Проснулся Дан не сам.

Сначала ему сквозь сон почудилось, что на яхте открыли филиал рая для голодных людей. Пахло сразу всем хорошим: поджаренным хлебом, маслом, чем-то молочным, зеленью, кофе, еще — медом, фруктами и чем-то таким, от чего у нормального человека сразу мирился характер.

Он открыл один глаз.

Потом второй.

Потом приподнялся на локте и понял, что его, кажется, взяли в нежный плен.

На маленьком столе в кают-компании уже стояла такая выставка завтраков, что хоть флаг поднимай: «Сдаюсь, девочки, я побежден». И главное — они ведь точно сговорились. Все пятеро сидели с такими лицами, будто ничего особенного не произошло. Ну подумаешь, проснулись раньше него. Ну подумаешь, устроили из простого утра маленький праздник. Ну подумаешь, любимого человека решили докормить до полной неспособности убежать.

— Ага, — сказал Дан хрипловато со сна, выбираясь наверх. — Заговор.

— Поздно догадался, — спокойно заметила Оля.

— Мы даже не прятались, — добавила Лена и невинно поправила волосы.

— Он просто крепко спал, — сказала Несса с мягкой французской улыбкой. — Comme un enfant.

— Как чемпион после сезона, — фыркнула Наташа. — Это даже хуже. Ребенка можно разбудить.

— Не мешайте, — важно заявила Маша. — Мужчина должен сперва глазами поесть. Это часть искусства.

Дан уже стоял у стола, босой, теплый после сна, в легкой футболке и шортах, и смотрел на все это как человек, которому вдруг, без предупреждения, выдали домашнее счастье в материальной форме.

У Маши было ее, западноукраинское, простое и очень правильное оружие: горячие сырники, румяные, с чуть хрустящей корочкой, а рядом — густая сметана и мисочка с вишней, быстро проваренной с сахаром, так что та не развалилась, а только пустила темный сок.

— Это чтоб ты не зазнавался, — сказала Маша. — Великих футболистов тоже можно усадить и кормить ложкой.

— Меня? Ложкой? — Дан посмотрел на нее с уважением. — Смелая ты женщина.

— Я маленькая, а не глупая, — отрезала она. — Большого лучше кормить сразу вкусно. Так безопаснее.

У Оли была штука совсем другая — не шумная, зато цепляющая с первого взгляда. Тонкие ломти слегка поджаренной халы, намазанные мягким творожным сыром, сверху — кружочки огурца, немного зелени, ломтики слабосоленой красной рыбы и рядом еще тарелка с яйцами, взбитыми почти в крем, — что-то между омлетом и нежнейшей яичницей.

— Это что за буржуазная диверсия? — восхитился Дан.

— Это нормальный завтрак для умного человека, — сказала Оля. — Чтобы ты не хватал все подряд и потом не говорил, что тебя никто не бережет.

— Я и не говорю.

— Потому что некогда. Ты обычно жуешь.

Лена, конечно, пошла своим путем. У нее получились тонкие блинчики, аккуратные, ровные, как будто она их по линейке выливала, а к ним — масло, варенье из абрикоса и еще блюдце с медом. Плюс чай в маленьком заварнике, крепкий, ароматный, с лимоном.

— Баку тут нет, — сказала она, — но утро можно сделать правильным.

— Утро уже сделано, — честно ответил Дан. — Я просто уточняю: вы меня балуете, да?

— Нет, — сказала Лена. — Мы тебя воспитываем.

Наташа, чуть щурясь от довольства, придвинула свое. У нее были горячие лепешки, что-то среднее между тонкими астраханскими пышками и татарскими кыстыбый по духу, только утренний вариант: с картофельной начинкой, маслом и зеленым луком. Пахло так, что Дан чуть не сел прямо рядом на пол и не начал есть руками.

— О-о, — сказал он с чувством. — Вот это удар в ближний угол. Без шансов для вратаря.

— Я знала, — хмыкнула Наташа. — Ты на простую еду реагируешь честнее всего.

— Простую? Это не простая еда. Это покушение на мою дисциплину.

