Утро на яхте в римском порту начиналось так, будто весь мир специально решил вести себя прилично. Море не бузило, солнце не жгло, а только намекало, что к полудню возьмётся за дело всерьёз, и даже чайки орали как-то без истерики, по-деловому. На верхней палубе уже пахло не морем, а домом. Потому что Дан опять встал раньше многих и опять добрался до кухни с выражением лица человека, который сейчас покажет цивилизованной Европе, что такое настоящий завтрак.

Он поставил на стол миску, открыл кефир, задумчиво глянул на него, как полководец на карту будущего сражения, и принялся за дело.

— Смотри внимательно, — сказал он Оле, хотя рядом уже стояли вообще все. — Это вам не просто блины. Это международная дипломатия в жидком виде.

— А кипяточек зачем? — спросила Лена, уже держа венчик.

— Для характера, — серьезно ответил Дан. — И для правильной жизни теста. Кефир, кипяток, яйца, сахар, соль, масло. Всё просто. Если руки из правильного места и настроение не кислое.

— А если кислое? — прищурилась Наташа.

— Тогда это уже не блины, а политическое заявление.

Девчонки засмеялись. Несса, как всегда, старалась все запомнить идеально, будто это был не завтрак, а экзамен в парижской кулинарной академии. Маша, наоборот, пробовала пальцем тесто, получала этим же пальцем по носу мукой и заявляла, что так и надо, потому что искусство без жертв не бывает.

Дан размешал тесто до гладкости, потом налил первую порцию на сковородку. И сразу стало ясно: человек не просто умеет жарить блины. Человек к этому подходит как к технике удара с лёта. Движение точное, кисть мягкая, глазомер идеальный. А когда первый блин подрумянился, Дан лёгким движением подбросил его вверх, перехватил на второй сковороде и невозмутимо кивнул:

— Вот. А вы говорите, футбол — узкая специальность.

— Ты циркач, — сказала Оля, целуя его в щеку.

— Не, — возразил Дан. — Я универсал. Просто очень дорогой.

— Сам себя не похвалишь… — начала Лена.

— … ходишь как непроданный, — закончил он и снова перекинул блин. — Поэтому я всё делаю вовремя.

На кухне началась приятная суматоха. Кто-то подавал яйца, кто-то открывал банки, кто-то резал семгу, кто-то путался под руками и целовался вместо работы. В какой-то момент Маша мазнула сметаной по плечу Наташе, Наташа ответила вареньем на запястье, а потом все дружно посмотрели на Дана, будто он как старший должен решить, это уже безобразие или еще счастье.

Он посмотрел на них, на миски, на стопку горячих блинов, на солнечные пятна на палубе и только фыркнул:

— Я смотрю, у нас не завтрак, а наступательная операция.

— У вас, — поправила Несса с лукавой серьезностью, глядя на богатый стол. — У вас всё есть. И сметана, и варенье, и брынза, и икра черная, и красная, и семга… Чего только нет на этой яхте.

Дан засмеялся:

— У нас. Всё у нас. И вообще, я запасливый. Мало ли куда судьба занесёт. Вдруг опять придется спасать цивилизацию на голодный желудок.

К столу подошли капитан Игорь Сергеевич и моторист, уже по запаху вычислившие, что происходит что-то важное.

— Ну всё, — сказал капитан, усаживаясь. — Опять вы нас развращаете.

— Поздно, — ответил Дан. — Вы уже с нами ходите, значит, судьба решена.

Горка блинов росла и исчезала одновременно. Их ели с брынзой, со сметаной, с икрой, с рыбой, с вареньем, просто так, внахлёст, впрок и с довольным молчанием, которое бывает только у очень своих людей. А потом, когда первая волна аппетита схлынула и на столе остались уже не продукты, а красивые последствия хорошей жизни, Несса, как и всегда, посмотрела на Дана тем самым взглядом, который означал: ну давай, теперь твоя очередь рассказывать.

— Ну что, — сказал Дан, откинувшись на спинку стула. — Раз уж мы в Риме, надо отдать городу должное. Потому что Рим — это вообще отдельное явление. Это не просто город. Это человек, который прожил три тысячи лет, все видел, всех пережил, временами сам себя доводил до безумия, но всё равно каждое утро умывается, надевает приличный камень и выходит к людям.

