915 г. Но что с ними делать, в Семинаре просто-напросто не знали. Все письма, которые направлялись из лагерей в СВЯ, просматривал вначале секретарь и делал пометку карандашом, кому или куда отправить для перевода то или иное письмо. Так вот, с февраля 1915 г. запросы о письмах на татарском языке содержат либо отметку со знаком вопроса (т. е. секретарь не знал, куда его направить), либо же пометку «обратно» (т. е. письмо возвращалось в лагерь без перевода). Так происходило вплоть до августа 1915 г. (!) Можно только гадать, что происходило с возвращёнными письмами — скорее всего, они никуда не направлялись, поскольку не было никакой информации об их содержании…

Всё-таки постепенно и в деле проверки корреспонденции мусульманских военнопленных было найдено решение. С начала августа 1915 г. все присланные в СВЯ письма на татарском языке, стали отправляться в СИпВ — впервые такая пометка на запросе в СВЯ была сделана 6 августа 1915 г.[325]Практически прошёл год с начала войны и более полугода как были созданы лагеря мусульманских военнопленных, а некий порядок с проверкой писем установился только сейчас… По-видимому, было взято во внимание то, что в СИпВ имелись кадры пропагандистов-переводчиков, владевшие татарским языком. Понятно, однако, что такой порядок действий лишь усложнял громоздкую схему проверки корреспонденции на татарском языке.

Так продолжалось до февраля 1916 г. — татарские письма дополнительно отправлялись в СИпВ. Однако 16 февраля 1916 г. при составлении подробной справки о работающих с письмами переводчиках директор СВЯ Захау отметил, что письма на татарском языке переводят сотрудники СИпВ, после чего выражение «Служба информации по Востоку» было зачёркнуто, вместо него поставлено имя «Бедри». «Бедри» — это Бадретдин Камалетдинович Сейфульмулюков (в немецкой документации чаще всего Бедри Кемаледдин[326]) — личность для данной книги очень значимая, поэтому скажем о нём несколько подробнее.

Родился Бедри Кемаледдин 22 мая 1896 г. в Казалинске в семье купца. Начальное образование получил в Оренбурге. По некоторым данным в 1907 г., по другим — в 1910 г. вместе с Галимджаном Идриси уехал в Стамбул, где обучался в Султанском колледже Галатасарай. Закончив учёбу в Турции, в августе 1915 г. переехал в Берлин и в октябре 1916 г. начал обучение стоматологии в Берлинском университете. Имел турецкое гражданство, хотя связей со своей родиной не порывал. Результатом учёбы стала диссертация, защищённая в 1921 г. на тему «Зубы у татар. Одентологическое и краниологическое исследование»[327]. С апреля 1918 г. до февраля 1925 г. являлся лектором татарского языка при Семинаре по восточным языкам Берлинского университета, хотя директор СВЯ Эдуард Захау отмечал в одной из своих справок, что Бедри Кемаледдин оказывал помощь Семинару с марта 1916 г. «в работе с различными татарскими письменными текстами»[328]. Под этими текстами явно имеются в виду письма военнопленных. Бедри Кемаледдин впоследствии играл большую роль в работе «Общества поддержки российско-мусульманских студентов». В 1925 г. якобы с целью отпуска он отправился в Ташкент, дальнейшая его судьба неизвестна[329].

В деле перлюстрации корреспонденции мусульманских военнопленных в СВЯ Бедри Кемаледдин вряд ли играл ведущую роль, скорее всего, его функции были вспомогательными — всё-таки он ещё сравнительно недавно переехал в Германию и вряд ли его знания немецкого языка на тот момент были полными. Эту роль стал исполнять исследователь куда более известный — на тот момент библиотекарь, впоследствии профессор Готтхольд Вайль.[330]По-видимому, именно в работе с письмами военнопленных Г. Вайль совершенствовал своё знание татарского языка, который он начал преподавать в Берлинском университете вместе с Бедри Кемаледдином. С 4 марта 1916 г. в запросах из лагерей по поводу перевода татарских писем уже отмечено, что письма передаются Готтхольду Вайлю. Фактически до конца Первой мировой войны, все письма на татарском языке, которые приходили в СВЯ, переводил именно этот человек. Кроме писем, ему приходилось давать справки о книгах, журналах, газетах, дневниках, которые администрация лагерей находила у военнопленных (в случае «положительной» оценки их содержания, они возвращались владельцам)[331]. Случались в этой работе и поистине «авральные» ситуации, например, 17 июля 1916 г. комендатура лагеря Ван отправила в СВЯ одновременно 168 писем военнопленных, из них 56 — на литовском, 44 — на татарском, 22 — на латышском языках[332].

На протяжении 1916–1917 гг. работа по переводу писем военнопленных сотрудниками Семинара по восточным языкам Берлинского университета становилась всё более интенсивной и сопряжённой со многими дополнительными трудностями. Это нашло конкретное отражение в письме, отправленном от имени директора Семинара Эдуарда Захау в Генеральный штаб 4 апреля 1917 г.[333]Автор сообщал, что количество писем из лагерей за последнее время возросло многократно. В семинаре по его сведениям осуществлялся перевод с 44 языков (!), а письма присылались сюда более чем из 100 лагерей военнопленных, в некоторые дни их бывало до 1000. Потому руководство Семинара отмечало, что «мы не можем полностью удовлетворять всем требованиям. Даже чисто механическая работа (клеить, ставить печати, считать, приводить в порядок) занимает немало времени». Опираясь на вышесказанное, директор СВЯ просил прикомандировать ещё людей из военных для помощи Семинару.

