С Корсикой прощались без лишней театральности.

Яхта снялась с рейда ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к западу и свет становился не белым, а медовым. Аяччо медленно отходил назад, домики теряли четкость, горы темнели, берег складывался в одну большую линию памяти, и Дан, стоя у борта, смотрел на остров с тем уважением, какое испытывают к хорошему сопернику: недолго были вместе, но запомнилось.

— Ну что, красавица, — тихо сказал он морю или острову, сам не особо разбирая, — спасибо. Было хорошо.

— Прощаешься? — спросила Несса, подходя рядом.

— Ага. С нормальными местами надо прощаться вежливо. Вдруг еще вернешься.

— Вернешься, — уверенно сказала она.

— Ты так говоришь, будто уже видела расписание моей жизни.

— Я просто очень хочу.

Он посмотрел на нее и легко ткнулся лбом в ее висок.

— Это серьезный аргумент.

Переход до Барселоны предстоял длинный, часов на двенадцать, ночной. Капитан с мотористом занимались своим, яхта ровно брала курс, море было благодушным, а на палубе постепенно начиналась та особая вечерняя жизнь в дороге, когда берег уже отпустил, новый еще не появился, и посередине остается только свое маленькое плавучее государство.

Вот тут Дан и начал.

Сначала вытащил на кухонную поверхность купленные пакеты.

Потом мясо.

Потом травы.

Потом нож.

И с таким видом, будто собирается не просто ужин готовить, а ставить серьезную операцию.

— Все, — сказала Оля, увидев это. — Началось.

— Тише, — ответил Дан. — Художник работает.

— Мясник, — поправила Наташа.

— Неправда. Мясник работает грубо. Я — вдохновенно.

Ягненок был хорош. Молодой, не слишком большой, мясо светлое, плотное, без лишнего жира. Дан осмотрел куски так, будто оценивает нового защитника перед матчем.

— Отличный материал, — пробормотал он. — Не подведи, друг.

— Ты с едой разговариваешь, — заметила Лена.

— Я со всеми важными вещами разговариваю.

— А с мячом?

— Иногда.

— И что он отвечает? — тут же влезла Маша.

— Что я гений.

— Скромно.

Он только хмыкнул и взялся за дело всерьез.

Сначала сделал маринад. Чеснок — много, но с умом. Розмарин, тимьян, соль, черный перец, немного местного вина, оливковое масло, чуть лимонного сока. Все это он рубил, мял, растирал, смешивал с таким сосредоточением, будто это не кухня яхты, а хотя бы приличный ресторан на берегу.

— Запоминайте, — сказал он. — Это наука.

— Это ты понтуешься, — возразила Наташа.

— Одно другому не мешает.

Пальцы его быстро работали, сильные, ловкие. Он делал надрезы, втирал травы в мясо, вдавливал чеснок, добавлял еще немного масла, потом отступал, прищуривался, и что-то корректировал.

— Ты уверен, что это корсиканский рецепт? — спросила Несса.

— Конечно нет, — честно ответил Дан. — Это рецепт по мотивам Корсики, с поправкой на мои таланты и ограниченную яхтенную инфраструктуру.

— Я так и знала, — вздохнула Оля. — Везде авторская версия.

— Я не могу иначе.

К мясу пошли овощи. Картофель, лук, баклажаны, помидоры. Все крупно, щедро, без мелочной ресторанной геометрии. Пусть запекается как положено, впитывает сок, дружит между собой.

— Ты, главное, скажи сразу, — заметила Лена, — нам помогать или просто восхищаться.

— И то и другое. Лена, режешь лук. Но не плачешь, у нас романтический переход. Оля, помидоры и зелень. Наташа, картошка. Маша… не воруй.

— Я не ворую, я пробую!

— Вот именно. Несса, подай мне вон ту миску и будь моральной поддержкой.

— Это я умею, — сказала она.

