Утро в море всегда честнее городского. Оно не притворяется. Если тихо — значит тихо. Если ветер — значит ветер. Если солнце встает, то сразу по-настоящему, без театра, без штор, без каменных фасадов, на которых так любят отражаться чужие представления о красоте. В море всё проще и потому точнее. Небо светлеет — значит начинается день. Вода меняет цвет — значит меняется час. А если в воздухе пахнет солью, нагретым деревом палубы и чем-то свежим, живым, то никакие часы уже не нужны.

Яхта шла хорошим ровным ходом. Рим оставался позади — уже не как город, который только что шумел, спорил, подмигивал и пытался торговаться, а как аккуратно сложенная в память глава. Впереди лежала средиземноморская даль — та самая, в которой есть нечто успокаивающее и одновременно зовущие. Смотришь на неё и не можешь решить, что сильнее: желание остаться внутри этого покоя или желание немедленно двигаться дальше, потому что за следующей линией горизонта обязательно есть что-то ещё.

Дан проснулся рано. Не потому, что его кто-то будил, и даже не потому, что так уж выспался. Просто организм уже подстроился под этот ритм: море, свет, ветер, движение. На суше человек часто живёт по часам. На воде — по ощущению мира вокруг. Он несколько секунд полежал, прислушиваясь к звукам яхты. Где-то мягко урчал двигатель. Что-то негромко позвякивало. Шаги по палубе. Приглушённые голоса. И почти сразу стало ясно: сегодня опять будет рыбалка.

Даже смешно. Когда несколько дней подряд люди встают с мыслью «а не половить ли», когда рыбу ловят, обсуждают, жарят, варят, чистят, сравнивают, хвастаются уловом и строят планы на следующую — это уже перестаёт быть просто развлечением. Это становится маленькой морской религией. Без догм, но с обрядами. Встал — проверь снасти. Поймал — покажи всем. Не поймал — расскажи, какая именно огромная ушла. На обед — общее причастие в виде ухи.

Дан усмехнулся сам себе, быстро оделся и вышел на палубу.

Утро было ясным, без лишней дымки. Солнце ещё не жгло, а только обещало. Вода переливалась плотным синим стеклом, иногда пробегала серебристая рябь. На корме уже возились капитан Игорь Сергеевич и моторист. Снасти были разложены с той деловитостью, которая появляется у людей, сами себе уже доказавших, что это не каприз, а почти производство.

— Ну что, заразил всех? — усмехнулся капитан, заметив Дана. — Скоро девчонки без команды сами удочки разложат, крючки проверят и нас к рыбе не подпустят.

— А это плохо? — отозвался Дан, беря кружку с кофе.

— Это подозрительно. Сначала футбол, теперь рыбалка. Ещё немного — и тебе сейнер надо будет покупать.

Дан остановился, отпил, посмотрел на снасти и с совершенно серьёзным видом задумался.

— А что, — сказал он через секунду. — Вещь полезная. Представляешь? Утром ловим, днём тренируемся, вечером кормим полпорта. Ночью обсуждаем тактику лова и схему 4−3–3.

Капитан расхохотался.

— Вот именно этого я и боялся услышать. Ты главное, пока не начинай флотилию собирать.

— Поздно, — лениво заметила подошедшая Маша, ещё сонная, но уже с выражением лица человека, который готов комментировать всё вокруг. — У него уже есть флотилия. Просто часть её притворяется военными кораблями.

Капитан деликатно кашлянул в кулак и с большим достоинством посмотрел в море.

— Совпадения, — сказал он. — Исключительно совпадения. Море большое. Корабли разные.

— Конечно, — кивнул Дан. — И все почему-то одинаково вежливые.

— Вот видишь, — отозвался капитан. — Значит, хорошее воспитание.

Постепенно начали подтягиваться остальные. Оля — спокойная, собранная даже утром. Лена — с тем самым ясным, внимательным взглядом, который у неё был и спросонья, и в разговоре, и в минуты, когда она что-то наблюдала и делала выводы. Наташа — уже с готовой шуткой. Несса — аккуратная, чуть ещё растрёпанная после сна, но именно этим и трогательная. Моторист, увидев такой сбор, важно заявил:

— Всё. Теперь рыба обречена.

— Не переоценивай нас, — сказал Дан. — Рыба тоже не вчера родилась.