Судя по всему, написанию этого письма предшествовала немалая подготовительная работа, и были осуществлены скрупулёзные подсчёты. Приведём наиболее важные сведения из этих подготовительных материалов: в СВЯ был составлен полный список лагерей, из которых поступали письма военнопленных, всего их в списке 94 (хотя директор в своём письме и говорит о «более чем 100» лагерях). Отметим, что два «пропагандистских» лагеря под Вюнсдорфом в списке не упоминаются.

Перевод осуществляли в общей сложности 25 человек, они переводили с 38 языков (они все перечислены, ответственным за татарский язык был назван доктор Г. Вайль). Любопытно, что среди этих 38 языков был вначале упомянут и чувашский (!), правда, это упоминание было вычеркнуто с пометкой «не может быть подсчитано». Общее количество присланных в Семинар писем составляло за последнюю неделю 3122. Из них большинство на литовском — 1000, латышском — 350, румынском — 350, татарском — 200, еврейском — 130, болгарском — 130 (судя по всему, приведены округлённые данные, на остальных языках писем было менее 100)[334].

Даже если предположить, что цифры не абсолютно точны и тексты писем, как правило, переводились не полностью, можно заметить, что объём работы сотрудников Семинара действительно был просто колоссальным. И всё равно нехватка подготовленных и квалифицированных кадров ощущалась, похоже, постоянно — во всяком случае, представитель Военного министерства Роде в запросе в СВЯ от 26 октября 1917 г. с горечью отмечал: «Цензура писем военнопленных очень затруднена тем, что нет подходящих кадров со знанием языков. Поэтому приходится в крайних случаях прибегать к помощи государственных учреждений и частных лиц, а это порой приводит к некоторым неприятностям»[335].

Такая высокая интенсивность работы позволила руководству Семинара впоследствии ходатайствовать о вознаграждении особо отличившихся переводчиков: например, летом-осенью 1918 г. директор СВЯ Э. Захау неоднократно обращался в Военное министерство с просьбой о премировании своих сотрудников, а также награждении некоторых из них «Крестом за заслуги в войне»[336]. Кстати говоря, имени Г. Вайля среди представленных к поощрению мы не встречаем.

Возможно, наличие большого количества писем военнопленных на разных языках и чрезвычайная загруженность сотрудников СВЯ вынуждали германское военное руководство искать новые пути и возможности для цензуры. Об этом свидетельствует директива Военного министерства от 25 января 1918 г. «О цензуре писем военнопленных на татарском и грузинском языках»[337]. В документе как раз отмечается: «Относительно цензуры входящей и исходящей почты военнопленных на татарском и грузинском языках отдельные службы поступали по-разному». Не отрицая разрешения военнопленным писать и получать письма на указанных языках, директива предусматривала, чтобы цензуру «входящих и исходящих писем военнопленных на татарском языке осуществлял лагерь военнопленных Цоссен (Вайнберг)». Остальные лагеря должны были по этому поводу связываться с вышеназванным лагерем.

Работа с текстами писем на разных языках в СВЯ продолжалась и после окончания войны, так как военнопленные продолжали оставаться в лагерях. Хотя в 1919–1920 гг. многие из них уже и были репатриированы, но правила требовали контроля над оставшимися. Последнее письмо на татарском языке поступило в Семинар для перевода 26 января 1920 г. из лагеря в Мюнзингене[338].

Выше мы уже указывали, что в документации Семинара восточных языков не упоминается цензура писем из пропагандистских лагерей. Можно только предполагать, что цензура писем здесь осуществлялась либо своими собственными силами, либо через прямую связь со СИпВ. Г. Хёпп в своей книге приводит примеры работы «проверочного пункта» Лагеря Полумесяца и возникающих при этом языковых сложностей для цензоров, которые всяческими способами пытались переложить перлюстрацию писем на восточных языках на плечи сотрудников СВЯ[339]. Однако этого добиться не удалось, помогать лагерному учреждению взялась СИпВ, но уже в декабре 1915 г. её руководитель К.-Э. Шабингер жаловался в МИД, что руководимое им учреждение вообще превратилось в «проверочный пункт» Лагеря Полумесяца и вследствие этого не имеет нормальной возможности выполнять свои прямые функции[340]. Судя по всему, однако, никаких послаблений для СИпВ эта жалоба не принесла.

Время от времени цензура «вылавливала» письма, которые никак не могли быть отправлены адресатам. Впоследствии их тексты анализировались, цитировались в официальной документации, выяснялись причины, побудившие военнопленных сообщить ту или иную нелицеприятную для немцев информацию. Так, в феврале 1916 г. было выявлено письмо одного из татарских военнопленных (он не назван по имени), написавшего своему брату Ахметгали Мухаммедьярову в Россию: «Здесь мы живём 14 000 мусульман все вместе. Из них скоро многие будут отправлены в Турцию. Сюда к нам приходят муллы и начинают уговаривать нас ехать в Турцию, и 1500 человек уже подписались под это. Я пока ещё не знаю, что я сделаю, но думаю, что тоже поеду. Муллы завлекают нас как маленьких детей, они обещают дать нам лошадей, коров, землю и жён, если мы согласимся поехать. А здесь мы должны много работать, но не получаем за это никакой оплаты, в то время как русские военнопленные получают оплату за работы. Мы построили мечеть, которая стоила 50 тысяч рублей, но за это не получили ничего. Питание здесь тоже очень плохое, нам нужны деньги. Нас очень строго охраняют. Когда мы идём на работы, то четверых татар стережёт один охранник. Хлеба мы получаем по полфунта в день, так что мы вынуждены даже есть лягушек, чтобы не умереть с голоду. Напиши мне скорее ответ и вложи его в упаковку с табаком»[341]. Как видим, в письме дана довольно мрачная картина обитания военнопленных, далёкая от той, которую пыталась представить германская пропаганда. Понятно, что такие письма никак не могли быть отправлены по адресу. Причём это письмо явно не было единичным: 17 марта 1916 г. ответственный сотрудник СИпВ Х. Козак с тревогой писал О. фон Везендонку в МИД: «В последнее время в лагере было перехвачено несколько писем похожего содержания. В них авторы пишут о плохом обхождении с ними в лагере, плохом питании и т. п. Вероятно, не слишком широкий круг авторов писем не был выявлен. Имеется, однако, опасность, что некоторые подобные письма миновали цензуру и достигли России»[342].

