Несмотря на то что пленным пропагандистских лагерей отводилась особая роль и для них создавались особые условия, они, за исключением некоторых случаев, применялись в качестве рабочей силы в соответствии со ст. 6 Правил ведения сухопутных войн, принятых на Гаагской конференции в 1907 г. Они привлекались к работам как внутри, так и вне лагеря, в основном в качестве вспомогательной рабочей силы у немецких фермеров в сельскохозяйственных областях Германии. В июле 1915 г. из Вайнбергского лагеря ежедневно привлекались к работе вне лагеря 3000 человек: по 1500 человек — в первой половине и столько же во второй половине дня[291]; в то время как из Лагеря Полумесяца работали ежедневно только около 400 человек[292]. Привлечение последних к работе в комендатуре лагеря считали отрицательным фактором для пропаганды и, «принимая во внимание общеизвестную лень арабов», полагали, что даже если из Лагеря Полумесяца на работах будет занято не так много военнопленных, это в конечном итоге не слишком повлияет на качество производимых работ[293]. Число привлечённых к работам военнопленных постепенно росло — рабочие отряды из 30–40 человек привлекались как к сезонным, так и к постоянным работам в качестве наёмной рабочей силы. Они при этом находились на обеспечении работодателя.
Согласно распоряжению Военного министерства от 16 марта 1916 г., не могли принуждаться к работам: «во-первых, военнопленные, восприимчивые к пропаганде; во-вторых, заявившие своё участие в священной войне; в-третьих, те, кто посещает курсы в лагере»[294]. По данным первого имама Вайнбергского лагеря Габдеррашида Ибрагима[295], в марте 1916 г. число «подходящих для пропаганды» военнопленных в Вайнбергском лагере составляло около 50 % от общего числа в 11 850 человек, следовательно, примерно 5900 человек; заявивших участвовать в «джихаде» было 1000, учащихся — 160 человек. Таким образом, если не считать офицеров, раненых и больных, число пригодных для внешних работ военнопленных Вайнбергского лагеря составляло около 3000 человек и пригодных для работы в лагере — 2350 человек[296]. Следовательно, в марте 1916 г. около 3000 военнопленных Вайнбергского лагеря согласно официальным распоряжениям были заняты на работах вне лагеря[297]. Немного позднее, в мае 1916 г., уже 5000 человек работали в сельском хозяйстве, а 2500 человек были отправлены на лесозаготовки[298]. В следующем году число военнопленных Вайнбергского лагеря, постоянно занятых трудовой деятельностью в разных областях Германии, продолжало расти: с марта 1917 г. до конца войны их было не менее 10 000 человек.
Можно полагать, что не всегда работы, организованные для военнопленных вне лагеря, воспринимались ими благосклонно — порой для германского руководства возникали непредвиденные сложности. Например, 26 февраля 1916 г. представитель лагерной комендатуры Хоффманн сообщал в МИД, что военнопленные из Цоссенского лагеря (правда, без уточнения какого именно) отказались от исполнения работ вне лагеря и по этой причине были возвращены в свои бараки[299]. Каковы были основания для отказа, также неясно. Причём по отношению к отказникам не было применено никаких санкций, это особо подчёркивалось в документе — всё-таки лагеря являлись «пропагандистскими».
Что касается трудовой деятельности военнопленных в лагере, здесь они в основном занимались хозяйственными делами. Кроме того, для них были созданы условия для занятия разными ремёслами. В обоих лагерях имелись учебно-производственные мастерские для ремесленников. В Вайнбергском лагере, например, работал цех, созданный по инициативе коменданта Юнга. Там военнопленные изготавливали деревянные шкатулки и другие изделия из дерева, которые затем выставлялись на продажу[300]. Летом 1915 г. лагерь посетил турецкий журналист Ахмед Эмин, и своими впечатлениями об увиденном он поделился в газете «Tanin» 15 июля этого же года: «Промысловая деятельность военнопленных довольно широка — они работают в пошивочной, обувной и столярной мастерской, изготавливают игрушки. Эти изделия выставляются и продаются в Берлине»[301]. Упоминавшийся выше О. Штиль, сделавший немало фотографий в лагерях военнопленных отмечал: «Этим русским племенам с потрясающей свежестью удавалось представить домашних животных, в первую очередь птиц, что делалось ими лишь по памяти»[302].