— Начинается лекция, — пробормотала Маша, устраиваясь поудобнее.

— Нет, — сказал Дан. — Это не лекция. Это дружеский инструктаж перед встречей с вечностью.

Он говорил легко, с улыбкой, но как всегда — так, что слушали все.

Он вспомнил и про легенду о Ромуле с Ремом, которых, если верить красивой версии, выкормила волчица. Сказал, что у города, которого в кормилицах волчица, характер другим быть и не мог — дерзкий, зубастый и с претензией на весь мир. Потом повел историю дальше: республика, сенат, легионы, дороги, право, порядок, борьба за власть, заговоры, победы, роскошь, разврат, гении и идиоты в одном флаконе.

— Римляне были очень талантливые люди, — заметил он. — Они умели строить дороги, по которым удобно идти побеждать соседей. Умели делать законы так, чтобы потом полмира на них училось. Умели устраивать зрелища, чтобы народ чувствовал, что империя не зря ест. И, конечно, умели так драться за власть, что любой современный кабинетный интриган рядом с ними — просто мальчик с тетрадкой.

Капитан хмыкнул в кружку.

— А потом, — продолжал Дан, — они стали такими большими, что начали падать под собственным весом. Такое тоже бывает. Империя распухает, внутри жадность, снаружи враги, сверху дурь, снизу усталость. И всё. Западная часть — до свидания. Восточная ещё держится, но это уже другая история.

— А дальше папы римские? — спросила Оля.

— А дальше Рим сделал то, что умеют только по-настоящему великие. Он сменил роль и не умер. Был столицей империи — стал столицей церкви. И опять толпы, паломники, деньги, политика, амбиции, художники, войны, дворцы, заговоры, святые и не очень святые люди. Потом Ренессанс, потом барокко, потом все опять друг с другом поссорились, помирились, передрались, пережили Наполеона, пережили объединение Италии, пережили двадцатый век… И сейчас Рим сидит, пьет свой утренний кофе и делает вид, что ему вообще неинтересно, кто тут временно великий.

— Наглый город, — сказала Наташа.

— Очень, — кивнул Дан. — Но по делу. Он имеет право. Тут камни старше многих государств. Тут можно завернуть за угол и упереться в историю так, как будто она вышла покурить. И при этом тут живут обычные люди, ругаются из-за парковки, спорят о футболе, сушат белье и едят так, будто Бог специально создал помидоры ради Италии.

— А футбол? — спросила Лена.

— А футбол тут как религия с мячом, — ответил Дан. — В Неаполе это страсть. В Риме — гордость и нервы. Тут можно проиграть выборы, можно поссориться с соседом, можно даже опоздать на венчание, но если твоя команда сыграла как тряпка, тебе это припомнят раньше всего.

— Тогда сегодня вам лучше не позориться, — спокойно сказала Маша.

— Нам? — Дан приподнял бровь. — Девочка, ты что-то знаешь о моих планах?

— Я знаю твое лицо, когда ты собираешься кого-то довести до спортивной тоски.

Он только усмехнулся. И все поняли: да, лицо именно такое.

После завтрака они вышли в город, и Рим сразу начал делать то, что умеет лучше всего: одновременно ошеломлять и расслаблять. Узкие улочки вдруг выпускали на широкие площади, древний камень соседствовал с шумом мотороллеров, где-то впереди звонили колокола, за спиной кто-то смеялся, над головой хлопало белье на веревке, а внизу, у тротуаров, шли люди, у которых был такой вид, будто жить в декорациях вечности — дело привычное.

Дан шёл рядом с девушками и смотрел по сторонам с тем спокойным интересом, который у него появлялся в больших городах. Он любил замечать не только парадное, но и живое. Лицо старика у табачной лавки. Мальчишек, гоняющих тряпичный мячик между двумя столбиками. Женщину в окне, которая спорила с кем-то так, словно защищала честь всей семьи, улицы и, возможно, римского права.

— Тут даже ругаются красиво, — сказала Несса.

— Тут всё красиво, — ответила Лена. — Даже трещины на стенах.

