Ростов встретил их утром так, будто и не собирался никому ничего доказывать. Просто стоял на своем месте — большой, южный, деловитый, с широким дыханием реки, с теплым светом на фасадах, с уже проснувшимися трамваями, с людьми, которые шли быстро, но без суеты. В таких городах всегда чувствуется характер. Не поза, не показное «мы ого-го», а спокойная уверенность человека, который знает себе цену и потому не орет об этом на каждом углу.

Яхта легла у причала, экипаж занялся своим делом, а Дан со своим цветником ушел в город. Девушки, как всегда, мгновенно оживили набережную одним фактом своего присутствия. Рядом с ними любой южный город начинал выглядеть чуть счастливее, чуть ярче и, кажется, даже моложе.

— Ну что, — сказала Машка, щурясь на солнце, — Ростов мне уже нравится.

— Ты еще ничего не видела, — заметила Оля.

— А мне и не надо много, — с достоинством ответила рыжая. — Утро хорошее, Дан рядом, вода рядом, жизнь удалась. Остальное детали.

— Очень глубокая мысль, — хмыкнула Наташка. — Запиши, а то потеряется.

— Не потеряется. Я гениальна от природы.

— Скромность тоже, — вставила Лена.

Несса шла чуть ближе к Дану, держа его под руку, и с интересом озиралась по сторонам. Для нее все это было одновременно новым и уже своим. Она вообще удивительно быстро впитывала пространство — не как туристка, а как человек, который старается понять, чем живет место, куда попал.

— Здесь иначе, — тихо сказала она. — Не как в Волгограде.

— Конечно иначе, — ответил Дан. — Там память стоит прямо в воздухе, как часовой. А здесь движение. Торговля, река, юг, казаки, порт, дороги. Тут все время ощущение, что кто-то куда-то едет, везет, договаривается, шумит, спорит, но в итоге все равно живет вкусно.

— Ты сейчас опять приведешь нас в кафе, — сразу раскусила его Оля.

— Не «опять», а предусмотрительно.

— То есть голодный? — уточнила Наташка.

— Я спортсмен, — серьезно сказал Дан. — У меня не голод. У меня плановое пополнение стратегических запасов.

— Это он сейчас красиво назвал завтрак, — сказала Лена.

— Нет, — возразила Машка. — Это он красиво назвал все, что делает между завтраком и ужином.

Они засмеялись и пошли дальше по утренним улицам. Ростов был хорош именно этим часом — пока жара еще не взяла город в ладонь целиком, пока тени были длиннее людей, пока окна только раскрывались, пока продавцы выставляли ящики с фруктами и зеленью, а день лишь разгонялся, как умный полузащитник перед первым резким рывком.

Дан шел, смотрел, впитывал, и где-то внутри у него уже собиралось то самое теплое чувство дороги, которое он любил. Мир не кончался за пределами футбольного поля. Наоборот. Он распахивался. И чем дальше они шли, тем яснее становилось: путешествие — это тоже часть его игры. Только тут поле больше, а счет ведется не только голами. Здесь в таблицу шли запахи, лица, шутки, рынки, станции, мосты, внезапные разговоры и то странное счастье, которое возникает, когда понимаешь: ты сейчас именно там, где должен быть.

Кафе нашлось именно таким, каким и должно было найтись в правильное утро — без лишнего блеска, с чистыми окнами, крепкими деревянными столами и запахом, от которого у любого честного человека сразу улучшается характер. Внутри было прохладнее, чем на улице, а хозяйка, окинув их взглядом, мгновенно поняла две вещи: компания веселая и кормить придется много.

— Вот, — сказал Дан, усаживаясь. — Сейчас мы узнаем, как Ростов относится к гостям.

— Судя по запаху, с любовью, — сказала Оля.

— Или с коварством, — заметила Наташка. — Сначала накормят, потом уже не выпустят.

— Это не коварство, — возразила Лена. — Это цивилизация.

Меню изучали недолго. Потому что если приехал на Дон, надо есть так, чтобы потом было что вспоминать. На стол пошли наваристая уха, горячие лепешки, мясо, донская рыба, овощи, зелень, что-то по-казачьи щедрое и основательное, что-то острое, что-то пряное, и все это вместе выглядело так, будто повара поставили перед ними не завтрак, а дипломатическое предложение о дружбе народов.

Хозяйка, заметив, с каким уважением Дан смотрит на еду, даже слегка подобрела еще больше.

— Кушайте, дети, кушайте, — сказала она. — Видно, в дороге.

— Мы стараемся, — чинно ответил Дан.

— Особенно он, — немедленно выдала Наташка.