В марте 1916 г. в столярной мастерской Вайнбергского лагеря числилось 26 человек, в обувной мастерской — 64, в пошивочной — 44, корзинщиками, резчиками по дереву и др. работали 177 человек[303]. На кухне трудились 200 человек, в столовой — 10, в кинозале — 2, 10 человек были заняты техническим обслуживанием дорог, было 30 садовников, 2 стекольщика, 7 жестянщиков, 1 электротехник, 2 трубочиста, 12 работников канала, 2 крысолова, 33 человека были заняты в пожарной команде, 40 — в обслуживании картофелечистки[304]. По пятницам, воскресеньям и в праздничные дни — Рамазан-байрам и Курбан-байрам, Новый год, Гашура и день рождения пророка Мухаммада — военнопленные отдыхали[305].
Но рабочая неделя с двумя выходными днями вскоре была отменена: в марте 1916 г. комендант Вайнбергского лагеря Бёлау после согласования с «муллами» (так называли в лагере татарских агитаторов) Габдеррашидом Ибрагимом и А. Мустакимовым изменил трудовой распорядок: по пятницам мусульмане должны были работать, но им предоставлялась при этом полуторачасовая пауза для совершения пятничной молитвы[306].
В случае необходимости с отдельными немецкими предпринимателями заключались договора о привлечении на работы военнопленных. Так, в июне 1917 г. между хозяином слесарной мастерской в Цоссене Мельцертом и комендатурой Вайнбергского лагеря (с подписью О. Штиля) был заключён договор со следующим содержанием: комендатура предоставляла Мельцерту 7 военнопленных, которые будут заняты в слесарной мастерской по усмотрению хозяина. За это предприниматель обязывался поставлять в учебную слесарную мастерскую лагеря материалы и инструменты, которых не было в распоряжении комендатуры. Договор был заключён на месяц с возможностью постоянного продления[307].
Информации о трудовой деятельности военнопленных, жизни рабочих отрядов вне лагерей в имеющихся в нашем распоряжении источниках архива Министерства иностранных дел Германии содержится очень мало.
Общую картину о правилах работ представляет, например, один из документов МИД (декабрь 1917 г.), причём эти правила касались всех российских военнопленных. Все военнопленные, работающие на военное и морское руководства, должны были получать «соответствующее вознаграждение» — 50 пфеннигов за рабочий день. Интересно отметить, что это правило касалось и осуществления некоторых работ непосредственно на территории лагерей — тех, «кто занят на кухонных работах, работах с электрическими установками, в стирке и дезинфекции, в конюшнях, на сельскохозяйственных предприятиях». Не оплачивались такие работы по лагерю, которые считались «внутренней службой» — уборка, благоустройство дворов и помещений, чистка картофеля и т. п.
В документе отмечалось, что «русские военнопленные, занятые на работах у других работодателей — в промышленности, ремесле, горном деле, железных дорогах, в сельском или лесном хозяйстве — получают от них довольствие и получают за работу столько, сколько определено за такую работу свободным немецким рабочим. Минимум, который должен уплачиваться русским военнопленным — это оплата труда, определённая работающим на военное или морское ведомство»[308].
Некоторые факты о работах вне лагеря приводят также отчёты комендантов лагерей, направленные в Военное министерство, и несколько отчётов о посещении рабочих отрядов на местах.
Отчитываясь о результатах своей поездки на места в ноябре 1916 г., например, мулла Вайнбергского лагеря Г. Идриси отметил, что за исключением отряда в Цихере, пленные содержались в очень хороших условиях, питание их было даже лучше, чем в лагере. Кроме того, Г. Идриси свидетельствовал о том, что немецкие крестьяне все без исключения очень довольны татарами и говорят, что они очень старательно работают и что они все храбрые и славные люди. Пленные обратились к мулле со своими просьбами о разрешении отдыха по воскресеньям, как это было принято в лагере, а также о поставке им достаточного количества татарской газеты «Эль-Джихад» (8 газет на 50 человек) и освобождении от работы от 11 до 14 часов по пятницам во время намаза[309].