— Потому что они старше нашего института, — заметил Дан. — И, возможно, умнее.

Они заглядывали в лавки, задерживались у фонтанов, шли мимо кафе, где пахло кофе, выпечкой и той итальянской легкостью, которую нельзя повторить дома, даже если всё сделаешь правильно. Рим был шумный, но не суетный. В нем чувствовалась старая уверенность. Мол, да, все бегут, все важные, все чего-то хотят. А я тут стою две тысячи лет. Успокойтесь.

У Колизея Дан на несколько секунд замолчал. Не потому что ему нечего было сказать, а наоборот — слишком много.

— Вот ведь, — тихо проговорил он. — Люди во все века любили зрелища. Только раньше выпускали гладиаторов, а теперь — форвардов.

— И кто страшнее? — спросила Наташа.

— Если форвард злой и голодный, еще вопрос, — ответил он.

Девчонки засмеялись, и напряжение ушло. И всё же что-то в нём уже сместилось. Он по-прежнему шутил, шёл легко, отвечал на реплики, но внутри уже начал собираться к матчу. Это чувствовалось по тому, как он чаще прислушивался к себе, как чуть внимательнее смотрел на пространство, как экономил лишние движения. Не нервничал — нет. Просто входил в режим, в котором мир делился на до игры и после.

Когда они поехали к стадиону, Рим уже стал другим. Не туристическим, а футбольным. Встречные машины, шарфы, клубные цвета, разговоры на повышенных тонах, жестикуляция, горячее ожидание. И чем ближе был стадион, тем плотнее становился этот воздух. Неаполь жил футболом как морской шторм. Рим — как спор аристократов, который в любую минуту мог перейти в драку.

У стадиона их машину заметили быстро. Кто-то закричал имя Дана, потом еще кто-то, потом пошла волна. Русского джокера здесь уже знали. После чемпионата Европы его знали вообще везде, где был мяч, трава и хотя бы два человека, готовые спорить о футболе.

Игроки «Нефтяника» встретили его шумно, по-свойски. Обнялись, хлопнули по плечам, сразу начали говорить все одновременно. От команды веяло чем-то прежним, бакинским, своим. Даже в Риме, даже против «Ромы», даже после всех трансферных перемен.

— Ну что, артист, — первым сказал Кадыров. — Не сбежишь?

— Куда я от вас денусь, — ответил Дан. — Вы ж без меня опять начнете мяч жалеть.

— Смотри, — подал голос Лемиш. — Мы уже почти взрослые. Можем и сами издеваться над людьми.

— Почти — это ключевое слово, — невозмутимо сказал Дан.

Он быстро пробежал глазами состав, прикинул, как это будет выглядеть на поле. Основа у «Нефтяника» сегодня выходила такая: в воротах Жидков; в защите Вахабзаде, Рзаев, Рахимов, Федоровский; в полузащите Ширинбеков, Кадыров, Сулейманов, Гусейнов; впереди Ахмедов и Латин. Команда уже была другой. Панчик, Добровольский, Пономарёв, Джавадов — кто уехал, кто ушёл дальше по своей дороге. Сам Дан тоже был уже, по сути, в пути. Но «Нефтяник» оставался «Нефтяником»: быстрым, нервным для соперника, техничным, немного хулиганским по стилю и очень живым.

Тренер пожал ему руку крепко, без лишних слов.

— Первый тайм? — спросил он.

— Первый тайм, — кивнул Дан. — Дальше сами. Но я, если что, не обещаю играть вежливо.

— А я на это и не рассчитываю.

Перед выходом из подтрибунного помещения случилась еще одна короткая, но занятная встреча. Главный тренер «Ромы» Нильс Лидхольм подошёл спокойно, почти элегантно, как и подобало человеку, который видел в футболе не только борьбу, но и структуру. Рядом был и президент клуба Дино Виола — человек с тяжелым взглядом, в котором опыт, деньги и амбиции уживались вполне мирно.

Они обменялись приветствиями. Итальянцы были вежливы, но без холодности. Слишком хорошо понимали, кто перед ними.

— Мы рады видеть вас в Риме, — сказал Виола. — Даже если сегодня вы приехали не к нам.