К сожалению, более подробных данных, как была организована перлюстрация писем военнопленных в пропагандистских лагерях в нашем распоряжении нет.

Теперь обратимся к доступным нам текстам самих писем военнопленных мусульман. К сожалению, эти источники сохранились чисто случайно, очень фрагментарно: ни в архивохранилищах, ни в библиотеках нет более или менее серьёзных собраний подобных письменных материалов. Между тем это, бесспорно, ценнейший источник по истории войны. Самое важное в нём, что он даёт возможность читателю увидеть мир плена изнутри, глазами самих военнопленных. Авторы писем всегда осознавали, что их письма будут проверяться, вероятно, поэтому они практически не передают каких-либо «запрещённых» сведений. Тем не менее они полны чувства горечи, стремления к миру, желания каким-то образом успокоить своих родных и близких хотя бы сообщением, что он, автор, хотя и находится в плену, самое важное — жив.

Пожалуй, одна из особенностей писем вообще и писем военнопленных в частности, эти источники можно назвать скоротечными, в большинстве случаев они будто предназначены для кратковременного использования (конечно, если письмо не пишется какой-либо личностью как бы в назидание потомкам). Письмо, как правило, пишется для ознакомления с той или иной жизненной ситуацией, адресат его получает, читает, и чаще всего оно теряет для него свою актуальность. Так что письма не сохраняются в виде какого-либо комплекса или собрания. Изучение солдатских писем, писем военнопленных Первой мировой войны — тема исключительно интересная, своеобразная, сложная, требующая значительных усилий по выявлению источников и высокой квалификации исследователя-источниковеда[343]. В данном случае мы, не претендуя на глобальный охват, ограничимся некоторыми общими наблюдениями писем только из одного собрания.

В коллекции Восточного отдела Государственной библиотеки Прусского культурного наследия в Берлине, скорее всего, по случайности отложились некоторые письменные материалы на татарском языке, происходящие из Вайнбергского (Вюнсдорфского) лагеря, среди них и 32 письма[344]. По стечению обстоятельств, все сохранившиеся письма составлены в промежуток времени с 29 мая до 1 июня 1919 г. К тому времени война официально уже закончилась, но военнопленные продолжали оставаться в лагере, статус военнопленных с них не был снят, они находились в ожидании репатриации. Остаётся только предполагать, почему эти письма так и остались неотправленными в Россию. Ни на одном из конвертов нет каких-либо штемпелей почтовых служб, они явно не проходили цензуру. Скорее всего, предполагалось отправить письма вместе с кем-либо из военнопленных, возвращающихся на родину, — упоминания о таких посыльных имеются в некоторых текстах.

География адресов, куда направлялись письма обширна — Казанская, Нижегородская, Самарская, Симбирская, Тамбовская, Томская, Уфимская губернии; Екатеринбург, Керчь, Петропавловск, Оренбург, Троицк. Среди авторов и рядовые военнопленные, и довольно известные личности, не являвшиеся военнопленными, но с ними тесно связанные — так, среди них мы видим и Г. Идриси, имама Вюнсдорфской мечети (его перу принадлежат два письма: одно — матери в Петропавловск, другое — в Народный комиссариат по делам национальностей в Москву), и уже знакомого нам Б. Кемаледдина (письмо матери в Петропавловск), и студента Берлинской консерватории Бари Каримова.

Письма разные по почерку и стилю, что, конечно, зависело от уровня грамотности автора — среди них, например, письма Абдулгазиза Давлеткильдеева матери в д. Тархан Шацкого уезда Тамбовской губернии или Шарифа Бикчантаева в Петропавловск, написанные очень грамотными людьми, прекрасным устойчивым почерком и хорошим литературным стилем. Но большинство писем явно составлено впопыхах, иногда карандашом, не очень ясным или устойчивым почерком, неряшливо, правда, с соблюдением всех формальных требований — письма на татарском языке в то время имели довольно строгую форму.

Вначале обязательно «высоким стилем» упоминался адресат — чаще всего это родители. Затем отмечался сам адресант — либо коротко «ваш сын», либо, в редких случаях, очень цветисто изображалась жертва плена. Затем практически бесконечно шли приветы всем родственникам, с перечислением имён и степеней родства, перечислялись буквально все — близкая, дальняя родня, соседи, односельчане, друзья, деревенские старики (мәчет картлары) и, в конце концов, «все кто знает нас и кто о нас спрашивает». И каждому из них предназначалось трафаретное предложение: «бик сагынып, бик саргаеп, чукдин-чук, күпдин-күп сәламнәр» — довольно трудно переводимое выражение: «с большой тоской, пожелтев от тоски, безмерное количество приветов». Фактически приветы занимали до 80–90 % объёма большинства писем. После приветов содержалась, как правило, стандартная фраза примерно такого содержания: «если же вы спросите о нашем житье-бытье, то мы, слава Аллаху, живы-здоровы, чего и вам всем желаем».