Кухня яхты сразу ожила, стала тесной, смешной, домашней. Кто-то передавал нож, кто-то убирал шкурки, кто-то спорил, сколько чеснока — это «много, но с умом», кто-то уже тянулся к винограду и получал по пальцам.

— Не ешь реквизит, — сказал Дан Маше.

— Художника каждый норовит обидеть, — трагически ответила она.

Он уложил мясо в большую форму, вокруг овощи, сверху еще травы, чуть вина, кусочки сливочного масла в нужные места.

— Вот так, — сказал он с видом полководца перед решающим маневром. — Теперь нам нужен жар и терпение.

— Жар обеспечим, — сказал моторист, заглянув и мгновенно оценив обстановку. — А терпение у вас вряд ли.

— Не мешай великому процессу, — отмахнулся Дан.

— Да я что. Я за результат.

Форму отправили в духовку. Пошел первый настоящий запах.

Не просто мяса.

Обещания.

Розмарин начал раскрываться, чеснок становился мягче, вино уходило в сок, овощи нагревались, и вся яхта постепенно наполнялась таким ароматом, что даже капитан Игорь Сергеевич, человек выдержанный, снова появился на пороге.

— Докладываю, — сказал он сухо. — Экипаж морально готов к дегустации.

— Экипажу будет выделена стратегическая порция, — великодушно ответил Дан.

— Тогда идите в Барселону как хотите, — сказал капитан. — Мы уже заинтересованы.

Ждать всегда трудно, когда пахнет так.

Чтобы не стоять столбом, они вышли на палубу. Позади оставалась Корсика, впереди лежала ночь и Испания, а внутри яхты медленно созревал ужин, который Дан задумал не просто как ужин. Ему хотелось, чтобы этот переход запомнился. Не как техническое перемещение из точки А в точку Б, а как еще один их вечер. Свой. Теплый. Настоящий.

И, судя по запаху, шансы были прекрасные.

* * *

Когда ягненка наконец достали, на палубе стало тихо.

Вот та самая настоящая тишина, когда люди еще ничего не сказали, но уже все поняли. Даже море как будто притихло из уважения.

Сверху — звезды. Не все сразу, но уже густо, уверенно, с тем морским размахом, когда небо кажется ниже и ближе. Вокруг — темная вода, мягко шуршащая у бортов. Вдалеке иногда мигали чужие огни, но они были где-то в своей жизни, а здесь, на яхте, получился маленький остров посреди ночи.

На столе лежал он.

Ягненок удался.

Корочка подрумянилась ровно так, как надо: не сухая, не пережженная, а тонкая, душистая, удерживающая внутри сок. Овощи осели, потемнели, пропитались мясом и травами. Запах был такой, что даже слова становились второстепенными.

— Дан, — сказала Оля очень серьезно. — Я тебе официально сообщаю: это преступление.

— Почему?

— Потому что нельзя так вкусно пахнуть в замкнутом пространстве.

— Можно, — сказал он. — Я проверил.

Капитан с мотористом получили свои порции и удалились с видом людей, которым временно стало хорошо жить на свете.

А шестеро остались за столом.

Дан разрезал мясо. Нож входил легко. Сок выступал сразу. Он раскладывал куски по тарелкам, добавлял овощи, чуть поливал сверху образовавшимся соусом и сам же ловил на себе пять взглядов.

— Что? — не выдержал он.

— Ничего, — сказала Лена. — Просто ты сейчас опасно хорош.

— Как повар? — уточнил он.

— Как мужчина, который умеет и забивать, и готовить.

— Погиб, — тихо пробормотал Дан. — Меня сейчас захвалят, и я стану невыносим.

— Поздно, — сказала Наташа.

Первый кусок всегда решающий.

Они попробовали — и все.

Разговор на несколько секунд прекратился совсем.