— Рим трудно проехать мимо, — улыбнулся Дан.

Лидхольм смотрел внимательно, без суеты.

— Вы ещё очень молоды, — сказал он. — Но играете так, будто давно знаете, где заканчиваются иллюзии и начинается футбол.

— Полезное знание, — ответил Дан. — Помогает не путать одно с другим.

Виола чуть улыбнулся.

— Когда-нибудь вы могли бы пригодиться и «Роме».

Дан не стал ни ломать комедию, ни кокетничать.

— Пока нет, — сказал он спокойно. — Я еду дальше. Но мы посмотрим. Лет через пять-шесть — вполне возможно. Жизнь длинная, футбол тоже.

Лидхольм кивнул так, будто такой ответ его даже устроил. Честный, ровный, без дешёвой дипломатии.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда сегодня посмотрим на вас с другой стороны.

— Постарайтесь не слишком расстраиваться, — беззлобно ответил Дан.

Матч начался шумно и сразу без раскачки. «Рома» вышла в своей манере: организованно, плотно, с пониманием ролей, с хорошим движением и тем итальянским чувством дистанции, которое так бесит всех, кто любит легкую вольницу. В воротах — Франко Танкреди, спокойный и опытный. На фланге — Себастьяно Нела, цепкий, умный, неудобный. Бруно Конти справа — мастер пространства, не просто бегунок, а тонкий игрок. Впереди — Роберто Пруццо, который нюхом чувствовал гол, и Руди Фёллер, форвард с правильной злостью, вечно готовый вгрызться в эпизод.

С первых минут было ясно: легкой прогулки не будет. «Рома» пыталась забрать середину, отрезать Ширинбекова от первой передачи, закрыть Кадырову зону разворота и заставить «Нефтяник» играть туда, где итальянцы уже ждали. Но бакинцы были слишком живые для роли удобного соперника.

Дан сразу начал двигаться не по позиции, а по нервам защиты. То опускался глубже, помогая выходить из-под прессинга, то уходил вправо, растягивая линию, то внезапно врывался между защитником и опорником, куда обычно не успеваешь ни телом, ни мыслью. Его не интересовало формальное место на поле. Его интересовала точка, где сопернику станет плохо.

На восьмой минуте это впервые сработало по-настоящему. Ширинбеков выгрыз мяч в центре, коротко отдал Кадырову, тот в одно касание нашёл Дана между линиями. Дан принял спиной, будто вообще не видел, кто за ним, легонько убрал корпусом одного и тут же прокинул мяч влево на ход Гусейнову. Тот влетел в свободный коридор, прострелил низом, и Ахмедов, опередив защитника на полшага, ткнул в дальний угол. Танкреди коснулся, но не спас.

1:0.

Бакинская скамейка взорвалась так, будто это не товарищеский матч в Риме, а финал чего-то личного и кровного. Дан только поднял ладонь Ахмедову:

— Вот так. Не думать — бить.

— Я и не думал! — крикнул тот в ответ.

— Вот поэтому и забил!

«Рома» ответила правильно — не истерикой, а усилением давления. Конти начал чаще получать мяч справа и утягивать на себя сразу двоих. Нела добавил в подключениях. Пруццо стал цепляться за любые скидки, а Фёллер пошёл в полуфланги, чтобы выдергивать центральных. На двадцать первой минуте это принесло результат. Конти, поймав момент, сместился чуть внутрь и дал тонкий пас между защитниками. Фёллер рванул в разрез идеально, принял в ход и пробил под Жидковым.

1:1.

— Нормально, — спокойно бросил Дан, возвращаясь к центру. — Теперь проснулись. Значит, играем дальше.

Игра пошла волнами. «Рома» была чуть более системной. «Нефтяник» — более импульсивным и непредсказуемым. Итальянцы строили. Бакинцы вспыхивали. И вот на этом столкновении логики и вдохновения матч зажил по-настоящему.

