Бездушный камень, булыжник, сухарь. Так мама называла отца. Он всегда был чёрствым и не выносил эмоций. Злость, грусть, даже радость – всё казалось ему лишним.

Он просил меня вести себя потише, если я вдруг смеялся, и всегда стыдил за слёзы. А когда мама высказывала претензии, отец закатывал глаза и произносил одни и те же фразы: «Почему ты так реагируешь?», «Ты не умеешь владеть собой», «Не устраивай мне сцены», «И это стоит того?».

Я с раннего детства слушал эти односторонние ссоры. Мама говорила папе, как разочарована в нём:

– Мне нравилось, что ты спокойный, но сейчас я вижу: ты не спокойный. Ты – бездушный камень.

Папа в ответ лишь морщился, вздыхал, опускал глаза в книгу или делал телевизор погромче.

– Помолчи. У меня от тебя голова болит, – жаловался он.

Отец упрекал мать в излишней чувствительности.

Я, как все дети, брал что-то от обоих родителей. Радовался, грустил, как мама. И отключал эмоции, как отец, когда было удобно. Казалось, это решает проблемы.

Помню то роковое утро: я слишком долго копался, собираясь в детский сад.

– Одевайся быстрее! Я на работу опоздаю, – нервно подгоняла мама.

Не выдержав напряжения, я вдруг сделал каменное лицо и спросил:

– Почему ты так реагируешь? Тебе не стыдно?

Мама присела на одно колено, посмотрела мне в лицо и сказала:

– Как ты можешь меня стыдить? Я взрослая, а ты ребёнок.

– Ты не умеешь владеть собой, – эти слова убили в ней всякую надежду.

И я потом годами проклинал себя за то, что тем утром решил «поиграть в папу».

Помню, как её веки задрожали, в глазах заблестели слёзы, и она прошептала:

– Господи, ты же весь в отца. Такой же холодный, как он.

Мама посчитала меня безнадёжным. В ту же минуту она поменяла планы и принялась собирать вещи.

Я не понимал, что происходит, поэтому просто стоял и смотрел.

Тут явился отец.

– И что это значит? – его слова звучали холодно и надменно.

– Я ухожу! – ответила она.

– Насовсем? – поинтересовался он.

– Да, насовсем, – мама хватала всё, что попадалось под руку, и пихала в спортивную сумку.

Моё сердце пустилось вскачь. Я был готов жизнь отдать, лишь бы она осталась, но был в таком шоке, что не смог выразить своих чувств. Наверное, мама и это приняла за равнодушие.

Когда она вышла в прихожую, отец кинул взгляд на меня и, словно только сейчас вспомнив о моём существовании, сказал:

– Подожди… А ребёнок?

– Я ухожу от вас обоих, – ответила мама. – Вы, как два камня. Камень большой и камень поменьше. Это невыносимо! У вас вообще есть души?

У меня она точно была. И эти слова разорвали её в клочья.

Хотелось кричать: «Мама! Не уходи!». Но я не смог выдавить хоть что-то из себя.

Дверь хлопнула. Я стоял посреди разбросанных вещей. Слёзы градом катились по щекам.

– Чего ты плачешь? – спросил отец.

– Ма-ма-мама ушла! – всхлипывал я.

– У-у-у-ух… – вздохнул папа и ушёл на кухню.

Знаю-знаю: он устал от слёз. У него никогда не хватало сил на чужое горе.

Так мы остались жить с ним вдвоём. Отец был ответственный сухарь. А может, ему просто не пришло в голову, что можно отказаться от родительских прав и сдать сына в детский дом.

Его жизнь стала сложнее, но он почти не жаловался. Кормил, одевал, покупал игрушки, водил в детский сад. Делал всё, как надо, но не проявлял ко мне интереса.

Я был для отца чем-то вроде домашнего растения, которое досталось ему против воли: «поливал, удобрял, пересаживал, протирал листья». А что ещё с него спросить? Он делал всё возможное. Делал лучшее, на что был способен.

