Утро на яхте пришло не сразу, а как-то слоями. Сначала солнце полезло в иллюминаторы, потом море тихо зашуршало о борт, потом кто-то сонно перевернулся, вздохнул, уткнулся в подушку и явно решил, что вставать — буржуазная выдумка. А потом на палубе уже сидел Дан, в старых шортах, босой, довольный, как кот, который сам себе выдал премию, и ловил бычков на закидушку.

Сидел он совершенно серьезно, будто не юный футбольный царь полстраны, а потомственный каспийский дед, только без усов и без привычки ворчать на молодежь. Рядом лежало ведерко, в ведерке уже подергивалась добыча, а он посматривал на воду с таким видом, будто сейчас не бычок клюнет, а как минимум стратегическая белуга на доклад.

Детство, воспоминание из детства, того самого, родного, дорогого.

И шибануло строки, да прямо в разум:

* * *

Детство, детство — ты какое?

Дорогое, золотое…

* * *

Первой выползла Наташка. Волосы спутанные, глаза сонные, рубашка накинута кое-как, но ехидство уже при ней, как всегда.

Она зевнула, увидела Дана, увидела ведро, увидела рыбу — и проснулась мгновенно.

— Это что такое? — спросила она, уперев руки в бока.

— Утро культурного человека, — ответил Дан, не оборачиваясь. — Кто рано встает, тот ест бычков, а не чужие рассказы про них.

— Дай.

— Что дать?

— Закидушку, жадина морская.

Дан наконец повернулся, окинул ее взглядом и улыбнулся так, что Наташка тут же прищурилась. Она знала этот вид. Сейчас будет либо подколка, либо поцелуй, либо, что хуже всего, и то и другое сразу.

— А если я скажу, что предусмотрительный человек взял запас? — невинно сказал он.

— Я скажу, что ты не безнадежен.

— Это уже почти признание в любви.

— Почти? — Наташка шагнула ближе.

— До полного зачета надо поймать больше меня.

Он вытащил из-под лавки вторую закидушку, и Наташка тут же уселась рядом, по-хозяйски отобрала хлеб, отщипнула мякиш и забросила снасть так деловито, будто родилась не в городе, а прямо в лодке между сетями и руганью рыбаков.

Тут начали подтягиваться остальные.

Оля вышла на палубу, прикрывая ладонью глаза от солнца, посмотрела на эту парочку и засмеялась.

— Я так и знала. Если вас не видно, значит вы либо целуетесь, либо добываете еду.

— Иногда совмещаем, — серьезно ответил Дан.

— Фу, — сказала Лена, появляясь следом. — Я еще даже не завтракала, а вы уже хулиганите.

— Так завтрак же и ловим, — парировал Дан.

Рыжая Маша, увидев в ведре подергивающихся бычков, немедленно заявила, что это заговор против городской интеллигенции, потому что рыба смотрит на нее укоризненно. Несса присела рядом на корточки, с любопытством разглядывая снасти и слушая объяснения Наташки, которая уже вошла в роль чемпиона Каспия по всем видам мелкого рыболовного нахальства.

Через десять минут на палубе был устроен настоящий турнир. Дан против Наташки. Остальные официально считались группой поддержки, но вели себя как трибуны на дерби — шумно, пристрастно и бессовестно.

— У меня три! — объявила Наташка.

— У меня четыре, — лениво отозвался Дан.

— Твой последний кривой. Он сам к тебе приплыл от жалости.

— Наоборот. Он увидел перспективного человека.

— Бычок? Перспективного?

— А что, он в футболе не разбирается?

Оля смеялась так, что едва не села на палубу. Лена пыталась вести счет, но все время сбивалась, потому что Маша подбивала ее мухлевать в пользу Наташки. Несса, уже тоже заразившись азартом, вслух болела за обоих сразу, чем вносила в состязание здоровую дипломатическую путаницу.

Клевало отлично. На хлеб бычки шли так бодро, будто где-то по дну уже объявили праздничную раздачу. Дан снимал их ловко, привычно, Наташка — с чуть большим шумом, но с таким торжеством, словно вытаскивала минимум акулу.

Когда счет окончательно утонул в хаосе, Дан объявил:

— Все. Победила дружба.

— Нет, — тут же сказала Наташка. — Победила я.

— Это и есть дружба. Когда ты убеждена, что победила.