На тридцать третьей минуте Дан устроил эпизод, после которого трибуны сначала ахнули, а потом, уже независимо от клубных симпатий, зааплодировали. Он получил мяч у боковой, почти без пространства. Нела прижал грамотно, второй страховал рядом, и вроде всё — или назад, или фол. Но Дан резко качнул корпусом внутрь, коснулся мячом наружу, развернулся на полступни, проскочил между ними так, будто туда кто-то заранее вырезал для него щель, ушёл к линии и навесил точно в район дальней штанги. Ширинбеков выпрыгнул, как башня с характером, и пробил головой. Танкреди вытащил невероятно.

— Вот это да, — выдохнула с трибун Маша, сидевшая рядом с остальными девушками и уже давно забывшая, что собиралась просто спокойно посмотреть матч.

— Он опять делает это, — почти шепотом сказала Несса. — Как будто всё заранее знает.

Но даже Дану было ясно: долго так играть нельзя. Силы надо беречь, а матч — еще разворачивать. Под конец тайма «Рома» снова придавила. Жидков вытащил сложный удар Пруццо, Федоровский снял опасный навес, Ширинбеков пару раз жестко, но чисто закрыл центр. И всё же перед самым перерывом бакинцы успели огрызнуться. Дан, сместившись глубже, подобрал мяч после отбора, посмотрел на бег Гусейнова и дал такую передачу между линий, что оставалось только не испортить. Гусейнов не испортил: подработал, вошел левее и пробил в дальний под штангу.

2:1.

Когда команды уходили на перерыв, стадион гудел уже не снисходительно, а заинтересованно. Третья команда Серии А внезапно обнаружила, что чемпион России и обладатель Кубка чемпионов — это не красивый заголовок для программки, а очень конкретная неприятность на поле.

В раздевалке Дан не делал из себя пророка. Воды глотнул, выдохнул, быстро проговорил главное.

— Они будут добавлять через фланги и вторым темпом из центра. Пруццо нельзя отпускать на полповорота. Конти при смещении встречать раньше. И не закапывайтесь в короткий пас у своей штрафной. Если можно сыграть проще — играйте проще.

Кадыров кивнул. Глаза горели.

— Сам-то уходишь? — спросил он.

— Ухожу, — спокойно сказал Дан. — Теперь ваша работа. И хорошая возможность показать, что «Нефтяник» — это не один человек.

— Это ты сейчас красиво нас поддел, — заметил Лемиш, уже готовившийся выйти.

— А как ещё с вами? Только через самолюбие.

Во втором тайме «Нефтяник» действительно перестроился. Вместо Рзаева вышел Асадов, вместо Гусейнова — Лемиш, и место Латина — Касумов то есть в привычной канве команды так могли говорить по старой памяти, но здесь фактически на поле выходил уже новый атакующий рисунок без Дана как стартовой оси. Игра сместилась. Кадыров и Лемиш начали жить чуть выше и свободнее, Касумов выдвинулся острым центром, а один из форвардов новой конфигурации стал играть как фантазиста — гуляя по всей линии атаки, ныряя под нападающего, уводя защитников во фланг, собирая вокруг себя внимание и освобождая пространство.

Роме стало очень тяжело.

Итальянцы, казалось бы, должны были воспользоваться уходом главной звезды. Но выяснилось, что бакинская команда уже научилась не разваливаться без личного солнца в центре. Наоборот — стала ещё злее. Асадов добавил резкости по краю, Лемиш взвинтил темп, Кадыров полез в промежутки между линиями с тем взрывным упрямством, которое у него было вместо второй кожи.

На пятьдесят седьмой минуте «Рома» все же сравняла. После навеса справа и суматохи на подборе Пруццо оказался первым там, где форвард его класса обязан быть первым. Разворот, удар, 2:2.

Стадион взревел. Итальянцы почувствовали кровь. Но «Нефтяник» не дрогнул. И это было самое важное. Команда не втянулась в чужой ритм, не начала отбиваться с паникой, а наоборот — словно разозлилась на сам факт, что её пытаются прижать.

Семь минут спустя последовал ответ. Сулейманов протащил мяч по флангу, обыграл одного, отдал в центр Кадырову. Тот, не останавливаясь, покатил на Лемиша, а Лемиш тончайшим движением пяткой вернул в коридор. Касумов утащил центрального, защита сжалась, и из второй волны влетел тот самый Кадыров — уже второй атакующий режиссёр схемы, человек свободной роли, — и пробил низом в угол.