После этого автор переходил к основной информативной части письма, в большинстве писем она очень лаконична — автор сообщал коротко о своей жизни, что он нормально (или не очень) переносит все тяготы. Очень часто после этого авторы сообщали, что они встречали в плену того или иного знакомого, односельчанина, родственника или что-либо о них слышали.

Наконец, в заключении нередко содержалась опять-таки несколько парадоксальная фраза вроде «сүзем күп иде, яза алмадым, гаеп итмәгез» — «слов было много, но не смог всё написать, не обижайтесь» (не обязательно именно в таком виде, но примерно такого содержания). После чего выражалась надежда на скорую и очень желанную встречу и вновь пожелания здоровья и благополучия.

Вот так примерно выглядело «стандартное» письмо обычного военнопленного, адресованное на родину. Если учесть, что наибольший объём письма занимали бесконечные приветствия родным и знакомым, а таковых было немало, чисто внешне письма на татарском языке выглядели довольно объёмно. Но, думается, для переводчиков и цензоров в большинстве случаев они не представляли ничего сложного, так как не содержали запрещённой информации и не были слишком большими с чисто содержательной стороны.

Понятно, что абсолютно все письма военнопленных неправильно было бы подгонять под указанное клише. Есть среди них и такие, которые абсолютно под него не подходят, они уже написаны, можно сказать, в более модернизированном стиле. Есть письма, составленные с очень чёткой, как правило, практической целью или информацией, они содержат короткое приветствие родным, отличаются простым, ясным стилем изложения мыслей (таковы, например, письмо Б. Кемаледдина отцу в Оренбург с просьбой по возможности прислать денег для продолжения учёбы в университете, письмо Б. Каримова в Стерлитамак родителям с сообщением, что он успешно продолжает обучение в консерватории с приложением фотографии). Отметим, что такой стиль присущ больше лицам образованным и по статусу не являвшимся военнопленными.

И в установленный трафарет некоторые вносили свои яркие краски. Чего стоит только красочное описание одним из авторов своей персоны: «без ки илендин аерылган адашдырган кош кебек / ят фадишаһның кулында чит җат җирләрдә читлекдәге кош кебек бер / күрүргә мәрг булыб / кяфер дошманның кулында тоткын булыб / бер күрүб сөйләшергә зар интизар булыб йөргүче газиз углыңыз Гарифулладин һәркөнне исемә дөшерүб / бер курүб сөйләшергә / йөзләреңезне бер күрүргә хак тәгалә хәзрәтләрендин сораб бик сагыныб / бик саргаеб / бик күбдин күб меңләрчә дога сәламләремне күндерүб / хәер догаңызны өмид итүб калдум» («от нас, оторванного от родины, как заблудившаяся птица, в руках чужеземного владыки, в чужой стране, как птица в клетке, страждущего увидеть вас хотя бы раз пленника в руках у неверного врага, так желающего хотя бы раз увидеться и поговорить вашего любимого сына Гарифуллы, каждый день вспоминающего вас, мечтающего и умоляющего Бога хотя бы раз увидеть ваши лица и поговорить, с огромной тоской, пожелтев от тоски, огромное количество, тысячи приветствий и молитв и в надежде на вашу благословенную молитву» (письмо Гарифуллы Фаткуллина отцу Зиганше Фаткуллину в д. Янгилдино Чебоксарского уезда Казанской губернии).

Хотя многие авторы в силу привычки и традиции не могли отходить от установленных канонов составления писем, эти документы содержат ценную информацию и наблюдения о жизни военнопленных и их восприятии плена.

Конец мая — начало июня 1919 г., когда были написаны все используемые нами письма — время, несравнимое, например, с 1915–1916 гг., когда война была в самом разгаре, когда ещё у германского военного и политического руководства существовали масштабные планы по пропагандистской обработке мусульман-военнопленных. Понятно, что теперь все военнопленные находились в ожидании возвращения на родину. И этот мотив чувствуется во всех письмах. Причём в нескольких из них, независимо друг от друга, сообщается важный факт — недавно небольшая группа из 8 человек была отправлена домой, а следующая, уже более многочисленная отправка должна состояться 7 июня 1919 г. (можно предполагать, что так оно и было, и в предотъездной суматохе подготовленные к отправке письма просто затерялись?)

Судя по текстам, в лагере ещё оставалось довольно большое количество мусульманских военнопленных — автор одного из писем Фахрелислам Абдуллин из д. Арсланово Белебеевского уезда Уфимской губернии сообщал цифру в 3 тыс. человек. Хотя, по его словам, о них заботились неплохо, всё равно снабжение оставляло желать лучшего, потому что положение в самой Германии было не столь благополучным.

Джамалетдин Хусаинов в письме родителям в д. Собачий Остров Курмышского уезда Симбирской губернии сообщал о 2 тыс. военнопленных, ожидающих отправки домой. Он отмечал, что здесь он встретил немало своих земляков — из д. Петряксы (4), Чембилей (2) и др.

Габдулмузиб Сабитов в письме своему брату (или дяде) Мухаммедназибу в Екатеринбург отмечал, что военнопленных начали отправлять на родину уже 16 декабря 1918 г. Но затем транспортировка была приостановлена якобы из-за каких-то козней англичан. Да и сами военнопленные обратились к имаму Г. Идриси по поводу того, если уж произошла задержка, то лучше возвращаться не в зимние холода, а именно сейчас, летом.