Он притянул ее к себе, поцеловал в висок, потом в щеку, потом уже нормально, по-человечески, и Наташка сначала фыркнула, а потом, конечно, фыркать перестала. Остальные сделали вид, что это их вообще не интересует, но с таким качеством вида, что даже чайки бы не поверили.

Бычков почистили все вместе. На яхте сразу запахло морем, свежей рыбой, хлебом, утренним солнцем и той какой-то особенной беззаботностью, которая бывает только в дороге, когда впереди жизнь широкая, как горизонт, а сейчас надо всего лишь не уронить нож и не дать Маше изображать великого повара.

— Я тоже умею, — заявила она.

— Ты умеешь создавать панику, — сказал Дан.

— Это талант.

— Не спорю. Но рыбу от тебя пока спасем.

Пожарили быстро. Сковорода шипела, масло плевалось, бычки уходили один за другим, и действительно летели потом как семечки. Хрустящие, горячие, с легкой соленой сладостью каспийской рыбы — исчезали мгновенно. Дан только успевал смеяться и подсовывать новые порции.

— Все, — объявила Лена, съев очередного. — Я теперь понимаю, почему местные не хвастаются. Они просто не хотят делиться.

— Поздно, — сказал Дан. — Мы уже интегрировались в природную среду.

— Ты особенно, — фыркнула Наташка. — Сидит, рыбак-спортсмен. Еще немного — и начнет про течение умные слова говорить.

— Начну. Но сначала у меня план получше.

Он подмигнул ей, и Наташка сразу посмотрела в ответ с прищуром.

— Рванем в гости? — спросил он.

Она даже секунды не думала.

— Рванем.

Все уже знали этот тон. Когда Дан говорил так спокойно и весело, значит, либо сейчас будет что-то вкусное, либо очень вкусное. Часто — и то и другое сразу.

Остров утром был особенный. Ночью он казался почти сказочным — темное море, музыка, ветер, огни. А днем становился честнее. Степь, полупустыня, сухая трава, низкие домики, солнце, которое еще только набирало силу, но уже обещало к полудню выдать характер. Воздух был странный и прекрасный — сухое тепло земли и морская свежесть спорили друг с другом, но оба побеждали.

Они шли по знакомому Дану и Наташке маршруту через центр островка, где стояли двухэтажные дома, всего-то пара улиц, а дальше уже разбегались частные домики, дворы, сарайчики, сети, лодочные моторы, развешанные на веревках тельняшки и неизменное ощущение, что здесь море не рядом — оно здесь хозяин.

— Ты прямо как местный, — заметила Оля.

— Хуже, — сказала Наташка. — Он сейчас еще здороваться начнет со всеми так, будто тут родился и полдетства утащил из чужих садов.

И снова шибанула память:

* * *

Солнце, песок, жара и идёшь…здороваешься, здороваешься.

Как будто весь остров, сплошные знакомые, все полторы тысячи и да…ты может и не всех знаешь, а тебя все…

* * *

И отмер, улыбнулся.

— Почему полдетства? — возразил Дан. — Я щедрый, мог и все утащить.

— Сам признался, — засмеялась Лена.

Дошли они до нужного дома быстро. Невысокий забор, широкий двор, в тени навеса стол, бочки, ящики, снасти. Хозяин, крепкий, загорелый, с глазами человека, который в пять утра уже сделал больше, чем иные за два дня, увидел Дана — и сразу расплылся в уважительной улыбке.

— О, Дан! Живой, красивый, опять всех девчонок собрал?

— А что делать, — развел руками Дан. — Они за мной следят, чтобы не испортился.

— Тяжелая служба, — серьезно сказал хозяин, кивнув девчонкам. — Заходите.

Во дворе на брезенте лежал утренний улов. И это был уже не завтрак шалопаев на яхте. Это было царство Каспия. Осетр, белуга, севрюга, крупные куски, рубленые туши, серебристые бока, тяжелое мясо, свежесть такая, что казалось, еще минута — и рыба снова дернется.

Да, это был не магазин. Это было гораздо серьезнее. Настоящее место, где море еще не успело превратиться в прилавок.

— Ну что, в дорогу собираешься? — спросил хозяин.

— Собираюсь, — кивнул Дан. — Надо взять хорошего.

— Плохого тут не держим.

Цены и правда были почти смешные. По городским меркам — вообще сказка, по паре -тройке рублей за кило. Дан взял десять кило осетрины, пару кило свежего балыка, килограмм икры. Девчонки сначала молчали, потом начали переглядываться, потому что аппетит у них был вполне человеческий, а закупка — как на небольшую свадьбу.