Отец дал мне столько любви, сколько мог. То есть ноль. И придраться не к чему: никого не заставишь любить силком.

Но я был не такой, как он. Я умел чувствовать, радоваться и грустить. Мама ошибалась. Как же мне хотелось, чтобы она узнала, что ошибалась!

Только её решение было окончательным…

– Пап, я скучаю по маме, – говорил я.

– У-у-у-ух… – вздыхал отец.

– А ты скучаешь по маме?

Я надеялся, что где-то под этим непроницаемым панцирем всё же скрываются какие-то чувства. А он лишь ответил:

– Я скучаю по спокойной жизни.

Он и правда был сухарём, который не разгрызёшь, а только зубы сломаешь.

Отец всегда много читал, спроси его: «Книжка интересная?», он ответит: «Информативная!»

Ведь в слове «интересно» есть эмоциональный оттенок, а ему эмоции не нужны.

Однажды весной мы поехали загород на дачу. Папа решил выкинуть из дома хлам.

Сначала он собрал в пакеты ненужные тряпки, а вместе с ними и старого плюшевого ослика.

Когда отец собирался выйти, я окликнул его:

– Куда ты осла понёс? На выброс?

Папа вытащил игрушку из пакета и протянул мне:

– Он тебе нужен?

Я посмотрел на осла. Он был пыльный, у него не хватало одного глаза, а из разрыва на шее торчал синтепон.

– Нет… не нужен, – ответил я.

Папа молча сунул его обратно к тряпкам и ушёл.

Снаружи бушевала зелень, щебетали птицы, летали бабочки…

Да, в моём детстве было много бабочек. Куда они теперь подевались? Раньше порхали с цветка на цветок каждую весну. Многоцветница, желтушка, голубянка. Мама в них разбиралась…

В дачном домике было прохладно, тесновато и пахло чем-то застарелым. А мне там нравилось! Дача всегда казалась лучшим местом для игр.

В домике стояло громоздкое старое кресло. Маленькому мне оно казалось огромным, как гора. И я играл на нём в скалолаза.

Отец вдруг решил избавиться и от него тоже. Оно занимало слишком много места.

Когда он выдвинул нижний ящик кресла, я заглянул туда и увидел маленькую зверушку.

– Пап, смотри, здесь мышка! – воскликнул я со страхом и восторгом.

Она оказалась мёртвой. Уже давно высохла и стала почти плоской.

– Да, жила здесь, как у себя дома, – сказал отец.

Он был прав. В ящике всюду валялись мышиные экскременты, опилки и обрывки ткани. Это кресло было для неё, как дворец. Мышиная королева умерла, и её обители пора на слом.

Мне стало жалко мышку. А ещё стало жалко плюшевого осла. Я представил, как он там лежит в контейнере один-одинёшенек. Плачет своим единственным глазом…

Кресло оказалось слишком большим, чтобы нести его на мусорку, поэтому папа решил просто сжечь его. Когда стало темно, он, кряхтя вытащил кресло на дачный участок, облил жидкостью для розжига и кинул спичку.

Ух, как полыхнуло пламя!

Я стоял заворожённый этим зрелищем. В ярко-жёлтых бушующих языках плясали зеленоватые оттенки.

Отец тоже стоял рядом. Не любовался, а контролировал, чтобы пламя не расползалось по сухой траве.

– Пап, а почему огонь зелёный? – спросил я.

– Не знаю, – устало ответил он.

– Так красиво, да?

– Близко не подходи.

Утром я проснулся первым. Побежал на участок и увидел лишь кучу золы, пару обгорелых досок и несколько ржавых металлических деталей.

Это повергло меня в ужас! Я увидел, что в остатках нет и половины от того, что было креслом. Основная масса материала превратилась в дым, который рассеялся в небе.

И если я ещё мог представить незавидную вторую жизнь осла на мусорке, то кресла теперь не было нигде. Оно стало ничем. Оно стёрлось из реальности.

В тот день я понял концепцию смерти. То, что тебе нравилось, может исчезнуть навсегда.

Отец спал на диване. Разбудить его было сложной задачей. Но я поднял такой крик, что он разлепил глаза.