О начавшемся в декабре 1918 г. возвращении военнопленных на родину сообщал также Идрис Латыпов в письме родителям в д. Ярмунча Белебеевского уезда Уфимской губернии. Он отмечал, что первый эшелон был подготовлен 10 декабря, и он оказался в его составе, но заболел и более трёх месяцев провёл в лазарете. За это время было отправлено 4 эшелона, а потом по неизвестным причинам «атпрафка» остановилась. Он выражал надежду, что односельчанин Фатхулбаян, уехавший 2 января, добрался домой благополучно и сообщил все новости из плена.

Эти сведения дополнял ещё один односельчанин Мухаммедшакир, отправивший письмо домой в одном конверте с И. Латыповым. Он писал: «Когда я попал в плен, слава Аллаху, много всего поучительного увидел. Я и ещё двадцать девять человек восемь месяцев работали у одного помещика. Там у меня работа была очень хорошая, я работал машинистом. Оттуда нас 13 января перевели обратно, якобы для отправки домой, говорили, что 21 января отправляется эшелон. Нас даже распределили по вагонам. Потом сказали, что отправят с 21-го до 27-го. А 27-го сообщили, что вообще никакой отправки не будет. Будто бы англичане и французы воспротивились нашей отправке. Вот с тех пор уже пятый месяц находимся в лагере».

Джалалетдин Насыров в письме родителям в д. по речке Ломба (?) Мамсинской волости Казанского уезда философски замечал: «давно мы уже находимся в плену. И многое нам довелось увидеть. Хорошо ещё, что довелось мне это пережить в молодости — среди нас немало седых стариков. По сравнению с ними нам, молодым, гораздо легче. {…} Я три года находился на работе в одной деревне. А сейчас мы находимся в лагере и ждём отправки домой».

Завершая эту краткую характеристику писем военнопленных, хотелось бы привести один из текстов полностью. Его особенность в том, что он написан на русском языке, причём в тот же конверт отправитель вложил и письмо на татарском языке. Так что он параллельно отправил два письма примерно одного содержания, правда, татарский вариант отличается большей вычурностью и объёмом. Отправляя текст на русском языке, автор Мифтахутдин Рахматуллин из д. Ишеево Васильского уезда Нижегородской губернии как бы хочет подчеркнуть уровень своих знаний, что он не только на родном языке может письма писать составлять, но и на русском. Это своеобразное стремление выделиться, самоутвердиться. Орфографию, пунктуацию и стиль этого замечательного документа оставляем без изменений.

«Здаравствой дарагой любезный папаша от сына вашего Мифтахотдина сообщяю вам свой перевет ниской поклун и желаю вам от господа Бого доброва здаровья ещё кланеесь Братьям в брату Ибрагим ещё кланеесь в Брату Сайфльмалюк с супруге в Брату Мирсияфетдину с супруге и с детками от Брата вашего Мифтахотдина по нискому поклуну — ещё кланеесь сестре Бибинур с детками с сопруге и с семейством от Брата вашего нежашия почтинья ещё кланеесь Дочке Фатиха шлю я вам отцавский Богословинья ещё кланеесь всем родным соседам и всем знакомам по ниской поклун ещё кланеется Малик своем родителем и всем родным по нискому поклуну ещё уведомляю вас дорагой папаша что мы до сего вримни жив здаров о вашех молетвы ещё желаю от господо Бого что-бы Бог перевол скора вримяни сведанье ещё дарагой папаша уведомляю вас что слухе есть скора вримяни отправет военна-плинних в нарудену мы просим что-бы Бог перевол к торжественно к празнику Байрам быть дома Это письмо я шлю через Алееву Зариф из д. Андреевски оне уежжает вперед нас дней 10 ещё что письмо мы писали потому что сообшение нету ток как 7 июня будет нас всю извезна бульше писать у нас нечго в 1919 г в мая 29 дня. Уважаймы вас ваш сын Мифтахотдин Рахматуллин ещё Малик Хамидуллен из дервня Бозлова двое Абдрахман Жеруллен и Измоел.

Досведанья покода Слово Бого Жив Здаров. {…}

1919 г. в мая 30 дня уважаймый вас ваше сын Мифтахотдин Рахматуллен из Гирмания в лагерь военна-плиннех Суссен Бяй Берлине[345]Падрубни Адрес в Гирмание лагерь военна-пленних Суссен выносдорав[346]№ 17 279 такомото».

Материалы Берлинской библиотеки дают некоторое представление о функционировании почтовой службы в Вюнсдорфском лагере. Кроме писем, в этом собрании хранятся и записные книжки, дневники, различные записи фольклорного характера[347]. В письмах, а также в этих записях также можно обнаружить некоторые данные о корреспонденции военнопленных.

Так, упоминавшийся выше Г. Сабитов сообщал в письме, что он постоянно получал «отправляемые вами в прошлые годы посылки, письма и деньги». Дж. Насыров даёт некоторое представление о сроках получения писем пленными: «я уже более полутора лет ничего не знаю о вашем здоровье, потому что письмо, отправленное вами 15 декабря 1917 г., я получил только 10 марта 1918 г. А после того никаких новостей не было. А мои письма, кажется, все терялись. В 18-м году 8 сентября отправил я вам карточку, а после того вовсе и не писал» (и это письмо конца мая 1919 г., вопреки ожиданиям, адресату тоже доставлено не было…). Фатхелислам Деляверов в своём письме родителям в д. Слак (ныне в Альшеевском районе Башкортстана) отмечал: «очень давно я вам не писал писем, не ходили письма. Вы и сами знаете, какой получился перерыв».