— А я и не про вас, — ответил моторист, кивая на снасти. — Я про то, сколько вы уже наловили за эти дни. У них там, наверное, собрание идёт. Тема: «Куда делись родственники и кто такой Дан».

— Прекрасно, — сказала Наташа. — Значит, у нас уже подводная слава.

— Это опаснее сухопутной, — заметил капитан. — Там молчат, но запоминают.

Рыбалка началась бодро и с правильного настроения — не нервно, не суетливо, а с приятной сосредоточенностью. Когда море спокойное, руки сами начинают работать аккуратнее. Леска ложится мягко. Взгляд привыкает к бликам. И появляется то состояние, в котором человек одновременно отдыхает и предельно внимателен.

Море в этой части оказалось щедрым. Не всегда щедрость моря означает количество — иногда это просто ощущение, что оно сегодня расположено делиться. Но здесь было и количество. Попадалась дорада — плотная, серебристая, упругая, очень правильная рыба, одинаково хорошая и на жарку, и на уху, если голова и хребет пойдут на навар. Потом взяли пару сибасов. Кто-то вытянул ставриду. Моторист с таким торжеством показал небольшого, но очень боевого тунца, будто только что лично выиграл морской кубок.

— Всё, — заявил Дан. — Теперь ты главный человек дня.

— Я и так тут не последний, — с показной скромностью ответил моторист, но расплылся от уха до уха.

— Ничего, — добавила Маша. — Побудь героем. Это полезно для здоровья.

Девушки тоже ловили уже совсем не как новички. В первые дни это выглядело как милое приключение: кто-то путал движения, кто-то слишком резко тянул, кто-то боялся рывка. Теперь появилась сноровка. Оля действовала спокойно, без лишних слов, будто у неё с морем существовал отдельный разговор, без свидетелей. Лена ловила сосредоточенно, с почти спортивной собранностью. Наташа не могла обойтись без комментариев и сопровождала почти каждый процесс репликами — и свои успехи, и промахи остальных, и промахи собственные тоже. Маша объявила дораде личную войну, как будто между ними существовал давний конфликт. Несса, как это с ней часто бывало, сочетала аккуратность с совершенно необъяснимой удачей.

— Есть! Есть! — в какой-то момент крикнула она, когда на леске заходило что-то упрямое и тяжёлое.

Дан подошёл и встал рядом, но вмешиваться не стал.

— Веди, — спокойно сказал он. — Не торопись. Дай ей устать. Не дёргай.

Несса закусила губу, сосредоточилась, кистью работала осторожно, упруго, и через несколько секунд на солнце блеснула хорошая дорада. Не гигант, но уже вполне уважаемый улов.

— Ну всё, — торжественно сказал Дан. — У нас опять чемпион.

— Я просто талантлива, — с очень серьёзным видом ответила она.

— Это ужасно, — подтвердил он. — И утомляет окружающих.

Она посмотрела на него, пытаясь сохранить невозмутимость, но всё равно улыбнулась.

Смех, солнце, солёные брызги, подрагивающие лески, короткие возгласы, когда рыба начинала брать увереннее, — утро было таким правильным, что даже говорить о нём хотелось не громко. Просто находиться внутри него. Иногда счастье не требует формулировок. Оно просто складывается из очень конкретных вещей: хорошего неба, верных людей рядом, работы рук, запаха моря и ощущения, что спешить никуда не надо, хотя путь при этом продолжается.

В какой-то момент капитан, наблюдая за общим азартом, сказал:

— Если бы мне кто год назад сказал, что на моей яхте будет рыбачить футбольная делегация с такой дисциплиной, я бы не поверил.

— А сейчас? — спросил Дан.

— А сейчас я понимаю, что с тобой лучше вообще не говорить «никогда», — ответил капитан. — Опасное слово.

— Правильно, — кивнула Наташа. — Сегодня «никогда», завтра — Дан уже жарит тунца, обучает всех выходу из-под прессинга и обсуждает покупку собственного сейнера.

— Почему «обсуждает»? — невозмутимо сказал Дан. — Я уже мысленно согласовал проект.

— С кем? — фыркнула Маша.

— С собой. Это самый трудный этап.

К полудню улова набралось столько, что стало ясно: хватит и на сковородку, и на уху, и на вечер ещё останется. А если продолжать, придётся уже открывать филиал рыбного рынка прямо на палубе.