– Папа! Я передумал! Мне нужен осёл!

– Какой осёл? – спросил он, не понимая, что происходит.

– Тот! Мой осёл! Ты его вчера выбросил! Я хочу осла назад! Принеси, пожалуйста! – плакал я.

Папа тяжко вздохнул:

– Ух-х-х!

Я дёргал одеяло:

– Ну, быстрее же!

– Ты мне предлагаешь пойти на помойку, чтобы искать твою игрушку? Сам иди, если тебе так надо, – наверное, это был единственный раз в жизни, когда отец повысил голос.

Получив разрешение, я пошёл на мусорку. А точнее побежал. Слёзы щипали глаза, сердце колотилось.

Я боялся не успеть. Но он оказался там. Торчал прямо из контейнера.

– Мой ослик. Мой бедный ослик, – я подпрыгнул и достал его, обнял, как живого.

– Пап, я его нашёл! – крикнул я, вернувшись в дачный домик.

– Оставь меня в покое, – проговорил он, уткнувшись лицом в подушку.

Бесчувственному сухарю люди казались безумцами.

Я привёз ослика домой. Заштопал его сам, как сумел, пришил ему пуговицу вместо глаза. Гладил его, прижимал к себе и говорил:

– Ты мне нужен. Я тебя люблю.

* * *

Мама. А что там мама? Она развелась с отцом, чтобы снова выйти замуж. Это я узнал из сплетен соседей. За столько лет мы ни разу не виделись.

А мне хотелось однажды её встретить, сказать, что она ошиблась. У меня есть душа!

Отец не смог погасить её свет. Как и я не смог повлиять на него. Он остался сухарём и с годами лишь сморщился и «подёрнулся плесенью». Голова поседела, кожа стала дряблой и покрылась пигментными пятнами.

Он всё так же сидел в гостиной, читал свои инженерные справочники и прочую техническую литературу. Смотрел невеселые телепередачи, документальные фильмы про историю.

Мы жили вместе, как соседи, которые никогда не общаются друг с другом.

Отец ни разу не приходил в школу на праздники и не пришёл на выпускной. Он не поздравил меня с хорошими итоговыми оценками и с поступлением в колледж. Всё это будто к нему не относилось.

Поэтому мне так хотелось найти людей, которым я небезразличен. Знакомился со всеми подряд, но дружба не особо складывалась. Просто не везло встретить своих людей.

Эл стала первой девушкой, которая имела для меня значение. Я думал о ней каждые десять-пятнадцать минут. Просыпался по утрам и радовался тому, что сегодня мы снова увидимся.

Выходил пораньше, чтобы встретить её по пути. До этого она не улыбалась, но теперь всегда сияла, когда я оказывался в её поле зрения.

Мы снова встретились неподалёку от колледжа и пошли рядом. Девушка лениво волочила ноги, тёрла сонные глаза, а я смотрел на неё с замирающим сердцем, и мне было жаль, что сейчас опять придётся разойтись по своим группам.

– Ты когда-нибудь отдыхаешь? – спросил я.

Эл хмыкнула и ответила:

– Ты же понимаешь, что чем быстрее я уничтожу все муляжи, тем меньше людей погибнет?

– Но иногда ты просто пишешь и рисуешь в своей книжке и ходишь на занятия, – напомнил я.

– Да, – кивнула девушка. – Это и есть отдых.

Мы почти подошли к воротам, когда я предложил:

– А может, прогуляем денёк? Сходим куда-нибудь, например, в кафе, поесть мороженого.

Она остановилась и посмотрела на меня:

– Мне нравится твоя идея.

– Да? – честно, я не рассчитывал, что она согласится.

– Ага, – подтвердила девушка. – Помню, что другая я любила мороженое, но не ела его, чтобы оставаться худой как спичка. Но я хочу! Мороженое с карамельным сиропом сделает меня счастливой.

– Значит, идём? – я дёрнул головой в сторону от ворот.

– Идём! – глаза Эл вдруг засияли.