Г. Идриси не раз обращался в комендатуру Вайнбергского лагеря по поводу претензий работающих военнопленных. В июле 1917 г., например, он сообщил о недовольстве 26 военнопленных мусульман, занятых на кладбище Аренсфельде-Берлин, где ежедневно проходило 15–20 похорон. Во время похорон пленные должны были звонить в колокола. Ввиду того, что это противоречит религиозным взглядам мусульман, Г. Идриси просил не привлекать их к подобной деятельности[310]. В своём обращении-письме «Почему татарские военнопленные избегают работы?» он отмечал «недостатки питания и жёсткое обращение с татарами в некоторых имениях», «почти невыносимо тяжёлую работу», вызванную отчасти недостатком рабочей силы в Германии, а также «насильственное принуждение работать по пятницам, даже без освобождения на время намаза»[311]. Назвав эти факты причинами отказа татарских пленных от работы, он предложил устранить эти недостатки, установить одинаковое рабочее время во всех деревнях и опубликовать эту статью в газете «Эль-Джихад».
Проблема отказа от работ вне лагеря или побегов, по-видимому, со временем становилась всё более актуальной — в июле 1917 г. Г. Идриси был вынужден обратиться к мусульманским «друзьям и братьям» с воззванием «Не убегайте с работы!»[312], текст которого интересен для общего представления о работах военнопленных вне лагеря и их оценки.
Г. Идриси вначале отмечает, что случаи побегов с работы в последнее время значительно участились, причём, покинув работы, военнопленные возвращаются в лагерь (!). Автор приводит и любопытную статистику, ссылаясь на некие данные Военного министерства: якобы число русских военнопленных, сбежавших с работ, на 20 % превышает число англичан и французов, а число бежавших татар при этом на 10 % больше, чем русских. Скорее всего, однако, эти цифры просто выдуманы для большей наглядности. Затем поднимается вопрос: чем же сами татарские военнопленные объясняют причины побега? Одни жалуются на плохое питание и уход, другие на охранников, а третьи вообще не могут привести никаких причин. Один из беглецов будто бы так объяснил свой поступок: «Когда я случайно проснулся в полночь, то увидел, что наружная дверь не закрыта, и, ни о чём не подумав я сбежал, хотя хозяин, еда, охранники — всё было хорошо». Другие объясняли свои действия тоской по дому, отсутствием вестей от родных, не находя себе места, они решались на побег. Подобные объяснения Г. Идриси называл «полнейшей глупостью». Он призывал впредь своих соплеменников не покидать место работы. В случаях же, когда они действительно не удовлетворены немецкими хозяевами, недовольны охранниками, то должны были писать заявления об этом в комендатуру лагеря на русском или татарском языках и передавать их, кстати говоря, через тех же охранников. Затем, согласно процедуре, для расследования обстоятельств из комендатуры направлялся бы на место офицер. Г. Идриси, однако, очень ясно предупреждал своих соплеменников: не увлекаться жалобами, не отвлекать коменданта по всяким мелочам. Он настоятельно советовал им, например, не жаловаться на то, что военнопленным не хватает еды: «Сегодня никто не может досыта есть. Не только в Германии, но и в России еды не хватает. В настоящее время во всех странах, ведущих войну, положение с продовольствием критическое». Исходя из этого, он призвал татарских военнопленных войти в положение и оказывать немцам помощь своей работой. «Не стоит забывать, — продолжал Г. Идриси, — что Германия является другом мусульманского халифа», и переходил к новым реалиям: «возникшая в России республика также создана при помощи Германии. Если бы Германия не победила Россию, то в России всё осталось бы по-прежнему, и она жила бы дальше при старом режиме. И мы бы тоже страдали от русских чиновников дальше».
Затем автор обращения уже переходил от увещеваний к предупреждениям — перечислил все наказания, которые ожидают отлынивающих от работ военнопленных: «Военнопленные, которые без причины покидают свою работу, или даже подав заявление коменданту, но не дождавшись ответа, подвергаются аресту на 21 день, в день им выдаётся лишь один кусок хлеба. По истечении срока ареста они возвращаются на рабочее место». Тех, кто попадался на побеге во второй раз наказывались уже тюремным заключением на 1–2 года. Причём Г. Идриси предостерегал: даже в случае заключения мира им придётся отсидеть весь срок до конца. Если же побег совершался в третий раз, то такого военнопленного ожидало пожизненное заключение или же смертный приговор. «Друзья! Подумайте, какой опасности вы себя подвергаете, не забывайте о своих жёнах и детях!» — такими словами завершалось обращение.