— Всё, — первым сказал Дан то, что уже назревало. — Хватит истреблять местную фауну. Теперь надо купаться. Иначе мы окончательно превратимся в промысловую артель.

Это предложение никто всерьёз обсуждать не стал. Оно было принято единогласно и даже с некоторым облегчением. Яхту слегка притормозили. Она легла спокойнее. Качка стала мягче. Вода вокруг была прозрачной до такой степени, что в неё хотелось смотреть и одновременно немедленно в неё прыгнуть — проверить, действительно ли она такая нереальная, как кажется сверху.

— Прямо отсюда? — спросила Оля, уже улыбаясь, потому что ответ был очевиден.

— А разве бывают неправильные варианты? — сказал Дан, стягивая футболку.

И прыгнул первым.

Вода приняла его мгновенно. Тело вздрогнуло от приятной прохлады, потом сразу вошло в движение. За ним посыпались остальные. Кто с борта, кто с кормовой площадки. Кто красиво, кто совсем нет, но зато с искренним визгом. Море обняло всех одинаково честно.

Они плавали вокруг яхты, ныряли, переговаривались, поддевали друг друга, устраивали мелкие брызгательные нападения. Маша, естественно, пыталась обрызгать всех сразу и ещё искренне возмущалась, если ей отвечали тем же. Наташа делала внезапные заходы со спины, изображая морское чудовище, причём каждый раз требовала признать, что сегодня особенно убедительна. Лена двигалась в воде так свободно и технично, что Дан, проплывая мимо, покачал головой:

— Люди просто купаются, а ты даже морю показываешь технику.

— Не завидуй, — мгновенно ответила она.

— Я не завидую. Я любуюсь.

— Очень опасная формулировка, — заметила Наташа.

— А у нас тут всё опасное, — сказал Дан. — Глубина, красота, характеры.

Оля уплыла чуть дальше и легла на спину, глядя в небо. В такие моменты она казалась особенно спокойной — не отстранённой, нет, а именно цельной. Как человек, который умеет полностью быть в моменте. Несса подплыла к Дану, обняла его за шею, легко коснулась губами его виска.

— С тобой действительно не соскучишься, — тихо сказала она.

— Это я ещё скромный, — ответил он.

— Вот это меня и пугает.

Он засмеялся и нырнул, утянув её за собой в синюю прозрачность, где на несколько секунд не осталось ни слов, ни шуток, ни планов — только свет, вода, движение и очень простое ощущение жизни в самом прямом её виде.

Когда все наконец выбрались обратно, мокрые, разгорячённые, с солёной кожей и счастливо спутанными волосами, на палубе сразу снова включилась бытовая жизнь. И именно это в таких днях было прекрасно: не надо было выбирать между романтикой и делом, между отдыхом и реальностью. Всё существовало вместе. Искупались — теперь готовим. Смеялись — теперь чистим рыбу. Обнялись — теперь подаём нож, соль и доску.

Улов разложили на столе. Дорады сразу определили на жарку. Сибасов решили пустить в уху вместе с частью мелкой рыбы — для навара. Тунец действительно требовал отдельного уважения, и Дан сказал, что его лучше приготовить позже, отдельно и без спешки.

— А то испортим, — пояснил он. — Тунец не любит, когда к нему относятся как попало.

— Ты сейчас про рыбу или про себя? — спросила Маша.

— Я сегодня удивительно скромен, — ответил Дан. — Так что пока про рыбу.

— С тобой точно голодными не останешься, — сказала Наташа, вытирая волосы полотенцем.

— Это я ещё ленюсь, — невозмутимо отозвался он.

Кухня на яхте ожила сразу и вся целиком. Рыбу чистили, мыли, солили, резали. Девушки включились без суеты, уже понимая, кто что делает лучше. Оля занималась овощами и зеленью — быстро, аккуратно, без лишних движений. Лена помогала разделывать рыбу, и от её сосредоточенности у моториста однажды сорвалось:

— С вами страшно спорить. Вы и готовите, как будто задачу решаете.

— А разве это не задача? — спокойно спросила она.

— Всё, — сказал капитан. — Сдаюсь.

Наташа комментировала процесс так, будто вела кулинарный репортаж для особо нервных зрителей. Маша то помогала, то отвлекала всех разговором, но, что характерно, при этом успевала быть полезной. Несса аккуратно раскладывала уже подготовленные продукты и следила, чтобы ничего не терялось в яхтенной ограниченности пространства.