* * *

Нам пришлось потаскаться по улицам в ожидании, когда кафе откроется. И хорошо, что там было мороженое с карамельным сиропом. Эл уплетала его, как бешеная.

Покончив с одной вазочкой, она сказала:

– Ещё!

– Сейчас, – я заказал новую порцию.

– М-м-м! Вкусно-то как! – сказала она.

– Ты не боишься, что у тебя заболит горло? – спросил я.

– Это страшнее драк с муляжами? – Эл отправила в рот очередной большой кусок мороженого.

Она вся перемазалась, как ребёнок.

– Я просто подумал… это ведь тело Эллины, правильно? А ты не совсем она… – взялся рассуждать я. – Эллина не собиралась быть охотницей. Её никто не спрашивал. И последствия потом лягут на неё… Мне кажется, ты не всегда ведёшь себя осторожно.

Эл нахмурилась:

– Люди! Ох уж эти ваши морально-этические вопросы! А меня кто спрашивал? Когда муляжей не останется, Эллина вернётся в это тело, а я просто исчезну. Я как бабочка

– меня ждёт очень короткая жизнь. Полетала и хватит. Я защищаю мир, в котором не смогу остаться. Можно за это хотя бы съесть лишнюю порцию мороженого?

– Извини. Не хотел тебя задеть, – я почувствовал себя виноватым.

– Знаю, ты не со зла, – девушка продолжила есть.

– Могу я для тебя ещё что-нибудь сделать? – спросил я.

Мне было жаль слышать о её скорой кончине, хотя совсем не верилось, что это случится.

– А какие есть предложения? – заинтересовалась Эл.

– Можем сходить в кинотеатр… – предложил я. – Или знаешь: можем сходить на аттракционы в парк! Это весело.

– А у тебя дома достаточно тихо? – внезапно спросила подруга.

– У меня дома?.. Ну, вообще-то, да. Тихо, как в гробу, – насколько я помнил: у отца был выходной, но в этом не было никакой разницы.

– Я хочу просто полежать в тишине и покое, – сказала девушка. – Мать Эллины ужасно назойливая.

– Хорошо, – согласился я. – Можем пойти ко мне. Там отец, но он тебя не побеспокоит.

– Тогда закажи нам с собой жареной курицы, и идём, – сказала она.

– Одну минуту, – я встал из-за стола.

– И сырный соус! – крикнула Эл.

– Хорошо.

– И шоколадный коктейль!

– Понял, понял.

* * *

Мы пришли ко мне с пакетом еды.

– Привет, пап. Я с подругой…

Отец, как всегда, сидел в гостиной. Он на миг повернул голову, кивнул, а затем снова уставился в телевизор.

– Знакомиться надо? – уточнила Эл.

– Не обязательно, – ответил я.

– Отлично! Куда идти? – спросила девушка.

– Вон туда, – я указал на дверь.

Мы вошли в мою комнату. Никогда раньше у меня не было гостей. Я совсем забыл про беспорядок и на секунду смутился, но потом вспомнил, что эта девушка сама та ещё неряха. По крайней мере её новое «я».

– Ох! – вздохнула Эл, упав на кровать. – Какое счастье!

Я присел на стул у стола. Было приятно наблюдать, как подруга наслаждается покоем.

– Что за игрушка? – спросила она, заметив ослика на шкафу.

Не знаю, почему он её заинтересовал. Может, потому что не вписывался в обстановку?

– Да так, память о детстве, – сказал я.

– Что ты там сел? Ложись рядом. Расслабься, – предложила Эл.

Это было, конечно, неожиданно и немного смущало, но не отказываться же!

– Спасибо, – я прилёг рядом на кровать.

Мы молча валялись минут десять, глядя в потолок. Моё плечо касалось плеча девушки. Я ни о чём не жалел, пропустив занятия в колледже.

– Тишина… – вдруг прошептала Эл.

Я позволил себе наглость повернуться на бок и посмотрел на девушку в профиль. Она улыбалась.

– Хех!

– Что? – Эл тоже повернулась ко мне.