— Ешь давай, дисциплинированный.

Несса же, как и полагалось француженке, сделала все так, будто это легко, воздушно и само собой. Круассаны — маленькие, теплые, с настоящим сливочным запахом, миска с абрикосами и персиками, масло, джем из апельсинов и кофе, от которого хотелось встать ровно, вдохнуть море и простить половину человечества.

— Я подумала, — сказала она, — что на Корсике утро должно начинаться почти по-французски.

— Почти? — Дан посмотрел на нее.

— Полностью по-французски было бы меньше всего и намного дороже, — невозмутимо ответила она.

Моторист, проходя мимо, глянул на стол и выразительно кашлянул.

— Что? — спросил Дан.

— Ничего, Даниил Александрович, — сказал тот. — Просто думаю, что некоторые люди в этой жизни очень правильно устроились.

С кормы донесся сухой смешок капитана Игоря Сергеевича:

— Некоторые, молодой человек, это мягко сказано.

За иллюминатором уже светлело по-настоящему. Аяччо лежал на рейде спокойно, бело-желто, с домами, поднимающимися от бухты, с горами вдали, с той южной ясностью, когда все как будто вымыто за ночь и выставлено на солнце без лишних теней.

Дан сел наконец за стол.

Посмотрел на них.

И поймал себя на том, что улыбается как дурак.

Не потому, что еда. Хотя еда — это серьезно, тут шутки в сторону. А потому, что это было оно. То самое, о чем люди любят трепаться слишком высокими словами и обычно все портят. А тут ничего говорить не надо. Просто пятеро его девчонок проснулись раньше, что само по себе природное явление редкое, почти как комета, и приготовили ему завтрак. Каждая — свое. Не напоказ. Не ради эффекта. Просто потому что он их, а они его.

Семья.

Странная? Да пожалуйста.

Неправильная на чей-то вкус? Тем лучше.

Зато живая.

Зато теплая.

Зато его.

Он взял сырник, отломил кусок, потом потянулся к лепешке, потом к блинчику, потом получил легкий шлепок по руке от Оли.

— По очереди.

— Я стараюсь охватить мир целиком.

— Начни с тарелки, завоеватель.

— Я уже понял, — сказал Дан. — Меня здесь любят и контролируют.

— В такой последовательности, — кивнула Лена.

— Нет, — сказала Наташа. — Одновременно.

— Это даже лучше, — признал Дан и принялся есть уже как положено, с чувством, с толком, с благодарностью и без фальшивой скромности, потому что скромность перед таким завтраком была бы просто хамством.

Пока яхта тихо покачивалась на утренней воде, а Корсика ждала их на берегу, Дан ел и думал, что если жизнь и дальше будет подкидывать ему такие утра, то он, пожалуй, не возражает стать очень великим человеком. Только чтоб обязательно с этими пятью рядом. А иначе какой смысл.

* * *

Когда первая волна голода была побеждена, а вторая уже превращена в уважительную дружбу, разговор сам собой перетек к острову.

Девчонки сидели вокруг стола, растянув удовольствие. Море тихо плескало в борта, солнце подбиралось выше, Аяччо жил своим утренним курортно-портовым ритмом, а Дан, откинувшись на спинку сиденья с чашкой кофе, смотрел на берег и явно собирался что-то рассказывать.

Они это уже знали по его лицу.

Если у него делался вот такой прищур — чуть лукавый, чуть внимательный, — значит, сейчас будет либо история, либо лекция, либо лекция, замаскированная под историю. А поскольку Дан умел рассказывать так, что даже про налоговую реформу кто-нибудь заслушался бы, никто не возражал.

— Ну? — спросила Маша. — Наш ходячий учебник, давай.

— Я не учебник, — возмутился Дан. — Я красивее.

— Это спорно, — сказала Наташа.

— Это зависть.

Он отпил кофе, глянул на Аяччо и кивнул на берег.