Как видим, это являлось довольно жёстким и прагматичным отношением к военнопленным, которые находились, казалось бы, на особых правах в пропагандистских лагерях.
Военнопленные Лагеря Полумесяца тоже применялись в качестве рабочей силы: уже осенью 1915 г. они помогали при сборе урожая картофеля в Цоссене и Вюнсдорфе[313], с 1917 г. работали в производстве майолики в Западной Пруссии, на предприятиях в Северном Рейне-Вестфалии, калиевых рудниках в Саксонии-Анхальте[314].
Свой заработок военнопленные получали лагерными деньгами — по-разному оформленными купюрами для каждого лагеря. Купюры Лагеря Полумесяца равные 1, 5, 10 пфеннигам и 5, 10, 20 маркам сохранились в Вюнсдорфском гарнизонном музее.
Согласно данным В. Биля, среди организаторов пропаганды существовал план создания «татарской деревни» в Германии. Кто был инициатором этой идеи, неизвестно. В. Биль пишет о том, что ещё в июле 1915 г. в Вайнбергском лагере распространился слух о намерении немцев основать «татарскую колонию» и приводит заметку фон Везендонка о поселении «200–300 татарских военнопленных на небольшие крестьянские хутора в болотистой местности района Хафельланд (между городами Науэн и Фрезак, южнее Фербеллина)»[315].
В сентябре 1916 г. Г. Идриси обращался в МИД с предложением «организовать технические курсы с целью продолжать обучение людей, уже успевших кое-чему научиться»[316]. Видимо, посчитав, что его предложение не было оставлено без внимания, он вернулся к теме татарского поселения и поставил следующие условия для его организации: «а) местность не должна быть болотистой; б) поселенцы должны быть выходцами из России; в) ислам должен быть объявлен немецким Рейхстагом одной из религий, признанных в Германской империи (!); г) назначение имама; д) поддержка с немецкой стороны начальных школ и разрешение приглашения учителей из России»[317]. Служба информации по Востоку положительно отнеслась к идее «татарской колонии»: руководитель русского бюро Службы Харальд Козак считал, что это должно быть символом дружеского отношения Германии к исламу; руководитель СИпВ Ойген Миттвох даже предлагал разрешить татарам приглашать своих жён из России[318].
10 февраля 1917 г. в МИД сообщалось о том, что после заключения мира татары, скорее всего, в первую очередь будут отправлены в Анатолию, но в Военном министерстве создание татарской «учебной колонии» считалось уже решённым вопросом. В. Биль отмечает, что в комендатуре Вайнбергского лагеря не поддержали эту идею, объясняя это слишком высокой арендной платой[319]. Тем не менее источники свидетельствуют о том, что весной 1917 г. был создан учебный отряд из 50 пленных Вайнбергского лагеря в соседнем хуторе Герлахсхоф на арендуемой пашне. Здесь под руководством фермеров и унтер-офицеров они изучали немецкое сельское хозяйство, особенности скотоводства, птицеводства, овощеводства, производства молока[320]. Кроме того, в имении Вурхов был образован учебный отряд из 80 человек по деревообработке, где военнопленные получали инструктаж по использованию новых устройств, обучались окупаемым способам работы и целесообразному использованию разных древесных пород[321]. Не совсем ясно, какие цели преследовались при создании этих учебных колоний. Возможно, следуя выражению Х. Козака, колонии действительно должны были стать «символом дружеского отношения Германии к исламу», что соответствовало директивам пропаганды на тот момент. Видимо, предполагалось, что в случае возвращения в Россию, «колонисты» уедут поклонниками Германии и будут способствовать продвижению немецких товаров в России, представлявшей широчайший рынок сбыта для германской промышленности. Даже в том случае, если эти татары останутся в Германии, немцы могли бы использовать их в этих же целях.