Мясо было мягким, но не рыхлым. Вкус — насыщенный, теплый, южный: чеснок не бил, а поддерживал; розмарин и тимьян не выпендривались, а вели линию; вино дало глубину; овощи стали отдельным счастьем, а не гарниром для приличия.

— Ну? — спросил Дан, хотя по лицам уже все понял.

Несса закрыла глаза на секунду и сказала по-французски что-то совсем короткое и очень довольное.

— Переводи, — потребовала Маша.

— Нет, — усмехнулась Несса.

— Почему?

— Это было личное признание таланта.

— О, — сказал Дан. — Я заинтригован.

— И правильно.

Оля ела медленно, с тем спокойным удовольствием, которое Дан особенно любил в ней. Лена все время возвращалась к овощам, будто не могла поверить, что картошка и баклажаны способны так себя вести. Наташа сперва пыталась сохранять иронию, но на третьем куске бросила это бесполезное занятие и просто наслаждалась. Маша вообще объявила, что ради такого ужина готова временно не спорить с Даней целых… секунд сорок.

— Это серьезная жертва, — сказал он.

— Цени.

Ночное море вокруг жило своей размеренной темной музыкой. Яхта шла ровно. Ветер был мягкий, теплый, небрежный. Кто-то налил по чуть-чуть вина, и оно тут подошло не как повод напиться, а как точка вкуса, продолжение ужина.

— Хорошо, — сказала вдруг Оля очень тихо.

И все поняли, что это не только про еду.

Хорошо было вообще.

Этот вечер.

Этот переход.

Эта странная молодая семья на яхте между Корсикой и Барселоной.

Этот восемьдесят восьмой год, который летел у Дана как матч на сумасшедшем темпе: трофеи, сборная, переезд, Европа, новые города, новые берега. И при этом — вот он сидит среди своих, в шортах, босиком, с тарелкой мяса, которое сам же и приготовил. Никакой позы. Никакого шума. Просто счастье в рабочем виде.

— О чем думаешь? — спросила Несса.

Он чуть усмехнулся.

— Что если так пойдет дальше, я стану очень жадным.

— В смысле? — спросила Лена.

— В смысле, не захочу ничего терять. Вообще ничего. Ни вас. Ни футбол. Ни вот такие вечера.

Маша посмотрела на него без обычной своей шуточной защиты и сказала неожиданно мягко:

— Так и не теряй.

— Постараюсь.

— Нет, — поправила Наташа. — Ты не постараешься. Ты упрешься и сделаешь.

Он перевел взгляд с одной на другую.

И улыбнулся.

— Видите? Вот за это я вас и люблю. Вы мне даже ныть красиво не даете.

— Ты и сам не умеешь, — сказала Оля.

— Тоже верно.

Потом пошли уже обычные разговоры. О Барселоне. О том, как их встретит Испания. О том, что Дан влезет в любой двор и найдет там мяч. О том, как Маша обязательно устроит концерт даже на палубе, если ей дать гитару и публику. О том, что Несса странно хорошеет, когда рядом французский берег, а Дан на это сделал вид, что ревнует к целой стране.

— Поздно, — сказала она, смеясь. — Я уже выбрала.

— Вот и правильно. Франция большая, а я один.

— Это, между прочим, твой самый слабый аргумент за неделю, — заметила Лена.

Ужин тянулся неторопливо. Не как банкет, а как хорошая дорога — с остановками, взглядами, касаниями, смехом, когда не надо торопиться к финалу. Финал и так был рядом: звезды, море, тепло, близость.

Такие вечера не требуют украшений.

Они сами украшение.

* * *

Идея купаться ночью пришла, как и все лучшие безумства, не сразу и не по уставу.

Сначала просто сидели после ужина, лениво разговаривая. Потом кто-то снял обувь окончательно, кто-то вытянул ноги на скамью, Маша тихо напевала себе под нос, Несса устроилась у Дана под боком, а Наташа смотрела на воду с таким видом, будто уже что-то придумала.