Наши лица оказались напротив друг друга.

– Ещё не видел тебя такой довольной, – сказал я.

– Ты устроил мне выходной. Я накормлена до отвала и лежу, ничего не делаю. Эх, как хороша человеческая жизнь, – мягкие пальцы девушки случайно коснулись моей руки.

Я почувствовал электрические разряды в теле:

– В такие моменты да.

– Какие у тебя глаза! – Эл придвинулась ко мне ещё ближе.

Её дыхание пахло карамельным сиропом…

– Какие? – спросил я, едва дыша.

– Зрачки расширены до предела, – ответила она. – Я вижу в них своё лицо.

Сердце клокотало. Я прикрыл глаза, потянулся к Эл…

А она вдруг отпрянула к стене.

– Что ты делаешь?! – удивлённо спросила она.

– Ничего… – я почувствовал себя идиотом.

– Ты собирался меня поцеловать, что ли? – девушка резко села.

У неё дёргалась правая щека.

– Да… наверное… – я тоже сел и отвернулся, свесив ноги с кровати.

– Выкинь эти глупости из головы. Для своего же блага, – посоветовала Эл.

– Прости, я всё не так понял, – промямлил я.

– Во мне подавлена романтическая часть личности. Это не нужно в борьбе с муляжами, – её голос звучал как-то испуганно.

– Да, это верно, – теперь я избегал её взгляда.

Мне стало стыдно за эту оплошность. Вот идиот! И зачем было всё портить?

– Тебе нравится Эллина? – спросила девушка.

– Не уверен… скорее, мне нравишься ты, – признание вырвалось само по себе, я не собирался этого говорить.

– Я?! – Эл тоже свесила ноги с матраса, теперь мы сидели на разных половинах кровати. – Хм! Любопытно… Мне почему-то приятно об этом знать. Чувствую странное волнение в груди. Но ты лучше отключи эти чувства. Нам не нужны лишние проблемы.

– Конечно, – сказал я.

Мы замолчали. Тишина давила на меня, как тяжёлый пресс.

Эл вдруг встала:

– Эта неловкая ситуация побуждает меня уйти.

Я попытался её остановить:

– Да брось. Может, просто сменим тему и забудем?

– У меня щёки горят! – девушка обмахивала ладонями лицо, она и правда была вся красная. – Я чувствую себя нелепо. Пойду домой. Еду забираю!

– Да, если хочешь, – я, наверное, и сам побагровел от стыда.

Эл взяла пакет, посмотрела в него и запустила руку:

– Хотя оставлю тебе немного курицы.

– Только не на стол!.. – попросил я. – А… ладно…

Она уже бросила на клавиатуру компьютера несколько жареных ножек.

– Ну, я пошла, – сказала подруга, избегая моего взгляда.

– Подожди, мы ещё увидимся? – спросил я с надеждой.

Она посмотрела на меня, как на дурака:

– Конечно же, да. Стану я отказываться от тебя из-за такой ерунды!

Её взгляд снова ускользнул от меня.

– Спасибо! – ответил я с искренней благодарностью.

Мне пришлось проводить её и закрыть дверь. Жаль, что всё так вышло…

– Тимур, – вдруг позвал отец из гостиной.

– Да, пап, – я зашёл к нему.

Телевизор был выключен, в руках никакой книги. Неужели он решил о чём-то поговорить?

– Ты приводил девушку? – спросил он.

– Ага, – ответил я.

– Вы же не собираетесь жить здесь? – это был не просто вопрос, а опасение.

Вот он – его главный страх. Ему не хотелось делить квартиру с кем-то ещё кроме меня.

– Что? Нет, – ответил я.

– Думаешь переехать к ней? – а вот в этом вопросе звучала надежда.

Наверное, отец только и мечтал, когда наконец останется один.

– Мы просто друзья, пап, – сказал я и напомнил на всякий случай: – И мне вообще-то ещё и восемнадцати нет.

– Ух-х-х-х… – глаза моего старика исчезли за бликами на очках.

Вечно это «ух»… Старый сухарь!