По-видимому, ближе к концу войны письма нередко отправлялись на родину не официальным путём, а через возвращавшихся домой товарищей. Нигматулла Ахметзянов из д. Кряжли Бугульминского уезда Самарской губернии сообщал в письме, что ранее уже отправлял с возвращающимися в Россию солдатами письма и фотографии и выражал надежду, что родители эти известия получили. Это письмо с вложенной фотографией он также отправлял с земляком — муллой Асадуллиным из д. Мансурово.

А Мухаметзян Брамыков из д. Бастаново Тамбовской губернии отметил, что письмо он отправляет с группой из восьми мусульман из Сибири, и они должны будут отправить это письмо почтой по прибытии в Москву. Этих же сибиряков упоминали в своих письмах и Хусаин Абдрахманов из д. Анда Сергачского уезда Нижегородской губернии, и Абдрахман Яруллин из д. Базлово Васильсурского уезда Нижегородщины.

В записных книжках военнопленных также есть любопытные сведения о получаемой и отправляемой корреспонденции.

Так, один из военнопленных Вюнсдорфского лагеря (его имя, к сожалению, неизвестно) вёл свою статистику, составив таблицу и даже указывая шестизначные номера полученных посылок, согласно которой получалось: в декабре 1916 г. он получил из дома шесть посылок и пять рублей денег. Кроме того, 22 мая 1917 г. было получено две посылки, а 29 мая — письмо от родителей. 22 июля военнопленный получил письмо из дома, написанное 9 июня. Посылки были получены также 28 августа, 17 и 26 сентября («из деревни сухари»). С посылкой, полученной 4 октября случилась беда — она была вскрыта — из неё изъято мыло. Но 4 декабря 1917 г. — посылка с «белыми сухарями» от некоей Махубджамал, 5 же декабря — посылка (без упоминания отправителя), в которой была «восьмушка» чая (это примерно 50 гр) и полфунта сахара, а также сухари. Затем хронология автора путается, и он сообщает, что 5-го числа месяца шаабана 1917 г. он получил две посылки, и ещё две 18-го числа месяца рамазана (в одной из них было мыло).

Вот такая нехитрая арифметика, которая позволяет представить, что всё-таки почту — письма и посылки, военнопленные получали, пусть и с опозданием и некоторыми потерями. И это, бесспорно, в какой-то мере скрашивало их непростую жизнь в плену.

Автор другого блокнота, уроженец д. Ташбулатово Николаевского уезда Самарской губернии (его имя не названо) написал на русском языке, что он получил письма «от Галяметдина — 20 штук, Хусяина — 2, Мусы — 2, Кутлгуша — 4, Ибятула — 1, тестя Ишмухамета — 8, Туканая — 6». Записи относятся к 1916 г.

Теперь же обратимся к некоторым важным письменным текстам из того же собрания Берлинской библиотеки. Они довольно разнообразны по тематике, частично этот материал использован И. Бальдауф в упомянутой выше публикации. Обратимся только непосредственно к источникам, отражающим отношение авторов к войне, плену и Германии, оставив в стороне чисто фольклорные тексты. Думается, что подобные материалы будут точнее отражать общую атмосферу существования людей в лагере.

Сохранившиеся источники относятся к промежутку времени с 1916 по 1919 г. Судя по всему, некоторые из военнопленных имели свои собственные записные книжки, блокноты, в которые они заносили важную для себя информацию. Например, в собрании Берлинской библиотеки, кроме рассмотренных выше писем, сохранилось 8 блокнотов военнопленных, рукописный русско-татарский словарь, содержащий десятки слов, правда, не организованный по алфавиту, а также отдельные и довольно любопытные бумаги.

Так вот практически во всех этих блокнотах есть адреса тех, с кем довелось познакомиться или общаться их авторам во время военной службы или в плену. Адреса писались и на русском, и на татарском языках. Некоторые авторы делали заметки на память, фиксируя то, что привлекало их внимание, что они хотели бы запомнить, иногда без всякой связи друг с другом, фактически чисто интуитивно. Или кратко излагали какие-то происходившие в лагере события, причём тоже не всегда по порядку. Так, в одной из записных книжек, кроме десятков адресов содержится расшифровка азбуки Морзе, здесь же приведены самые известные породы коров, а также названия самых важных химических удобрений (причём последние две информации на русском языке). В этом же блокноте автор явно из любопытства записывал некоторые немецкие и литовские слова арабскими буквами с их переводом. Люди продолжали оставаться людьми, даже в плену — пытливыми, любознательными, интересующимися чем-то новым. Возможно, это была и защитная реакция некоторых пленных против тягот плена или просто природный характер. Во всяком случае, такого рода записи, которые не имеют никакого отношения к войне, политике, даже плену — это часть их настоящей повседневной жизни, той жизни, которую они не хотели выставлять напоказ и делали записи исключительно для себя, для своего пользования.

В блокнотах мы встречаем и чисто религиозные записи — отдельные суры из Корана, некоторые наставительные тексты, молитвы. Но даже подобного рода записи ни в коей мере не являются следствием пропагандистской обработки в лагере — это опять-таки результат их прежних знаний и традиционных идеологических убеждений — ни в одной из книжек нет упоминаний о джихаде и священной войне против неверных, то, чем забивали головы военнопленных, особенно в 1915–1916 гг. Правда, в двух блокнотах содержатся аккуратно переписанные стихи и назидательные тексты на турецком языке — Намыка Кемаля[348], Мехмеда Эмина[349], некоторых других авторов. Но это также вряд ли можно связывать с объявлением «джихада» Османской империей в ноябре 1914 г., это, очевидно, было следствием давнего интереса татарских интеллектуалов к деятельности турецких общественных деятелей и литераторов.