— Даже не начинай, — сказал Дан, заметив этот взгляд.

— А я еще ничего не сказала.

— Вот именно.

— А если я предложу очень хорошую идею?

— Тогда станет опасно.

Наташа улыбнулась, кивнула на черную, серебрящуюся лунными бликами воду и сказала:

— Купаться.

Повисла секунда тишины.

Потом Лена первая рассмеялась:

— Конечно. Ночью. Посреди моря. Идеально.

— А что? — тут же оживилась Маша. — Я за.

— Я тоже, — сказала Несса так спокойно, будто речь шла просто о чае.

Оля посмотрела на них, потом на воду, потом на Дана.

— Только не говори, что ты против.

Он изобразил глубокую внутреннюю борьбу.

— Я, как ответственный мужчина, должен сказать, что это безобразие.

— А как неответственный? — спросила Маша.

— А как неответственный — я уже мысленно в воде.

Капитан, услышав краем уха их заговор, вышел из рубки и посмотрел тем самым взглядом человека, который многое видел и уже ничему не удивляется, но иногда предпочел бы удивиться.

— Только у трапа, — сказал он. — Далеко не расплываться. Очередность, без геройства. И я вас знаю: если кто-то из вас решит устроить олимпиаду, я лично вытащу за ухо.

— Даже меня? — спросил Дан.

— Особенно вас.

— Суровый вы человек.

— Работа такая.

Собрались быстро. Полотенца, легкий смех, босые ноги по палубе, прохладный воздух на коже. Ночь была теплая, но после дневного солнца все равно чувствовалась иначе — мягче, тоньше, интимнее. Яхта светилась огнями, вода рядом казалась черной, но стоило взглянуть внимательнее — и в ней проступали длинные дрожащие дорожки света.

Дан спустился первым.

Вода обняла сразу — прохладнее, чем днем, но не холодная. Живая. Умная. Ночная вода вообще особенная. В ней меньше поверхности и больше тайны. Он отплыл на пару метров, перевернулся на спину и уставился в небо.

— Ну? — крикнул он. — Кто смелый?

Смелых было, как выяснилось, слишком много.

Первая в воду нырнула Маша, фыркая и смеясь. За ней — Наташа, потом Лена, потом Оля, и последней, аккуратно, но без лишней робости, спустилась Несса.

И все. Ночь окончательно стала их.

Яхта стояла неподалеку, белая, освещенная, почти нереальная на темной воде. От нее падали полосы света, и в этих полосах кожа блестела, волосы темнели или серебрились, движение казалось медленнее и красивее, чем днем.

— Только не брызгайся! — предупредила Оля.

— Поздно, — сказал Дан и тут же окатил всех ближайших.

В ответ началась маленькая война.

Море плескалось, девчонки визжали, смеялись, пытались утопить его коллективно, а он, конечно, пользовался длиной рук, силой и природной наглостью. То поднырнет и вынырнет у кого-то за спиной, то подхватит под локти, то резко оттолкнется и уйдет в сторону, пока в него летят брызги.

— Предатель! — крикнула Маша.

— Я? Это вы пятеро на одного!

— Так честнее! — отрезала Наташа.

— Очень спорно!

Потом возня постепенно стихла. Как и бывает. Сначала смех, крики, игра, а затем вдруг все само собой замедляется, и ты уже просто плаваешь рядом с теми, кого любишь, под звездами, посреди моря, и понимаешь, что никакой музыки не надо.

Дан оказался рядом с Олей. Она держалась на воде легко, уверенно, волосы рассыпались по плечам, с тихой улыбкой.

— Хорошо? — спросил он.

— Очень.

Он коснулся ее руки под водой. Просто так. Без слов.