— Корсика — остров с характером. Очень упрямым, местами даже вредным, но красивым, зараза. Не просто курорт на картинке, а такая каменная штука посреди моря, где все время кто-то с кем-то выяснял отношения. То генуэзцы, то местные, то французы. Остров большой, гористый, не из тех, где можно расслабленно пройтись и решить, что тут все для туриста. Тут если забрался не туда, гора тебе быстро объяснит, кто тут хозяин.

— Очень похоже на тебя, — заметила Оля.

— Я не настолько стар.

— Это пока.

Дан усмехнулся.

— Вообще у Корсики история нервная. Долго болталась под Генуей, потом местные пытались жить по-своему. И у них был такой славный человек — Паскуале Паоли. Практически символ островной вольницы. Для корсиканцев это что-то вроде: мы сами умеем, сами решим, сами не маленькие. Потом, конечно, пришли французы и объяснили, что им виднее. Как обычно у больших государств: если что-то красивое и удобно лежит в море, значит, это надо немедленно взять под крыло.

Несса тихо улыбнулась:

— Ты сейчас очень осторожно говоришь о Франции.

— Я культурный, — сказал Дан. — Мне еще в ее чемпионате играть. Возможно.

— О-о, — протянула Лена. — Возможно.

— Не начинай. Так вот. Здесь родился Наполеон. Прямо вот тут, в Аяччо. Маленький корсиканский мальчик вырос и пошел объяснять Европе, как ей жить. Масштабно, ничего не скажешь.

— Тебе он нравится? — спросила Оля.

Дан повел плечом.

— Как фигура — да, конечно. Мозги, воля, скорость решений, нахальство, умение брать момент. Это всегда вызывает уважение. Но рядом с такими людьми жить тяжело. Они не ходят — они идут, и все. Либо успевай, либо отойди. Хотя… — он посмотрел на девчонок и усмехнулся. — Ладно, это я сейчас неудачно сказал.

— Очень удачно, — сладко заметила Наташа. — Мы услышали.

— Я не это имел в виду.

— А что именно? — тут же влезла Маша.

— Что я мирный, домашний, скромный парень.

Все пятеро рассмеялись.

Он подождал, пока они отсмеются, и продолжил уже спокойнее:

— Сейчас Корсика — вроде как Франция, но с очень отчетливым своим лицом. Тут и язык свой есть, и привычки, и какая-то отдельная гордость. Такие места всегда интереснее. Когда не просто пляж и открытка, а когда чувствуешь: у людей своя память, свой нрав, своя манера стоять на ногах. Это вообще полезно. Особенно перед Францией. Напоминание, что даже внутри больших стран настоящая жизнь всегда местная, с корнями.

— И еда местная, — напомнила Лена.

— Это главное, — согласился Дан. — Они тут любят мясо, сыр, каштаны, вино, травы, рыбу, все честное, без лишней суеты. То есть остров уважаю уже хотя бы за это.

— А футбол? — спросила Маша.

— Футбол везде, где есть пацаны, мяч и место, чтоб не сильно ругались соседи, — сказал Дан. — Тут тоже будет. Я это заранее чувствую. Сначала город, потом еда, потом рынок, потом море… и обязательно кто-нибудь где-нибудь пнет мяч так, что мне станет любопытно.

Он опять посмотрел на берег.

Корсика издали казалась почти сонной, но в ней уже читалось то особое южное упрямство, которое Дан любил. Такие места не пытаются понравиться. Они просто существуют как есть. Хочешь — входи, уважай правила, смотри, слушай. Не хочешь — ну и плыви дальше.

Это было по-честному.

Он это уважал.

— В общем, — подвел он, — остров хороший. Не лезет первым, но если познакомишься — запомнишь. Как сильный защитник. Не обязательно самый яркий, зато потом весь матч о нем помнишь.

— Ты все сводишь к футболу, — сказала Оля.

— Неправда. Иногда к еде.

— Или к поцелуям, — тихо добавила Несса.

— Это не я. Это жизнь.

— Очень удобная у тебя жизнь, — хмыкнула Наташа.

— Я старался.

И ведь не врал. Старался он действительно как проклятый. На поле — до судорог, в дороге — до бессонных ночей, в жизни — до полной неготовности отпускать тех, кто стал своими. И вот теперь сидел на яхте у Корсики, пил кофе, рассказывал про Паоли и Наполеона, а рядом смеялись пять его девчонок.