В большинстве записных книжек приведены тексты песен, баитов, мунаджатов — это и традиционные, общеизвестные тексты, но также, по-видимому, результат творчества самих военнопленных, по-настоящему навеянный жизнью в плену. Нельзя сказать, что с точки зрения литературной они совершенны — порой хромает ритм, неясна рифма, но тематика их достаточно любопытна. Их можно разделить на несколько видов:

1. Тексты, которые, казалось бы, никакого отношения к войне и к плену не имеют — о родном крае, о красотах природы, о любви, иногда о любви трагической.

2. Тексты, которые, с одной стороны, говорят о красоте родной земли, и о том, насколько трудно расставание с ней, сетование на то, что война оторвала людей от родного края. Среди таких были свои «хиты» — потому что, например, один из них «Туган ил» («Родина») повторяется в двух из сохранившихся блокнотов, а также полностью приведён в одном из писем, подготовленным к отправке на родину (письмо Гайнельхади Хайретдинова из д. Татарский Азби Мензелинского уезда Уфимской губернии).

Несколько выдержек из «Туган ил» (блокнот военнопленного Набиуллы Зайнуллина, уроженца д. Шулдат Томской губернии):

сагынам туган-үскән илне / әллә кай төше бигрәк ямьле иде / сөямен шул илемне уйлап көямен // яшел болунлардин шаулап акган сулары да татлы / тәмле иде / бигрәк дә шул сулар тора йөрәкдә // {…} атам да анам / туганларым / дуст ишләрем / кардәшем шунда / барсында сагынуб җылыйм / йөрәк ярсуда // йәшләремне түгүб җыласам да / һичбер кеше миңа карамый әйләнүб / ят илләрдә калдым бәйләнүб // кайталмыйм туган илем / сиңа / дөнья өзгән безнең араны / беткән йул / туган-үскән илем / исән бул //

скучаю по родине / она была так прекрасна // люблю её и горю от тоски по родине // ручьи, текущие по зелёным лугам / полны были жемчужной водой / Её вкус хранится у меня в глубине души // отец и мать мои / родные / друзья и брат остались там / Плачу / соскучившись по всем / и сердце горит // льются слёзы / но увы никто не разделяет моё горе / остался один в чужой стране / не смогу туда вернуться / судьба разделила нас / нет больше дороги к тебе / прощай / моя родина //

Как видим, здесь тема красоты родной земли переплетена с чувством, что всё прекрасное осталось далеко, и оно недостижимо вновь, потому что злая судьба разлучила человека с ним.

3. Стихи о людях схожей судьбы («Мәхбүс шаһзадә» — «Принц-узник»):

ничә еллар бу бинада ялгыз ултыра башым /бер савыт су / бер телем икмәк ирде бәнем ашым // күрмәде һич ике күзем якты дөнья нурын / көне-төне еглай-еглай / бетде инде күз яшем // кайда бәнем яшь чагымда назлы үскән чакларым / йөз мең алтун торыр иде бәнем менгән атларым // алтун илә йиз иткәндер бәнем ултурган тәхетем / инде тәхет урнына калды ултурган салкын ташым //{…} аһ / насыйб булурмы икән якты дөньяны күрү / әллә шул зиндан эчендә чыгачак газиз җаным // аһ / әткәем һәм әнкәем / йөзегезне күрмәем / иншаллаһ / без сезләрне бакый йирдә күрдәем //

(Из блокнота неизвестного военнопленного)

сколько лет сижу я в заключении / вся моя пища / кусок хлеба да блюдце воды // сколько лет не видел я дневного света / плакал я день и ночь да выплакал все слёзы // где остались времена / когда я рос в заботе и ласке / когда скакал на коне / что стоил сто тысяч алтун и сидел на троне из золота да латуни // вместо трона остался лишь холодный камень // {…} будет ли мне суждено увидеть белый свет / иль покинет ли душа меня в этой тюрьме // о отец и мать / не вижу ваши лица / даст Аллах / увижу хоть в мире ином //

4. Стихи, которые говорят о трагической судьбе отправленных на войну солдат, о трагической судьбе их семей.

әй җан дустым / җылама син / хәсрәт чикмә / кайгырма / сакла күңел сихәтлеген / туган илгә кайтурга // күрәсең бит / мин егламыйм / ник ул кадәр көяргә // иң яхшы безнең ичүн / сабыр итүб түзәргә // онытма һәм кайгырма син / ихтимал / тиз кайтурбыз // ә хәзергә / газиз дустымыз / әсирмез без / фәкыйрьмез // онытма / дуст / без бәхетле үлгәннәр кардәшләрдән / котылдык / мең шөкер улсун / коточкыч атышлардан //

(Из блокнота Набиуллы Зайнуллина)

не плачь / мой друг / не горюй / не печалься / храни здравый дух к возвращению на родину // ты же видишь / я не плачу / почему бы так грустить / самое лучшее для нас сейчас / терпеть и выстоять /не забудь и не печалься / возможно / скоро мы поедем домой / а пока / дорогой мой друг / мы / бедные / в плену // не забудь / друг / мы счастливее чем наши погибшие братья // поблагодарим Аллаха за то / что спаслись от страшных перестрелок //