Чуть дальше Лена плавала почти как на тренировке — красиво, вытянуто, экономно, а Маша рядом с ней все время пыталась устроить импровизацию и тут же сама захлебывалась смехом. Наташа кружила поблизости, как темная юркая рыбка, и временами только глаза блестели. Несса подплыла к Дану ближе, положила ладони ему на плечи, и на секунду мир сузился до ее лица, капель воды на ресницах и тихого дыхания.

— Это я запомню, — сказала она.

— Я тоже.

— Надолго.

— Навсегда, если не вредничать.

Она улыбнулась и коснулась губами его щеки. Ночной поцелуй в море — штука вообще нечестная. После такого человеку трудно сохранять серьезность по отношению к мирозданию.

Они еще плавали, переговаривались, лежали на спине, глядя в небо. Яхта тихо покачивалась рядом, капитан сторожил их с видом строгого морского ангела-хранителя, и даже моторист, кажется, специально лишний раз не шумел.

Дан чувствовал воду кожей, соль на губах, рядом — своих девчонок, над собой — южное небо, и внутри поднималась та редкая спокойная радость, которая не нуждается в доказательствах. Не восторг. Не эйфория. А именно радость. Глубокая, ясная. Такая, которую сильный человек любит даже больше, потому что она держится дольше.

Когда выбрались обратно, все были немного зябкие, сияющие, раскрасневшиеся и невероятно живые.

Полотенца, смех, мокрые волосы, шлепки босыми ногами по палубе.

— Ну что, ответственный мужчина? — спросила Наташа.

— Осуждаю, — сказал Дан. — Но повторил бы.

— Это и называется зрелая позиция, — заявила Маша.

Ночь шла своим ходом, а Барселона становилась все ближе.

* * *

Утро пришло тихо.

Без шума, без суеты, как умеет только море на длинном переходе. Сначала небо посерело, потом в нем проступила розоватая кромка, потом вода из черной стала синей, потом серебряной, и яхта уже не плыла в ночи, а шла по новому дню.

Дан проснулся первым.

Редкость. Почти событие.

Он полежал секунду, прислушиваясь. Тишина, мерный гул, легкое покачивание. Рядом еще спали, и лица у девчонок были такие мирные, что ему на минуту даже не захотелось никого будить этим прекрасным фактом — мир все-таки не безнадежен, раз можно вот так проснуться среди своих посреди моря.

Он тихо выбрался, натянул шорты, футболку и вышел на палубу.

Утренний воздух был свежий, но уже обещал тепло. Капитан кивнул ему из рубки, моторист сонно махнул рукой, а Дан вдруг понял, что хочет простейшей мужской вещи.

Рыбалки.

— Есть снасть? — спросил он.

Моторист, еще не до конца проснувшийся, посмотрел на него с уважением.

— Есть. А вы умеете?

Дан скосил глаз.

— Молодой человек, я умею многое, о чем приличные люди даже не подозревают.

— Тогда держите.

Снасть была не из роскоши, но добротная. Дан устроился у борта на корме, закинул и замер.

Вот уж чего он не любил, так это бессмысленного сидения. Но рыбалка — не бессмысленное сидение. Если правильно настроиться, это вообще почти разговор с миром. Не словами. Ритмом. Наблюдением. Тишиной. Тут не надо ломиться. Надо чувствовать.

Утро было для этого идеальное.

Море ровное, ветер ласковый, солнце только-только поднималось. Яхта резала воду уверенно, а Дан сидел на корме и думал о всякой хорошей чепухе. О Барселоне. О том, как быстро несется лето. О том, что вчерашний ягненок удался даже лучше, чем он рассчитывал. О том, что ночное купание надо бы повторить когда-нибудь еще. О том, что если он и дальше будет жить в таком темпе, придется придумать, как вмещать в одно сердце сразу футбол, любовь, планы на страну, учебу на тренера и желание иногда просто посидеть с удочкой.

— Жадный ты, Даня, — сказал он самому себе тихо. — Но, может, так и надо.

Леска дрогнула.

Он сразу подобрался.

Еще.