Неплохой, прямо скажем, расклад.

* * *

На берег сошли уже ближе к полудню.

Солнце поднялось крепко, но еще не озверело, море у причала переливалось густой синевой, и Аяччо встретил их не шумом мегаполиса, а именно островным городом — живым, теплым, чуть ленивым снаружи и очень собранным внутри.

Улицы сразу пошли узковатые, с домами теплых тонов — охра, песок, выгоревший желтый, кое-где поблекший розовый. Ставни, балконы, веревки с бельем, прохладные тени под арками, лавки, в которых уже кто-то спорил, продавал, смеялся. Воздух пах солью, кофе, выпечкой, рыбой, нагретым камнем и еще чем-то травяным, диким, как будто горы не так уж далеко и все время напоминают о себе.

Дан шагал впереди, но не так, чтобы тащить всех за собой. Просто у него всегда получалось первым влезать в пространство, а остальным уже оставалось красиво обрамлять центр композиции. Со стороны их компания выглядела, конечно, заметно. Высокий парень, спортивный даже в обычной походке, и пять красивых девушек рядом. Не заметить — это надо было быть слепым, занятым или очень воспитанным.

Корсиканцы, впрочем, смотрели без лишней наглости. С интересом — да. Особенно молодежь. Особенно когда Дан на одном перекрестке машинально остановил падающий у мальчишки мяч носком, подбросил, дал себе на бедро, на плечо, опустил и вернул обратно мягким пасом.

Мальчишка замер.

Потом что-то быстро выпалил по-французски.

Несса перевела, уже смеясь:

— Он спрашивает, ты волшебник или футболист.

— Скажи, что по будням футболист, — ответил Дан.

— А по выходным? — спросила Маша.

— По обстоятельствам.

Они пошли дальше, и город постепенно раскрывался. Площадь с пальмами и памятником. Кафе, где старики сидели так основательно, словно именно они и держат остров на своих плечах. Маленькие магазины с ножами, тканями, открытками, сырами, бутылками вина и странно серьезными шляпами. Женщины в легких платьях, моряки, туристы, местные парни на мопедах, дети, которым море и лето, кажется, заменяли всю мировую философию.

— Мне нравится, — сказала Оля, оглядываясь по сторонам. — Тут не суета. Тут… как будто люди не торопятся выглядеть счастливыми. Они просто живут.

— Хорошее место, — согласился Дан. — С тем самым южным принципом. Если ты нервный — успокаивайся сам, город не обязан.

— А ты умеешь успокаиваться? — спросила Лена.

— Я? Великолепно.

— Это когда?

— Во сне. Иногда.

Они засмеялись.

У дома, где родился Наполеон, Дан, конечно, остановился.

Не из обязательной туристической вежливости, а из любопытства. Ему всегда было интересно смотреть на стартовые точки больших фигур. Не дворцы, не триумфы, а именно места, откуда все начиналось. Дома, улицы, воздух — что там было такого, что мальчишка вырос и решил спорить с континентом.

— Представляешь, — сказал он, глядя на фасад, — вот бегал тут пацан. Мелкий, амбициозный, наверняка не подарок для соседей. А потом весь мир вздрогнул.

— Ты сейчас снова о себе? — невинно спросила Наташа.

— Я гораздо скромнее.

— Да-да, — сказала Маша. — Ты пока только Европу пугаешь.

— Пока? — повторил Дан и приподнял бровь. — Хорошее слово.

Они брели дальше по набережной. Море справа, дома и кафе слева, в порту мачты, катера, рыбацкие лодки, белые яхты побогаче и суда попроще. Чайки носились, как местные журналисты — шумные, настырные и уверенные, что именно они тут главные.

Несса шла рядом с ним чуть ближе обычного. Здесь, на французской территории, пусть и островной, в ней просыпалось что-то особенное — не гордость даже, а мягкая узнаваемость пространства. Она и так была нежной, а тут стала еще спокойнее. Как будто море и язык вокруг принимали ее на свой лад.