— Не клевещи. Я держу режим.

— Конечно, — кивнула Оля. — Режим «вижу еду — уважаю».

— Это называется правильное отношение к миру, — сказал Дан.

— Вот это я понимаю, — уважительно произнесла Наташка, попробовав уху. — Здесь людей не просто кормят. Здесь им возвращают веру в человечество.

— Осторожнее, — сказал Дан. — Нам еще форму держать.

— Ты это говоришь, потому что у тебя обмен веществ как у реактивного двигателя, — заметила Лена.

— А у нас как у приличных женщин, — поддержала Машка. — С сохранением запасов на будущее.

— На какое будущее? — усмехнулся Дан.

— На светлое.

— Тогда ешьте смело. Светлое будущее должно быть обеспечено.

Несса попробовала рыбу и прикрыла глаза от удовольствия.

— Это очень вкусно.

— Все, — торжественно объявил Дан. — Еще одна пала. Сначала Волга, теперь Дон. Скоро Франция начнет нервничать.

— Франция и без того нервничает, — с невинным видом сказала Наташка.

— Это почему же?

— Потому что у нее теперь есть конкурентки.

— Какие?

— Мы.

После завтрака Дан уже точно вспомнил то, что с утра вертелось где-то на краю памяти. Обещание. Давнее, случайное, но настоящее. Где-то на сборах пересеклись с ростовчанами, разговорились, кто-то из тренеров детской школы клуба СКА Ростов-на-Дону тогда полушутя сказал: мол, будешь в наших краях — загляни к пацанам, они тебя по телевизору видят, спорят, повторяют. Дан тогда ответил легко: если буду — зайду.

А обещания, если ты мужчина, надо исполнять. Даже если их давал между тренировкой и ужином.

Он вспомнил тот разговор неожиданно ясно: запах мокрой травы после вечернего полива, сетки на воротах, мужика в тренировочной куртке, усталый смешок, слова без пафоса. И от этого воспоминание стало еще обязательнее. Такие вещи нельзя оставлять на потом. Потом у людей всегда почему-то случается слишком много дел.

— Так, — сказал он, когда они вышли из кафе. — У нас небольшое изменение маршрута.

— Футбол? — сразу спросила Оля.

— Футбол.

— Я даже не сомневалась, — вздохнула Лена, но с такой улыбкой, что было ясно: еще как сомневалась бы, если бы не знала его.

— Куда? — спросила Несса.

— В футбольную школу. Обещал когда-то зайти.

— Ну все, — сказала Машка. — Сейчас местные мальчишки узнают, что легенды иногда бывают живыми.

— А еще окруженными пятью красивыми девушками, — добавила Наташка. — Это, думаю, добьет их окончательно.

Школа СКА встретила их вполне по-спортивному: поле, шум, мяч, пацаны, которые сначала не поверили своим глазам, потом поверили слишком сильно и на несколько секунд вообще перестали быть похожими на футболистов. Тринадцать-четырнадцать лет — возраст, когда кумиры еще кажутся чем-то почти мифическим. А тут этот миф пришел сам, своими ногами, в обычной майке, улыбается, здоровается, еще и с таким сопровождением, что у половины ребят сразу пропала способность связно мыслить.

Кто-то уронил мяч. Кто-то толкнул товарища локтем так сильно, что тот чуть не сел на газон. Один совсем худой паренек замер с открытым ртом и так и стоял, пока тренер не рявкнул:

— Рот закрой, муху поймаешь! Построились!

Тренер у них был мужик толковый, сразу собрал детей, построил, но даже у него в глазах мелькнуло то же самое удивление.

— Ну здравствуйте, — сказал Дан просто. — Обещал зайти — вот, зашел. Надеюсь, тренировка у вас сегодня серьезная, а не «ой, к нам гость пришел, давайте стоять и смотреть».

Пацаны засмеялись, напряжение чуть отпустило.

— Серьезная! — выкрикнул кто-то.

— Вот и отлично. Стоять и смотреть можно на памятник. А футбол надо играть.

Он говорил с ними без снисходительности, без этого мерзкого взрослого тона, когда человек делает вид, будто снизошел до малышей. Нет. Он говорил как со своими младшими. Почти товарищами. Просто пока еще без нужного опыта.

— Слушайте сюда, — сказал он, взяв мяч. — Футбол — штука простая. Ее взрослые иногда специально усложняют, чтобы умнее выглядеть. А по факту все сводится к нескольким вещам. Первое — думать раньше, чем мяч к тебе пришел. Второе — принимать не просто мяч, а следующее решение вместе с ним. Третье — не бояться. Ошибаться можно. Трусить нельзя. Ну и четвертое — любить мяч, но не настолько, чтобы жениться на нем. Партнера видеть надо.