Дан стоял у плиты с тем выражением сосредоточенного веселья, которое у него бывало на кухне и на поле — когда дело понятное, любимое и требует точности. В уху пошли лук, картошка, перец, лавровый лист, зелень. Сначала навар, потом овощи, потом уже более деликатная часть. На сковороде шипели дорады. Кожа быстро брала золотистую корочку. Аромат поднимался такой, что даже капитан, человек суровый и морем давно не романтизирующий, признал:

— Вот теперь я понимаю, зачем люди вообще выходят в море.

— Не за романтикой? — спросила Оля.

— Романтика хороша, когда к ней рыба прилагается, — твёрдо ответил он.

— Запишем, — сказала Наташа. — Морская философия капитана.

— Поздно записывать, — махнул рукой капитан. — Это надо на борту золотыми буквами.

— На камбузе, — уточнил Дан.

— На холодильнике, — добавила Маша. — Там все важные мысли лучше держатся.

Обед получился таким, какие потом вспоминают не по рецептам, а по ощущениям. Уха — прозрачная, наваристая, с правильной морской сладостью и нужной перчинкой. Жареная дорада — плотная, нежная, с хрустящей корочкой. Хлеб, лимон, зелень, простые овощи, купленные ещё в Риме. Всё без усложнений, но именно поэтому абсолютно на месте.

Ели на верхней палубе, за длинным столом, под солнцем и ветром. Говорили вперемешку, тянулись друг к другу за хлебом, спорили, кто сегодня лучший рыбак, и каждый раз всё равно приходили к одному выводу: главный виновник всей этой истории Дан. Это он сначала подсадил всех на рыбалку, потом сделал из неё маленький культ, а теперь ещё и сам же всех кормит.

— Ты опасный человек, — сказала Лена. — Умеешь быть незаменимым в быту.

— И в футболе, — добавила Маша.

— И в прочих дисциплинах, — вполголоса вставила Наташа.

Девушки дружно засмеялись.

Дан только поднял бровь:

— Я смотрю, у нас сегодня заседание. Повестка серьёзная.

— Повестка простая, — сказала Оля, глядя на него мягко и спокойно. — Хорошо, что ты есть.

Это было сказано без пафоса, без игры, без намёка на красивость. Просто и очень точно. И потому на секунду все притихли. Даже ветер будто перестал шуршать так громко. Потому что да. Хорошо. Очень.

Дан на мгновение опустил взгляд, потом усмехнулся, чуть смягчая эту внезапную глубину:

— Ладно. Раз уж я есть, доедайте всё. Не люблю, когда мои достоинства пропадают зря.

— Вот за это мы тебя особенно ценим, — сказала Маша. — За умение после серьёзного опять стать невозможным.

— Баланс, — ответил он. — Важнейшая вещь.

После обеда море стало ленивее, а солнце — тяжелее. В такие часы даже разговоры звучат иначе: не короче, а мягче. Яхта шла ровно, уверенно, будто и сама вошла в послеобеденное спокойствие. Девушки разбрелись кто куда. Кто-то взял книгу, но через несколько страниц просто положил её на грудь и закрыл глаза. Кто-то устроился в тени и дремал. Кто-то лежал рядом с кем-то, слушая, как под корпусом урчит вода. Где-то в отдалении снова маячили знакомые силуэты тех самых морских «совпадений», но к ним уже все привыкли настолько, что они превратились в часть фона, вроде постоянного облака или далёкой чайки.

Даже Дан на некоторое время позволил себе ничего не делать. Вытянулся в тени, подложил руки под голову и смотрел в светлую ткань тента, сквозь которую пробивалось солнце. Полчаса такой неподвижности были для него почти подвигом. Но море умеет навязывать людям правильный ритм. Не ломая. Просто убеждая.

Минут через сорок он открыл глаза, сел, провёл рукой по лицу и посмотрел на палубу так, как смотрит человек, у которого в голове что-то щёлкнуло.

— Только не говори, — лениво сказала Маша, даже не поднимаясь, — что тебя опять тянет тренироваться.

— Не скажу, — ответил Дан. — Покажу.

Он взял мяч.