Дан заметил это сразу.

— Домом запахло? — спросил он тихо.

Она кивнула.

— Не совсем домом. Но… да. Ближе.

— Ничего. Скоро будет совсем близко.

Она посмотрела на него так, что он чуть не забыл, куда шел.

Маша тут же вклинилась с другой стороны:

— Не расплывайся. Еще рынок впереди. Я тебя знаю. На романтике ты теряешь контроль.

— На романтике я как раз прекрасен.

— Ты прожорлив, — поправила Наташа.

— Это тоже форма жизнелюбия.

На одном из переулков их нагнал местный пожилой торговец фруктами, заговорил с Нессой, потом долго рассматривал всю компанию, перевел взгляд на Дана и заулыбался уже как человек, понявший главный сюжет.

Несса слушала, потом перевела:

— Он сказал, что у тебя лицо человека, который или музыкант, или футболист, или беда для отцов красивых дочерей.

— А он проницателен, — сказал Дан.

— Еще он сказал, что судя по тому, как на тебя смотрят девушки, поздно предупреждать.

— Мудрый старик, — торжественно заключил Дан.

Девчонки рассмеялись, а старик, не поняв слов, но прекрасно поняв тон, тоже рассмеялся и всучил им пару персиков сверху «для удачи».

Аяччо оказался именно таким, каким и должен был быть первый день на Корсике: не громким, не слишком театральным, а живым. С чувством собственного достоинства. С морем под боком. С камнем, солнцем, запахом кофе и тем упругим южным воздухом, в котором хочется не сидеть, а жить.

Дан шел, смотрел, слушал и чувствовал, что день только раскручивается. Хороший день. Такой, который потом вспоминаешь целиком — без дырок, без провалов, одним светлым куском.

* * *

Проголодались они, как и положено людям, честно нагулявшим полдня под солнцем.

Причем первыми сдались не девчонки, а Дан, который сначала героически уверял, что утренний завтрак держит оборону надежно, потом начал заглядываться на каждую вывеску, потом замедлил шаг у кафе, откуда тянуло жареным чесноком, мясом и травами, и окончательно выдал себя выражением лица.

— Все, — сказала Оля. — Наш чемпион в опасной стадии.

— В какой? — спросила Лена.

— Сейчас начнет притворяться, что выбирает место ради нас.

— Клевета, — оскорбился Дан. — Я выбираю место стратегически.

— По запаху? — уточнила Наташа.

— Это важнейшая часть стратегии.

Кафе оказалось маленьким, почти семейным. Несколько столиков внутри, несколько снаружи под полосатым навесом, простые белые скатерти, темное дерево, бутылки вина по стенам, медные кастрюли для красоты или дела, тут уж не разберешь, и хозяин с видом человека, который не собирается никого очаровывать — он и так знает, что кормит отлично.

Это Дан особенно уважал.

Сели снаружи, в тени. Подали холодную воду, хлеб, оливки. Несса переговорила с хозяином, а тот, явно почувствовав перед собой людей, готовых есть не ради галочки, а всерьез, заметно оживился и начал советовать.

В итоге на стол пошла целая маленькая экспедиция в корсиканскую кухню.

Сначала принесли charcuterie — местные мясные закуски: тонко нарезанный окорок, колбасы, что-то копченое, что-то вяленое, все пахло дымком, солью и травами, без городской пластмассовой вычурности. Рядом лег сыр — молодой и выдержанный, овечий, с плотным вкусом, чуть терпкий, чуть ореховый.

— Так, — сказал Дан, глядя на это богатство. — Похоже, Корсика решила, что мы хорошие люди.

— Пока да, — сказала Маша. — Не испорти впечатление.

Потом принесли суп — густой, деревенский, с фасолью, овощами, травами, чем-то мясным, не кокетливый, а такой, что ложка в нем стоит по убеждению. Дан попробовал и довольно зажмурился.

— Это не суп, это позиция.

— Какая? — спросила Лена.

— «Живи крепко и не ной».