Пацаны опять засмеялись, уже свободнее.

— А пятое, — добавил он, — работать. Потому что талант без работы — это красивая лень. А лень в футболе не играет. Она только мешает тем, кто играет.

Он начал с простого. Не ради простоты, а ради честности. Показал, как принимать мяч так, чтобы следующий шаг уже жил в теле, а не рождался в панике после касания. Как ставить корпус. Как сканировать поле не глазами-вертушками, а привычкой. Как открываться не туда, где удобно тебе, а туда, где полезно команде.

Потом началось самое вкусное. Дан показал остановку мяча — не в виде цирка, а так, чтобы было понятно, почему именно так удобнее развернуться под следующий шаг. Потом удары — с места, в движение, внутренней стороной, подъемом, с короткого замаха. Потом финты — не ради красоты, а ради пользы.

— Смотрите, — говорил он, — обыгрыш — это не пляска. Вы не обязаны оскорблять соперника хореографией. Иногда самый страшный финт — это плечом качнуть и уйти в другую сторону. Главное — чтобы защитник поверил, а не зритель ахнул.

Он показывал медленно, потом быстро, потом еще раз медленно. Один и тот же элемент — с разных ракурсов, с объяснением, где вес тела, где опорная, куда смотрят плечи, почему важно не выдать намерение бедром на полсекунды раньше. Для детей это было золото — не абстрактное «делай как я», а расшифровка ремесла.

Один смелый паренек попытался повторить движение, запутался в собственных ногах и сел на газон.

— Отлично, — мгновенно сказал Дан. — Уже есть контакт с полем. Значит, оно тебя приняло. Вставай, еще раз.

Тот вскочил, красный, но счастливый, и повторил лучше.

— Во! — кивнул Дан. — Уже человек. Еще раз — и вообще футболист.

Другой пробил по воротам так, что мяч ушел сильно выше.

— Ничего, — сказал Дан. — Если бьешь выше — это лечится. Хуже, когда боишься ударить вообще. Подправим.

Третий, совсем маленький на фоне остальных, наоборот, слишком долго возился с мячом.

— Ты чего его уговариваешь? — смеясь спросил Дан. — Он тебе и так верен. Отдавай раньше.

Тренировка ожила окончательно. Через десять минут это уже была не встреча с идолом, а настоящий футбольный урок, где всем интересно, весело и где стыдно лениться, потому что человек такого уровня с тобой не красуется, а честно работает.

Тренеры сбоку переглядывались уже иначе — не как люди, которым выпала приятная пиар-случайность, а как специалисты, увидевшие, что гость не просто отметился, а действительно вкладывается. Один даже достал блокнот и несколько раз что-то быстро записал.

А потом Дан, конечно, не удержался от двусторонки.

Сначала он встал за одних. Не для того, чтобы устроить показательную казнь, а наоборот — чтобы игра получилась. Он все время подсказывал:

— Шире!

— Не прячься за спину, открывайся!

— Раньше давай, я уже видел!

— Не суетись, мяч не кусается!

— Молодец! Вот так, вот это уже футбол!

Игра пошла такая, что даже тренеры на бровке начали улыбаться по-мальчишески. Дан забил всего один — красивый, но не издевательский, просто вовремя открылся, положил корпус и мягко катнул в угол. Зато четыре раза вывел ребят на голевые передачи. Один раз скинул пяткой, второй раз вытянул на себя двоих и вырезал в свободную зону, третий — дал в касание между линиями, четвертый — вообще развернул атаку одним длинным переводом.

Особенно хорош был момент, когда левый крайний — худой, быстрый, но до этого слишком дерганый — уже собирался уткнуться в защитника. Дан только крикнул:

— Не в него! В пустоту играй!

Тот мгновенно понял, убрал мяч чуть в сторону и прострелил. Гол. Такой радости на лице пацана было, будто он только что забил в финале чемпионата мира.

— Запомнил? — крикнул Дан.

— Да!

— Вот и не забывай. Соперник — не стена. Его тоже можно думать.

Потом он перешел к другим.

— А теперь, — объявил он, — справедливость. Этих тоже нельзя оставлять без шансов.

— Это нечестно! — закричал кто-то с первой стороны.

— В футболе жизнь вообще сурова, — ответил Дан. — Привыкайте.

И снова подсказывал, вел, тормошил, объяснял на ходу, подбадривал, смеялся, когда кто-то чересчур старательно пытался его обыграть, и похвалил каждого, кто не испугался идти в стык или брать решение на себя.