Для непосвящённого это, конечно, выглядело слегка безумно. На палубе не было футбольного поля. Не было даже подобия нормальной площадки. Пять метров свободного пространства, край совсем рядом, под ногами не трава и не земля, а деревянное покрытие на воде. Любой другой человек посмотрел бы на это и решил: хорошая идея для падения за борт. Но Дана такие условия не останавливали. Иногда, наоборот, именно они его и подстёгивали. Ему нравилось ставить себя туда, где техника должна быть не просто хорошей, а абсолютной. Где ошибка стоит не свистка тренера, а прыжка в море за мячом.

Он опустил мяч, качнул его стопой, поймал ритм, потом резко подхватил и рванул. Пять метров — смешная дистанция для обычного человека и очень серьёзная задача для того, кто тренирует первый взрыв, короткий рывок, мгновенную остановку, разворот и повторное ускорение. Мяч почти прилип к ноге. Корпус чуть вперёд. Два частых шага, третий длиннее. И в последний момент — резкая остановка в считанных сантиметрах от края. Без паники. Без взмаха руками. Без потери равновесия. Разворот — и обратно.

Раз за разом.

Скорость. Скорость. Контроль.

Мяч не убегал. Нога не ошибалась. Тело слушалось так, будто между мыслью и движением не было вообще никакой задержки. Иногда он менял касание. Иногда ускорялся с другой ноги. Иногда нарочно делал мяч чуть неудобнее, чтобы тут же исправить. В этом и была настоящая работа высокого класса: не повторять удобное, а делать сложное удобным.

Девушки постепенно собрались смотреть. Сначала просто из любопытства. Потом — уже молча, внимательно. Потому что в какой-то момент перестаёшь видеть «человека с мячом» и начинаешь видеть ремесло, доведённое до почти пугающей чистоты.

— Это ненормально, — тихо сказала Несса.

— Это работа, — так же тихо ответила Оля. — Просто очень большая.

Дан снова взорвался с места, как будто пытался втиснуть в этот крошечный отрезок целый фланговый проход. Стоп. Разворот. Смена темпа. Ещё рывок. Мяч жил у него под ногой как что-то приручённое.

Лена покачала головой:

— Вот поэтому он и лучший.

Они смотрели на него и думали каждая о своём, но в одном сходились все. За лёгкостью, шутками, харизмой, победами, дерзостью — вот это. Годы. Тысячи повторений. Одержимость точностью. Способность не сказать себе «хватит», когда уже и так получается лучше большинства, а продолжать дожимать движение до совершенства. Не просто талант. Талант, ежедневно превращаемый в оружие.

И ещё каждая думала о другом. О том, как странно и сильно он вошёл в их жизнь. Не как случайность, не как красивый летний эпизод, не как роман, который потом вспоминают с улыбкой и лёгким недоумением. Нет. Как центральная фигура мира, в котором вдруг многое стало яснее, полнее, живее. У кого-то был опыт до него. У кого-то почти не было. У кого-то были глупости, ошибки, пустые попытки, чьи-то не те руки, не те слова, не та близость. Но теперь у всех был он.

И они знали, что для него они тоже не просто «рядом». Не фон. Не украшение удачного лета. Не временная ласка в пути. Единственные — каждая по-своему и все вместе. Это не означало, что жизнь навсегда замкнулась на их шестерых и больше никого не будет. Слишком уж необычной была сама природа его пути. Вокруг него чувствовалось движение судьбы — не пафосное, а настоящее, как ветер перед переменой погоды. Иногда у каждой из них возникало странное, трудно объяснимое ощущение: потом, когда-нибудь, придёт ещё одна. Не сейчас. Не скоро. Но придёт.

И почему-то в этих неоформленных предчувствиях почти всегда мелькал рыжий свет.

Судьба с рыжими вообще шутить не любит.

Никто вслух об этом не говорил. Не потому что боялись. Просто чувствовали: рано. Некоторые вещи лучше не трогать словами, пока они ещё только тенью ходят по краю будущего.

А Дан всё работал. Короткий рывок. Стоп. Разворот. Ещё рывок. Ещё. На висках уже выступил пот. Дыхание стало глубже. Но движения не теряли чистоты. Потом он убрал мяч, несколько секунд просто стоял, глядя в море, и улыбнулся — той самой мальчишеской, чистой улыбкой, от которой у всех пятерых каждый раз что-то мягко переворачивалось внутри.

— Ну что? — спросил он, оборачиваясь. — Похож на человека, который зря ест рыбу?