Основным ударом стал ягненок. Не тот, которого уже купят потом, а здешний, приготовленный в кафе: мягкий, томленый, с розмарином, чесноком, вином, с картофелем, который успел пропитаться соками до полной потери независимости. А еще была рыба — свежая, просто обжаренная, с лимоном и травами, и какие-то местные пирожки с зеленью и сыром.

Хозяин сам вышел посмотреть, как едят.

И правильно сделал.

Потому что Дан ел с таким честным уважением, что никакой переводчик был не нужен. Когда человек после первого куска на секунду замолкает, а потом очень серьезно кивает тарелке — это международный язык.

— Скажи ему, — попросил Дан Нессе, — что если бы я родился здесь, я бы, может, даже не уехал.

— Врешь, — моментально сказала Наташа.

— Конечно вру. Но пусть человеку будет приятно.

Несса перевела. Хозяин ухмыльнулся, посмотрел на спортивную фигуру Дана, на пятерых девушек рядом и ответил что-то короткое.

— Что сказал? — спросила Маша.

— Сказал, что с таким аппетитом и с такой свитой ты бы все равно где-нибудь прославился и устроил беспокойство.

— Вот. Человек понял суть.

На десерт принесли что-то очень местное и очень правильное: пирог с каштановой мукой, плотный, ароматный, с медом, и еще тарелку свежих фруктов — инжир, персики, виноград.

Солнце стало тяжелее, воздух — мягче, день перевалил за середину, и у всех возникло то редкое отпускное состояние, когда никуда не надо спешить, а хочется только жить дальше в том же ритме.

Но рынок звал.

И рынок, конечно, не подвел.

Он был не огромный, зато яркий, шумный, плотный, с тем приятным средиземноморским беспорядком, который на самом деле всегда чуть-чуть организован. Ткани, платки, корзины, ножи, местные сувениры, сыр, колбасы, травы, овощи, фрукты, бутылки, специи, сладости — глаза разбегались, а Маша и Наташа, кажется, готовы были вообще здесь поселиться.

— Не разбредаемся, — сказал Дан.

— Ты нам это говоришь? — удивилась Оля.

— Себе. Потому что если вы разбежитесь, я потом с ума сойду вас собирать.

— Приятно, — сказала Лена. — Значит, ценишь.

— Бесконечно. Но организованно.

Девчонкам купили всего понемногу и разного. Маша выцепила яркий платок, который тут же объявила «совершенно необходимым для творческой личности». Наташа нашла какие-то серьги с простым островным узором и минут десять делала вид, что не хочет, пока Дан не купил их без разговоров. Оля долго выбирала тонкий браслет — скромный, но очень ее. Лена примерила легкое летнее платье такого оттенка, будто его шили из закатного воздуха, и Дан, увидев это, только рукой махнул: брать. Несса сначала отнекивалась, а потом все-таки позволила купить ей белую шелковую косынку с синим рисунком, и на ней это смотрелось так, будто Корсика сама решила ей польстить.

Себе Дан сначала ничего не собирался брать, но девчонки быстро восстановили справедливость. Ему досталась светлая рубашка из тонкой ткани, простая, южная, и кожаный браслет с грубоватой металлической пряжкой.

— Это чтоб ты не забывал, что ты мужчина на юге, — объявила Маша.

— Я это и так помню.

— Мы перестрахуемся.

Из еды набрали тоже серьезно.

Ягненка — хорошего, молодого, у мясника с руками палача и глазами поэта. Овощей — помидоры, сладкий лук, баклажаны, чеснок. Фруктов — персики, абрикосы, виноград, дыни. Трав — розмарин, тимьян, лавровый лист. Сыра. Хлеба. Немного местного вина — «только для вкуса», как сказал Дан, и все на него посмотрели так, что он поднял руки:

— Я сказал — для вкуса. Я ответственный спортсмен.

— Именно поэтому мы и насторожились, — заметила Оля.

Пока все это упаковывали, Дан стоял чуть в стороне и таинственно улыбался.

Слишком таинственно.

Лена первой прищурилась:

— Что ты задумал?

— Ничего.

— Неправда.

— Почему сразу неправда?