Еще.

Есть.

Подсечка вышла быстрой, точной. На другом конце кто-то забился всерьез. Небольшая, но бодрая рыба заиграла на крючке, пошла в сторону, дернулась вниз.

— Ага, — сказал Дан уже азартно. — Ну давай, красавица. Не стесняйся.

Сзади послышался сонный голос Оли:

— Ты с кем там флиртуешь с утра?

Он обернулся через плечо и увидел ее — босую, с растрепанными волосами, в легком халате поверх ночной рубашки, щурящуюся на солнце.

— С рыбой. Но без шансов. Я занятой человек.

— Это я вижу.

Он вытащил добычу. Рыба серебром блеснула в воздухе, мотнула хвостом, но уже поздно.

— Ого! — сказала Оля, окончательно просыпаясь. — Ты и правда поймал.

— А ты сомневалась?

— Я надеялась на лучшее, но не настолько.

На шум начали подтягиваться остальные.

Сначала Лена, еще сонная, но уже аккуратная, как будто даже утро не имеет права застать ее врасплох. Потом Наташа, потягиваясь и зевая без стыда. За ней Маша — сразу с вопросами и попыткой украсть внимание у пойманной рыбы. Последней появилась Несса, тихая, светлая, с тем особенным утренним лицом, когда женщина еще не надела дневную улыбку, а потому особенно красива.

— Что тут у вас? — спросила Маша.

— Добытчик, — ответила Наташа.

— Настоящий, — кивнула Лена.

— Между прочим, — сказал Дан, — вы сейчас наблюдаете редкий комплекс талантов. Футболист, поэт, повар, рыбак…

— Хвастун, — добавила Оля.

— Это отдельная дисциплина.

Рыба была не гигантская, но вполне достойная завтрака. Потом к ней добавилась еще одна, поменьше, и уже всем стало ясно: утро удалось не только эстетически.

Девчонки расселись рядом. Кто на лавку, кто прямо на палубу, поджав ноги. Говорили тихо, утро само диктовало темп. Маша забрала у Натты виноград и тут же была поймана с поличным. Лена спрашивала, как правильно держать снасть. Оля просто смотрела на море и иногда на него. Несса села близко-близко, обхватила колени и слушала, как он вполголоса объясняет, что в рыбалке главное — не суетиться.

— То есть, — сказала Наташа, — не твой профиль.

— Ложь. Я очень умею не суетиться.

— Прямо сейчас вижу.

— Вот именно.

Солнце поднималось выше. На воде рождались блики, сначала редкие, потом целые россыпи. Воздух теплел. И было в этом утре столько мягкого света, что даже шутки звучали ласковее.

Дан вдруг понял, что именно такие куски жизни потом и держат человека. Не только победы, не только толпы, не только голы в финалах, хотя и это, конечно, тоже. А вот такие утра. Когда ты сидишь на корме яхты, рядом одна за другой выходят твои девчонки, сонные, родные, красивые, море дышит ровно, и день еще ничего не потребовал от тебя, а уже подарил.

Он поймал взгляд Оли.

Потом Нессы.

Потом Маша что-то сказала и сама засмеялась.

Наташа подтолкнула его плечом.

Лена аккуратно расправила волосы на ветру.

И Дан подумал, что, пожалуй, за такое можно рвать жилы дальше. Очень даже можно.

* * *

Рыбу почистили быстро, почти торжественно.

Капитан, убедившись, что добыча не символическая, а настоящая, даже одобрительно хмыкнул. Дан с Олей занялись самым делом, Лена помогала с чем могла, Наташа командовала без официальных полномочий, Маша мешала, но обаятельно, а Несса отвечала за кофе и общее ощущение цивилизации.

В итоге завтрак вышел простой и идеальный.

Свежая рыба, быстро обжаренная с солью, перцем и каплей лимона. Хлеб. Помидоры. Сыр. Фрукты. Кофе и чай. После ночного перехода, после утренней рыбалки, после всех вчерашних красот — именно то, что нужно.