— Мы точно едем, а не открываем филиал ресторана? — тихо спросила Маша.

— Одно другому не мешает, — ответил Дан.

И тут хозяин, оглянувшись на двор, ушел на минуту и вернулся с завернутым отдельно куском горячего копчения.

— Это не продаю, ты знаешь — сказал он. — Это себе. Но тебе — можно. В знак уважения.

Дан взял сверток очень аккуратно. Тут уже и шутить не хотелось. Такие вещи не про деньги. Такие — про признание.

— Спасибо, — сказал он просто. — Это я понимаю.

— Понимаешь, потому и даю.

Расплатились, еще пару минут постояли, поговорили о дороге, о море, о погоде, о том, как сейчас рыба идет, и рванули обратно. Шли уже медленнее, потому что несли богатство, которое даже пахло победой. Наташка держала икру так строго, будто это дипломатическая почта, Оля — балык, Маша все норовила открыть сверток с копчением прямо на ходу, за что получила от Лены официальный шлепок по запястью.

— Доживи до яхты, разбойница.

— Я стараюсь, — трагически сказала Маша. — Но организм слаб.

— Организм у тебя очень бодрый, — заметил Дан. — Особенно когда надо первой добраться до вкусного.

— Это инстинкт выживания.

— У рыжей? Это уже пожарная тревога.

На яхту они вернулись довольные, нагруженные и совершенно счастливые. День только начинался, а у него уже был вкус.

Пляж снова принял их как своих. Солнце подросло, песок нагрелся, море переливалось так спокойно, будто ничего на свете не может быть важнее его синей ленивой силы.

Мангал притащили с яхты, угли тоже. Дан с капитаном быстро все устроили, моторист поглядывал с уважением — не на рыбу даже, а на тот деловой азарт, с которым вся компания мгновенно превращала берег в место большого правильного счастья.

Осетрину нарезали, нанизали, посолили, чуть-чуть перца, ничего лишнего. Рядом — балык, икра, хлеб, помидоры, зелень, то самое горячее копчение, которое уже одним запахом могло склонить человека к философии.

— Если нас сейчас кто-нибудь увидит, — сказала Оля, — нас сочтут иностранными шпионами. Потому что так хорошо нормальные люди не живут.

— Ошибка, — ответил Дан, поворачивая шампуры. — Это как раз нормальные так и живут, ну тут точно. А ненормальные бегают мрачные и едят плохо.

Шашлык вышел таким, что разговаривать стало почти неприлично. Только глаза расширялись, вздохи шли один за другим, и Маша после первого куска вообще закрыла лицо ладонями.

— Я больше не певица, — заявила она. — Я теперь верую.

— Во что? — спросила Лена.

— В осетра.

— Неплохая религия, — одобрил Дан.

Балык был нежный, икра — свежая, плотная, солоноватая ровно как надо, копчение — это вообще отдельное преступление против душевного равновесия. Девчонки смеялись, спорили, что вкуснее, и каждый раз выходило по-разному.

— Шашлык, — уверенно говорила Оля.

— Балык, — качала головой Несса.

— Икра, — вздыхала Лена.

— Горячее копчение, и вы все просто заблуждаетесь, — отрезала Маша.

А Дан только улыбался.

— Вечером я вас накормлю тем, что еще вкуснее.

Все посмотрели на него одинаково недоверчиво. Даже море, казалось, прислушалось.

— Не ври людям, — сказала Лена.

— Я? Никогда.

— Тогда что может быть лучше вот этого? — спросила Оля.

Дан торжественно поднял палец.

— Свежая осетрина. Просто жареная. Или чуть отваренная. Все. Никакой лишней суеты. Высшая лига.

Наташка, местная душой и желудком, рассмеялась сразу.

— Да. Вот тут он не хвастается. Это правда.

— Видите? У меня есть официальный эксперт.

— У тебя есть сообщница, — уточнила Оля.

— Тем более.

Немного рыбы они и правда оставили на вечер. Совсем немного — ровно потому, что воля у людей, конечно, сильная, но не настолько, чтобы рядом лежала такая осетрина и оставалась нетронутой.

Потом был пляж. Опять. И море. И это было прекрасно именно потому, что повторялось не одинаково, а как хорошая песня — знакомо, но каждый раз чуть по-новому.