— Потому что у тебя лицо человека, который сейчас или полезет на крышу, или будет готовить.

Он вздохнул.

— Ну почему вы меня так хорошо знаете?

— Потому что мы талантливые, — сказала Наташа.

— И красивые, — добавила Маша.

— И внимательные, — тихо сказала Несса.

— И вообще, — подвела Оля. — Колись.

Дан перевел взгляд на купленного ягненка, на травы, на овощи, на море за рынком и улыбнулся шире.

— Будет ужин.

— Какой? — спросили сразу несколько голосов.

— Такой, — сказал он, — чтобы Корсика запомнила, что мы у нее были.

И по этому тону все сразу поняли: да, он опять что-то затеял. А когда Дан что-то затевал с таким видом, обычно выходило очень хорошо. Для своих — особенно.

* * *

К пляжу вышли уже ближе к вечеру, когда солнце перестало лупить сверху молотом и перешло на более благородную работу — золотить все подряд.

Пляж тут был как и положено хорошему средиземноморскому берегу: чуть песка, чуть гальки, чистая вода, камни по краям, запах соли, теплые доски у маленькой пристани, дети, визги, смех, зонтики, купальщики, а чуть в стороне — свободный кусок, где вполне можно было бегать, если не слишком вредничать перед местными.

Девчонки почти сразу ушли к воде. Обувь в сторону, платья, юбки, рубашки — в сумки, и вот уже пять его бедствий в купальниках идут к морю, а Дан, как всякий нормальный молодой мужчина с сердцем, глазами и полным отсутствием желания притворяться святым, на секунду забыл, что на свете есть какие-то тактики, переходы и европейские контракты.

— Да уж, — пробормотал он себе под нос. — И как при такой конкуренции сосредотачиваться на футболе.

— Что? — обернулась Оля.

— Ничего. Любуюсь природой.

— Осторожнее, природа может ответить.

— Я не против.

Но море морем, а мяч нашел его сам.

Точнее, сначала он увидел группу местных пацанов и парней постарше — человек восемь-девять, разные по возрасту, от совсем юных до лет двадцати. Играли они на утоптанном куске ближе к краю пляжа, вместо ворот — шлепанцы и сумки, мяч уже повидавший жизнь, но еще бодрый. Игра шла жаркая, шумная, с французскими выкриками, корсиканскими, наверное, тоже, со спорами, смехом и тем самым пляжным беспорядком, из которого иногда вырастает очень симпатичный футбол.

Дан сначала просто смотрел.

Потом один из мячей выкатился к нему.

Ну и все.

Он подхватил его правой, мягко поднял, дал два касания коленом, уронил на подъем, потом пяткой перекинул себе за спину и вернул владельцам внешней стороной стопы так, что мяч лег точно в ноги смуглому парню в белых шортах.

На пляже всегда после такого возникает одна и та же тишина.

Короткая.

Очень выразительная.

Потом парень поднял голову, прищурился, что-то крикнул. Несса, стоявшая уже по щиколотку в воде, перевела, не оборачиваясь:

— Тебя зовут.

— А я думал, отверчусь.

— Не мечтай.

Пять минут спустя он уже играл.

Составы собрали быстро. Местные, конечно, хотели проверить высокого приезжего с наглой техникой. Дан хотел размяться и получить удовольствие. Несса еще переводила отдельные реплики, но скоро стало не нужно: футбол сам себе язык.

Песок, мелкая галька, неровности, солнце в глаза, голые ноги у половины игроков, у кого-то кеды, у кого-то босиком — не важно. Главное, что мяч живой, люди азартные и никто не пришел отбывать номер.

Дан начал без выпендрежа. Сперва просто отдавал, открывался, смотрел, кто как двигается. Тут же понял расклад. У местных был один крепкий парень с тяжелым ударом, один юркий мелкий — любитель лезть в обыгрыш, и еще длинноногий подросток, который здорово чувствовал свободную зону, но пока стеснялся требовать мяч.

— Тебе надо громче, — сказал ему Дан по-французски, вспоминая нужные слова. — Если свободен — кричи.