5. Назидательные, скорее, оптимистичные стихи, призывающие учиться, расти, не сдаваться:

әй туганлар / укыймыз исламият юлларун / бирсүн каһарман татарлар бер-берсенә кулларун // әй туганлар / җыелабыз мәктәб адлы бүлмәгә / хак тәгалә насыйб итсүн милләт ичүн үлмәгә // {…} әй туганлар / бу кяферләр итмәй безгә яхшылык / әгәр шулай укумасак / артдырурлар вәхшилек // әй туганлар / без укутыйк угыллар һәм кызларны / кыямәттә нурландырсун алар безнең йөзләрне //

(Из блокнота Набиуллы Зайнуллина)

о братья / мы читаем о путях / ведущих к исламу // пусть подадут руки друг другу наши герои-татары // о братья / мы собираемся в комнате / называется школой / пусть даст нам Аллах погибать за нацию // {…} о братья / эти кяфиры не делают нам ничего доброго / если не будем читать молитвы / жестокости будет ещё больше // о братья / давайте будем учить сыновей и дочерей своих / пусть в Судный день они озарят наши лица //

6. Тексты историко-политического характера, направленные на подъём национального самосознания, ставящие в пример некогда славные страницы татарской истории:

әй татар / мескин / бичара / кайда китде ул шаның // дөньяны дер селкетүб йөргән батыр Чыңгыз ханың // кайда синең җиңгән үзең белмәгән киң йирләрең / дөньяда мисли күрелмәгән фидаи ирләрең //көзге агач яфрагыдай дошманны саргайтканың / кайда итсәң дә һөҗүм / шунда җиңүб кайткануң // кайда китде синең ул көчең / ул байлыгың / шанларың / тик тарих битендә калды ялтыраган намларың // ник хәтергә алмыйсың / әй татар углы татар / син элекдә бай идең бит / син хәзер ярлы татар // син элекдә хаким идең / син хәзер кем / әй татар // син хәзер куркак йөрәк / син хәзер кол / әй татар // кычкырам бит / торсаңыз / уйкугыздан уйгануб / нинди эшләр үтде башдан / бер карагыз уйлануб //

о татарин / где твоя былая слава / где славный Чингисхан / перед которым дрожал весь мир // где твои завоёванные земли / которые ты сам и не видел // где воины / не имевшие себе равных нигде в мире // где время / когда враги дрожали перед вами как осенние листья / ведь вы возвращались с победой / с кем бы вы ни воевали // куда исчезла та ваша сила / то ваше богатство и слава / теперь это славное имя осталось только на страницах истории // как же ты можешь забыть об этом / о татарин / сын татар // ты же был богат и славен / а сейчас ты бедный татарин // тогда ты был правителем / но кто же ты теперь / теперь у тебя робкое сердце / теперь ты раб / татарин // вставайте / татары / просыпайтесь ото сна // хотя бы подумайте / ведь мы уже многое пережили //

Ну и, наконец, отдельно хотелось бы процитировать стихотворение, в котором причудливо сочетается традиционный стиль татарских баитов и реалии жизни военнопленных — речь идёт не только о смерти многих мусульман в плену, но и том, что оставшиеся в живых помнят о погибших и решили поставить им памятник, и с этой целью организовали сбор пожертвований:

әҗәл шундай нәрсәдер / барчамызга киләчәк / ләкин үз түшәкләреңдә үлү артык булачак // менә безнең кардәшләр монда үлүб калалар /шушы алман җирләрендә гүргә илтүб салалар // шуларга ядкяр улсун / даш куймакчы буламыз / шуңар акча җыю ичүн / күб иҗтиһад кыламыз // рәхмәт сезгә / кардәшләр / бик зур ярдәм итдеңез / кулыңыздан килгән кадәр акча җыйуб бирдеңез // ташка язылачак сүзләр / лә иләһә иллаллаһ / һәрвакыт салават барчамызга иншаллаһ // ходай җәннәт насыйб итсүн үлгәнләр һәм безләргә / тиз көнләрдә солых булуб / кайтсак иде илләргә //

cмерть / это то / что ко всем нам придёт / но лучше умереть в своей постели // вот наши братья умирают здесь / их хоронят здесь, на германской земле // мы собираемся ставить им каменный памятник / и очень стараемся / чтобы собрать для этого деньги // спасибо вам / братья / вы нам очень помогли / Дали денег / кто сколько смог // На камне будет написано / ля иляха илляллах / Пусть Аллах пожелает всем нам хвалу // Пусть усопшим и нам будет суждено попасть в рай / Скорее бы мир / и мы бы вернулись домой //

Итак, мы, привели лишь несколько ярких примеров текстов литературного плана, происходящих из Вюнсдорфского лагеря. Остальные тексты, а их ещё немало, в общем могут быть отнесены к одной из приведённых тем[350]. Как видим, военнопленные в записях и в своём творчестве стараются не опускать голову — хотя мотив плена, оторванности от Родины и родных для них очень важен и актуален — причём в татарских фольклорных текстах гипербола, преувеличение играют заметную роль. Если уж звучит в тексте горечь утраты Родины, то она ещё дополнительно, усиленно окрашивается в беспросветные, безнадёжные цвета. И тем не менее военнопленные всё равно надеются на хорошее будущее и скорое возвращение. И в этом будущем они задумываются и о судьбе своей нации, её месте в России, о правильном воспитании своих детей — это, бесспорно, можно считать признаком осознания ими собственной ответственности и определённого, насколько это возможно в условиях плена, оптимизма.