Один коренастый защитник даже сумел один раз чисто выбить у него мяч и после этого застыл в таком священном ужасе от собственного успеха, словно боялся, что сейчас вселенная отменит момент за нарушение естественного порядка.

— Отлично сыграл, — сразу сказал Дан. — Вот так и надо. Не по ногам, а в мяч. Уважаю.

Парень расплылся в улыбке так, что это, возможно, запомнилось ему не меньше самого отбора.

Девушки стояли сбоку и смотрели. Не просто на футбол. На него. На то, как он существует в этом пространстве. Как мгновенно становится своим для детей, как не ломает никого авторитетом, а наоборот — поднимает всех вокруг. В такие моменты особенно видно было, что слава ему не голову испортила, а только добавила масштаба. Сердцевина осталась той же.

Машка первой не выдержала и сказала вполголоса:

— Я поняла, кем он будет после окончания карьеры. Детским тренером.

— Не только, — поправила Оля. — Еще и взрослым.

— И не просто тренером, — подхватила Лена. — Он и клуб возьмет, и школу. Все в руки заберет и построит так, что от ворот до интерната будет порядок.

— Ага, — хихикнула Наташка, — и деток наших в футболисты определит. Будет команда Латиных.

— Будет, будет, — тут же поддержала Машка.

— Это даже не обсуждается, — сказала Оля.

— Будет, — уверенно кивнула Лена.

Только Несса вдруг задумалась.

Девушки тут же на нее уставились.

— Ты что, против? — спросила Наташка с самым невинным лицом, на которое была способна, а это, надо сказать, лицо довольно опасное.

— Нет, конечно, — быстро сказала Несса и чуть смутилась. — Просто подумалось… может, пускай парочка… ну хоть один мой за Францию играет. А то жалко наших…

На нее посмотрели так, будто она сейчас предложила разделить Черное море пополам.

— Предательница, — торжественно объявила Машка.

— Международная диверсия, — добавила Лена.

— Вопрос снимается, — вынесла вердикт Оля.

— Нет, подождите, — оживилась Наташка. — А девчонок куда? Они же тоже будут.

Тут все задумались уже по-настоящему.

— Надо его спросить, — сказала Машка.

— Да, — кивнула Оля. — Он у нас стратег. Пусть распределяет.

— Господи, — тихо сказала Лена. — Еще ничего нет, а мы уже делим сборные.

— Это называется планирование, — важно ответила Наташка.

После школы пацаны еще долго не расходились, смотрели вслед, махали, что-то кричали, спорили, кто с ним сыграл лучше, а кто вообще теперь неделю спать не будет от счастья. Кто-то попросил автограф на футболке, кто-то на мяче, кто-то вообще на потрепанной тетрадке. Дан расписался всем, никого не торопил, сфотографировался, хлопнул по плечу самого робкого и даже отдельно сказал тренеру про двух-трех ребят, которые ему понравились движением мысли и характером.

Тренер крепко пожал Дану руку и сказал просто:

— Спасибо. Такое детям помнится.

— Им теперь работать надо, — ответил Дан. — А помнить пусть голы свои будут.

— Все равно помнится.

— Ну если только как повод не лениться.

Потом, конечно, был рынок. Потому что быть в Ростове и не зайти на рынок — действительно почти преступление. Они вошли туда, и мир немедленно превратился в ярмарку соблазнов, где на каждом шагу лежало, висело, дымилось, блестело, пахло и манило. Фрукты, зелень, помидоры такие, что хотелось немедленно писать оды, перец, чеснок, домашние сыры, донская рыба всех видов и характеров, копченая, вяленая, свежая — такая, что Дан остановился и только уважительно выдохнул.

— Все, — сказал он. — Я пропал.

— Мы это уже проходили в Астрахани, — напомнила Оля.

— Нет, тут другой уровень искушения.

— У тебя на все один уровень искушения, — сказала Лена. — Если это можно есть, ты уже заинтересован.

— Неправда. Иногда я еще заинтересован, если это можно целовать.

— Скромно, — фыркнула Наташка.

На рынке их окружил тот особый, густой, живой шум, в котором нет хаоса, а есть свой порядок. Кто-то нахваливал арбузы, кто-то предлагал зелень «как для родных», кто-то уже с порога понял, что Дан — человек благодарный и потому опасный для собственного кошелька.

— Молодой человек, рыбу смотрите! Донская, честная! — позвал один продавец.

— А нечестная у вас где? — сразу спросил Дан.

Тот хохотнул:

— Нечестную сосед продает, но вы к нему не ходите.

— Клевета, — немедленно раздалось с соседнего прилавка. — У меня рыба интеллигентная!