Тот удивился, но кивнул.

Сначала Дан пару раз сыграл в одно касание, потом резко ускорился между двоих, притормозил так, что один уехал мимо, и мягко катнул под удар партнеру. Гол.

Восторженный ор.

— Ага, — подумал он. — Вот теперь пошло.

Пляжный футбол хорош тем, что в нем очень быстро видно человека. Кто жадный. Кто трусит. Кто умный. Кто любит мяч по-настоящему. Тут не спрячешься за схемой, за тренерским рисунком, за трибунами. Тут ты, мяч, песок и несколько секунд на решение.

Местные завелись. Попробовали прижать его плотнее. Один раз даже снесли довольно честно, по-мужски, без подлости, просто с азартом.

Дан поднялся, стряхнул песок с плеча и только улыбнулся:

— Bien. Encore.

Парень, который его уронил, захохотал:

— Encore? D’accord!

Девчонки сидели у кромки воды и смотрели. Им давно было знакомо это превращение. Только что их Дан лениво щурился на солнце, шутил про рынок и еду, а теперь уже на площадке — весь собранный, пружинистый, злой в хорошем смысле, легкий, как будто под ним не песок, а нормальный газон.

Он не просто бегал красиво. Он мгновенно строил игру даже из этого пляжного хаоса.

— Слева! — крикнул он мальчишке-партнеру, показал движение и тут же увел за собой двоих.

Пас. Возврат. Пятка. Удар.

Штанга из шлепанца улетела, гол засчитали после бурной дискуссии и общего смеха.

Потом он сам забил. Получил мяч спиной вперд, качнул корпусом влево, развернулся вправо, подбросил над вытянутой ногой защитника и с полулета вколотил в импровизированные ворота.

На секунду даже чайки притихли.

А затем пляж взорвался криками.

— Вот выпендрежник, — ласково сказала Маша.

— Наш, — поправила Оля.

Он играл минут сорок, не больше. Хватило. Успел еще дважды вывести партнеров один на один, разок в прыжке вынести мяч из-под носа у здоровенного корсиканца, а под конец нарочно отдал тому подростку, которого приметил вначале. Тот не растерялся, вбил свой гол и расплылся от счастья так, будто уже выиграл что-то большое.

После игры все были мокрые, в песке, запыхавшиеся и довольные.

Руки пожали честно. Кто-то спросил, откуда он. Когда Несса ответила, что из России, шум поднялся новый. Про чемпионат Европы уже знали, про большого русского футболиста тоже, но сопоставили не сразу. А когда сопоставили, началось веселое недоверие.

— Non!

— Si.

— C’est lui?

— Lui, — с удовольствием подтвердила Несса.

Тот самый крепкий парень с ударом уставился на Дана, потом хлопнул себя ладонью по лбу и расхохотался:

— Alors! C’est pas juste!

— Почему не честно? — спросил Дан.

Несса перевела ответ:

— Он говорит, надо было предупреждать, что ты ненормальный.

— Скажи, что поздно.

Это перевели. Все снова заржали.

Обратно на яхту они возвращались уже в том приятном состоянии, когда день потратил тебя почти целиком, но взамен дал еще больше. Девчонки несли сумки, смеялись, перебивали друг друга, вспоминали какой-то особенно красивый финт, спорили, специально он это сделал или само вышло.

— Само, — важно сказал Дан.

— Врешь, — ответили хором.

— Хорошо. Красиво вру.

— А вот это уже похоже на правду, — сказала Наташа.

Яхта ждала их на месте, тихая, белая, надежная. Капитан только одним глазом глянул на их довольные лица и песок на ногах Дана.

— Футбол? — коротко спросил он.

— А что еще, Игорь Сергеевич.

— Ну-ну. Главное, Корсику не выиграйте целиком. Нам дальше идти.

— Мы скромные.

Капитан посмотрел на него долгим морским взглядом.

— Вот это и пугает.

Дан только рассмеялся.

Впереди был вечер, выход в море и тот самый загадочный ужин, ради которого он весь день таинственно лыбился. А значит, самое вкусное в этом дне еще не закончилось.