— Нет, — сказала Маша. — Похож на человека, который даже морю бы обыграл в стеночку.

— Если оно откроется, — совершенно серьёзно ответил Дан. — Почему бы и нет?

— Вот это и страшно, — пробормотала Наташа.

Ближе к вечеру свет начал меняться. Солнце стало не слабее, а глубже. Вода потемнела, приобрела густоту. Воздух сделался чуть суше, чуть прозрачнее, и первым это почувствовал капитан. У людей моря вообще особые отношения с переменами пространства. Они берег раньше угадывают не глазами, а всем существом.

— Глядите, — сказал он.

На горизонте появилась тёмная полоска. Сначала почти неуловимая, будто просто обман зрения. Потом она стала плотнее, увереннее, выше. Начала набирать форму. Корсика.

Остров наплывал медленно, но неотвратимо — как новая глава, которая уже существует где-то впереди и просто ждёт, когда до неё дойдут. Берег с каждой минутой становился яснее, рельефнее. В нём не было итальянской разговорчивости, той лёгкой игры, которую любят приморские города. Здесь чувствовалось что-то иное. Более собранное. Более каменное. Более внутренне твёрдое.

Все вышли на палубу, даже те, кто вроде бы за день уже назагорались, накупались, наработались и должны были лежать без сил.

— Вот и она, — тихо сказала Несса.

— Какая строгая, — заметила Оля.

— Да, — кивнул Дан. — Не кокетничает. Сразу видно — остров с характером.

— Тебе такие нравятся, — немедленно съехидничала Наташа.

— Я человек широкий, — ответил он. — Мне вообще многое нравится. Но характер — обязательно.

— Мы заметили, — фыркнула Маша.

Капитан стоял у штурвала и тоже смотрел вперёд уже не просто как на красивый пейзаж, а как на точку прибытия, набор решений, вход, глубины, ветер, манёвр.

— Подходить будем аккуратно, — сказал он. — Берег красивый, но с норовом.

— Под стать настроению, — заметила Лена.

— Хорошо сказано, — одобрил капитан.

Море перед Корсикой оставалось спокойным, но в самом воздухе уже жила перемена. Новый берег — это всегда новое настроение. Новые люди. Новый пляж. Новый разговор. Новый вечер. Новый кусок пути, который ещё ничего о тебе не знает, а ты ещё ничего не знаешь о нём. И именно поэтому встреча всегда чуть острее.

Дан стоял, опираясь руками о леер, и смотрел вперёд. Девушки были рядом — привычно, тепло, правильно. За спиной оставались пройденные мили, матчи, переговоры, рынки, смех, песни, завтрак в Риме, утренние блины, футбольная злость, итальянские разговоры, море, рыба, солнце — всё то лето, которое уже переставало быть просто чередой дней и становилось настоящей жизнью в развернутом, насыщенном виде.

— Ещё немного, — сказал капитан. — И будем подходить.

— Отлично, — ответил Дан.

Он не отрывал взгляда от острова. И внутри у него уже включалось знакомое чувство — ожидание следующего шага. Не тревога. Не суета. Именно ожидание. Хорошее, живое, собранное. Как перед матчем, в котором ещё не свистнули, но ты уже знаешь: выйдешь и сыграешь как надо.

Корсика становилась всё ближе.

Путь продолжался.

И это было прекрасно…

Так же, как эти слова, эта душа, рванувшая наружу для одной шатенки, гимнастки и просто красавицы…

* * *

А на город сел туман

Не видать ни зги

В этой жизни все обман

Как не посмотри

Ветер зноем душу сушит

Полирует стены

Кто-то где-то что-то пишет

О таких как мы

Кто-то что-то и кому-то

Cкажет невзначай

А в ответ она зачем-то

Наливает чай

Вот нальет и улыбнется

Взглянет ласково в глаза

Нега в сердце растворится

Можно, нужно иль нельзя?

Ароматами ванили

Мозг взорвется как всегда

Те глаза нас поманили

Как всегда……да как всегда

И испуганные руки

Убегают со стола

За улыбкой прячем взгляды

Но наверно все же да?

Убежать не убежали

И доверчиво легли

Исступленно повторяли

Как могли….да как могли

Вновь улыбка расцвела

А в глазах надежда

На губах услышишь да

Я люблю, конечно

Тут и легкий ветерок

Растворил туман

Улыбнулся Ангелок

Все……но это не обман.