Девушки засмеялись, и через минуту торг превратился уже не в торговлю, а в маленький спектакль.

— Эта дыня сладкая? — спросила Машка.

— Девушка, если не сладкая — я сам расстроюсь, — трагически ответил продавец.

— Берем, — вынесла она решение. — За артистизм.

Овощи выбирали долго и со вкусом. Оля придирчиво проверяла помидоры так, будто решала трансферную судьбу защитника. Лена нюхала зелень с видом строгого эксперта. Наташка вела переговоры о скидках так обаятельно, что ей уступали почти из чувства эстетического долга. Несса, наоборот, все пробовала глазами и радовалась каждому новому запаху и цвету. А Дан, как человек системный, сначала говорил «берем только самое нужное», а через десять минут уже сам стоял с двумя пакетами и убеждал всех, что без вот этой рыбы жизнь на яхте будет неполной.

Они покупали с азартом людей, которые еще не наелись впечатлениями от дороги. Рыбу выбрали разную, ну это обязательно — копченую, местную, пахнущую так, что у капитана на яхте потом будет трудный моральный момент. Взяли овощей, зелени, дыню, еще что-то по мелочи, потом еще что-то «ой, посмотрите какое», потом «ну ладно, это тоже берем».

На яхту вернулись уже почти как победители после удачного трансфера — с добычей, с хорошим настроением, с ощущением, что день прожит не зря.

Жара к тому времени поднялась как следует, и первое, что предложил Дан, было самым разумным решением на свете:

— За борт.

— В смысле? — спросила Несса.

— В хорошем.

— А у тебя бывают плохие смыслы? — поинтересовалась Лена.

— Я многогранен, — важно ответил он.

Через несколько минут с кормы уже летели брызги, смех, визг, плеск. Речная вода после города казалась отдельным подарком. Дан прыгнул одним из первых, потом ловил по очереди тех, кто норовил устроить соревнование «кто красивее войдет в воду», а выигрывали, как всегда, все.

Машка, конечно, попыталась сделать самый эффектный прыжок и вышла из воды с гордым:

— Ну? Видели?

— Видели, — ответила Наташка. — Вода в шоке.

Несса сначала осторожничала, но потом разошлась и уже сама брызгала Дана в лицо с такой решимостью, будто мстила за неразрешенную Францию.

— А это за что? — смеясь спросил он.

— За международную несправедливость!

— Вот она, — сказала Оля. — Настоящая политика.

Потом, обсохнув и переодевшись, они устроились в кают-компании играть в карты. И вот тут сразу стало ясно: мирный отдых — понятие условное. Потому что карты в их исполнении быстро превращались в маленькую войну характеров.

— Ты жульничаешь, — уверенно сказала Наташка Машке.

— Я талантлива.

— Это не ответ.

— Это объяснение.

— Дан, скажи ей.

— Я нейтрален, — важно заявил он.

— Конечно, — протянула Оля. — Особенно когда смотришь в ее карты через плечо.

— Это не я смотрю. Это у меня стратегическое зрение.

— У него не зрение, у него беспредел, — резюмировала Лена. и тут же добавила под общий смех:

— И не только в карты

Под копченую рыбу, разную, под смех, под шорох карт, под медленное сползание дня в вечер время пошло мягко, лениво, счастливо. За бортом плескалась вода, в рубке негромко переговаривались капитан с мотористом, а внутри кают-компании жила та самая домашняя легкость, которую невозможно купить ни за какие спонсорские подарки.

Иногда кто-то вставал, выходил на палубу, вдыхал теплый донской воздух, смотрел на воду, потом возвращался обратно к своим. И от этого чувство дороги становилось еще полнее: они не просто ехали — они уже жили внутри путешествия, как внутри собственного времени, где не надо спешить, ничего доказывать, притворяться взрослее, строже или значительнее, чем ты есть.

И именно тогда, когда вечер уже уверенно сел рядом с ними, Дан и Несса как-то незаметно исчезли.

Первой это заметила Машка.

— Ага, — сказала она, вытягивая карту. — Ее время.

— Ну все, — фыркнула Наташка. — Сейчас будет уговаривать выделить одного данчика в пользу Франции.

— Не согласится, — тут же сказала Оля.

— Патриот, — кивнула Лена.

— Собственник, — добавила Машка.

— Это тоже, — согласилась Наташка. — Франции он, может, и поможет. Но поштучно — вряд ли.

За стенкой тихо плескалась вода о борт, яхта дышала, вечер сгущался, а впереди уже чувствовался другой мир — не речной, а морской. И это ожидание нового пути делало даже тишину вкусной.