— Вот это я понимаю, — сказал Дан, отламывая хлеб. — Еда, у которой есть биография.

— Еще вчера плавала, — заметила Маша.

— Это добавляет драматизма.

— И белка, — сказала Оля.

— Ты невозможна, — вздохнул он.

— Зато полезна.

Завтрак тянулся лениво. Уже не как на Корсике перед прогулкой, когда день только разгонялся, а как у людей, которые знают: скоро берег, скоро город, скоро новый кусок маршрута. Хотелось и не торопиться, и уже выглядывать вперед.

— Как думаешь, — спросила Лена, — Барселона тебя чем встретит? Футболом или едой?

— Сначала архитектурой, потом футболом, потом едой, потом опять футболом, — сказал Дан. — Это же Испания. Там порядок правильный.

— А мной? — с притворной ревностью спросила Несса.

— Ты вне конкуренции. Ты — внутренний европейский отдел.

— Хорошая должность, — улыбнулась она.

Час спустя он уже стоял на носу и смотрел вперед.

Сначала горизонт был просто горизонтом. Потом на нем начали проступать линии. Смутные, сероватые, неуверенные. Затем — четче. Город.

Барселона появлялась медленно, как и полагается большому месту. Не выскакивала, не кричала «смотрите на меня», а просто становилась видна. И от этого впечатляла еще сильнее.

Все постепенно собрались рядом.

Пятеро девчонок, ветер, свет, море, яхта и впереди — Каталония.

— Вон она, — тихо сказала Несса.

— Вон она, — повторил Дан.

Город был еще не близко, но уже узнавался. Большой. Средиземноморский. Сильный. Не курортный каприз, а серьезный узел жизни, культуры, торговли, футбола, характера. Такой город не гладят взглядом — к нему готовятся.

Дан смотрел и чувствовал знакомое внутреннее движение. То самое. Перед новым стадионом. Перед новым соперником. Перед новой страной, которая пока еще ничего ему не должна, но уже скоро узнает, кто приехал.

Не высокомерие.

Не поза.

Просто настрой.

— Ну здравствуй, — подумал он. — Давай знакомиться.

Рядом Оля положила руку ему на предплечье. Лена встала с другой стороны. Наташа щурилась на солнце и город. Маша уже комментировала что-то бодрое про то, что Дан обязательно найдет здесь мяч быстрее, чем гостиницу. Несса молчала и улыбалась.

Море за спиной оставалось морем.

Корсика уже ушла в память.

Впереди была Испания.

Барселона.

Новый берег, новый день, новая глава пути.

И Дан, стоя на носу своей яхты с теми, кого любил, смотрел на великий город и чувствовал простую, мощную вещь: все идет как надо.

Пусть трудно.

Пусть быстро.

Пусть слишком много всего сразу.

Зато живое.

Зато свое.

Зато вперед.

И вдруг зазвучало волшебство, посвящается Нессе

* * *

Милая, милая, милая

Жизнью, мне ты обещана

Солнышка лучик… любимая

Да ты мечта…ты извечная

Глазки, в них жизнь просыпается

Под водопадом волос

Взгляд и душа рассыпается

Сотнями сказочных роз

Розы ведь те не простые

В них вся душа нараспашку

Тут и улыбки счастливые

Счастья, так полною чашкою

Греет, да греет улыбка

Та, что коснулась тех губ

Нежна, дрожит как тростинка

Души, да души зовут

Жизни, здесь жизни сплелись

И ни почем расстояния

Мы ведь на свет тут явились

Сказки Любви проявления

Это улыбка ее

Нежность и страсть воду мутят

Вся эта жизнь, про нее

Эти глаза не осудят

В них ведь любовь поселилась

Раз и навеки наверно

И не уйти, раз осталась

Да это верно….да верно.