Они полезли в воду, играли, плескались, ныряли, гонялись друг за другом, с мячом и без мяча. Дан, разумеется, первым придумал очередную глупость высокого класса: жонглировать мокрым мячом по колено в воде.

— Нормальный человек так не делает, — сказала Оля, стоя по пояс в море.

— Поэтому я и лучший, — ответил он и тут же получил брызгами в лицо от Наташки.

Через минуту началась мини-заруба. Мяч скользил, уходил, подскакивал, девчонки визжали, смеялись, пытались его отобрать вдвоем, втроем, по правилам и без, а Дан умудрялся еще и шутить.

— Это подкат! — возмущалась Лена.

— На море нет подкатов, есть гидродинамика!

— А это что было⁈

— Творчество.

Потом он заметил в стороне плот. Обычный, рабочий, стоящий на якорях, но для веселой компании это был уже не просто плот. Это был вызов. Приключение. Приглашение к безумию в разрешенной дозе.

— Вон туда, — показал Дан.

— Зачем? — спросила Несса, уже понимая, что вопрос бесполезный.

— Прыгать.

— Разумеется, — вздохнула Оля.

Доплыли быстро. Открытое море вокруг сразу ощущалось иначе. Не берег, не уютный плеск у песка, а глубина, простор, настоящая вода под тобой, темная, тяжелая, манящая. Плот покачивался, скрипел, солнце било по мокрым доскам.

Дан забрался первым, выпрямился на краю, раскинул руки и крикнул:

— Ну что, кто смелый?

— Кто ненормальный, — поправила Наташка и тут же полезла следом.

А дальше началось то самое счастье, которое потом годами вспоминают с совершенно дурацкой улыбкой. Прыжки в воду, визг, хохот, кто красивее, кто смешнее, кто дальше, кто брызгами окатит всех специально. Дан пару раз уходил в воду почти без всплеска, легко, как нож. Маша сигала так, будто объявила личную войну гравитации. Оля сначала изображала осторожность, потом вошла во вкус. Лена, конечно, умудрилась и прыгать красиво, и еще комментировать остальных. Несса смеялась уже не переставая.

А Дан смотрел на них, на море, на это солнце, на остров вдали — и где-то внутри просто тихо отмечал: вот это и есть жизнь. Не вся, конечно. Жизнь больше. В ней будет и тяжесть, и матчи, и переезды, и давление, и взрослые решения. Но если в ней есть вот такие дни — значит, все не зря.

Они потом лежали на плоту, переводили дух, свесив ноги в воду, и море шевелило их лениво, как добрая огромная зверюга.

— Я отсюда не уйду, — заявила Маша.

— Будешь жить на плоту? — спросил Дан.

— Да. Приносите мне рыбу и новости.

— Через два дня ты захочешь зеркало, — сказала Лена.

— Через час, — уточнила Наташка.

— Неправда, — возмутилась Маша и тут же добавила: — Через полчаса.

Смеялись долго.

Это и правда было из тех дней, что потом не забываются. Они не выпадают из сердца. Они в нем и остаются — солью на коже, светом в глазах, чужой теплой ладонью в своей.

К вечеру все как-то разом поняли: пора.

Та самая нехорошая, но честная минута, когда счастье еще здесь, но уже начинает отступать на шаг, чтобы стать воспоминанием. Остров оставался за спиной не потому, что надоело. Наоборот. Просто дорога звала дальше. У нее был свой характер, и спорить с ним бессмысленно.

Яхта отошла мягко. Вода за кормой вспенилась, берег стал отступать. Небо уже густело, вечер медленно переходил в ночь, и остров темнел, теряя дневную четкость, но не свое обаяние.

Они стояли на палубе, обнявшись — кто рядом с кем, как получилось, как привычно, как правильно именно для них. Дан держал Наташку за плечи, Оля прислонилась к нему сбоку, Лена стояла совсем рядом, Маша устроилась у борта и все равно умудрялась касаться его локтем, Несса тихо смотрела на чернеющую линию берега.

Никто не спешил говорить.

Море шло навстречу. Ветер был уже другой, ночной. В нем чувствовалась даль.

— Хорошо было, — сказала наконец Оля.

— Очень, — отозвался Дан.

— Еще будет, — тихо добавила Наташка.

Он повернул к ней голову и улыбнулся.

— Конечно будет. Мы ж только начали.

И остров ушел назад окончательно, а впереди уже лежал Каспий. Большой. Темный. Свой.