3:2.

Вот теперь трибуны загудели по-другому. С уважением. С раздражением. С интересом. С тем самым чувством, когда хозяева не понимают, как эти приезжие вообще осмелились играть у них дома так нагло, так быстро, так свободно — и почему это у них ещё и получается.

Последние двадцать минут были настоящими. «Рома» шла вперед большими силами. Конти раз за разом нагружал правый край. Фёллер искал шанс в рывках за спину. Пруццо бился в штрафной как человек, который считает чужие ворота личной обязанностью. Но Жидков поймал кураж, Ширинбеков подчистил всё, что мог дотянуться, Федоровский пару раз выиграл воздух так, будто именно для этого и был сделан, а впереди «Нефтяник» ещё и огрызался так, что итальянцы не могли бросить назад всех.

Финальный свисток пришёл не просто как конец матча. Как подтверждение.

«Нефтяник» обыграл «Рому» в Риме — 3:2.

После игры в подтрибунном помещении было жарко, шумно и очень живо. Ребята из «Нефтяника» не орали как подростки, но по глазам было видно — эта победа им зашла глубоко. Особенно здесь, особенно против такого соперника.

Кадыров первым нашёл Дана:

— Ну? Видал? И без тебя можем.

— Можете, — кивнул Дан. — Но со мной красивее.

— Вот гад, — хмыкнул Лемиш.

К ним снова подошли Лидхольм и Дино Виола. На этот раз в их вежливости было больше содержания. Результат — вещь убедительная.

— Очень интересная команда, — сказал Лидхольм. — Быстрая. Смелая. Необычная.

— Они привыкли играть в футбол, а не только в схему, — ответил Дан.

Виола посмотрел на него чуть пристальнее.

— Моё предложение в силе. Не сейчас — значит, не сейчас. Но вы тот игрок, о котором клубы не забывают.

— Я ценю это, — спокойно сказал Дан. — Но пока нет. Я еду дальше. А позже… лет через пять-шесть посмотрим.

— Вы очень уверенно планируете жизнь, — заметил Виола.

— А зачем иначе? — пожал плечами Дан. — Если уже идти, то лучше в нужную сторону.

Потом была пресса. Итальянские журналисты облепили его быстро и с удовольствием. Вопросы были ожидаемые: куда он всё-таки поедет, правда ли варианты с Италией, Испанией, Англией, как он оценивает уровень Серии А, не станет ли Рим его следующим большим шагом.

Он отвечал ровно, с легкой улыбкой:

— Пока нет. Я еду дальше. Позже — возможно. Лет через пять-шесть жизнь снова сведет, кто знает.

Большинство ловили тон, записывали, переглядывались, строили заголовки в голове. Но один из местных журналистов решил, что самое время попробовать на прочность.

— Не слишком ли много вы себе позволяете? — спросил он с неприятной усмешкой. — Вам восемнадцать, а вы уже выбираете, отказываете, назначаете сроки. Кто вы такой, чтобы так говорить с великими клубами?

Вокруг сразу стало тише. Девушки, стоявшие чуть поодаль, тоже это почувствовали. Вопрос был не острый — он был хамоватый. С намерением. С расчётом.

Дан повернул голову очень спокойно. Даже слишком спокойно.

— Сколько надо, столько и позволяю, — сказал он. — Я никого не унижаю, никому не вру и никого не прошу ждать у двери. Отвечаю честно. Этого, по-моему, достаточно.

Журналист уже собирался что-то вставить, но Дан не дал.

— И ещё. Если моё имя или имена моих девушек начнут полоскать в грязи ради красивой строчки, я точно не приеду. Ни сюда, ни туда, где это устроят. И все узнают, кто тому виной. Так что лучше писать о футболе. Он у вас сегодня был хороший.

Пауза после этих слов получилась короткой, но очень показательной. Журналист сдулся прямо на глазах. Отвел взгляд, зашуршал блокнотом, сделал вид, что ему уже и неинтересно. Остальные всё поняли моментально. С этим парнем нельзя разговаривать сверху вниз, как с мальчиком на просмотре. Не тот случай. И не та цена.

Когда шум прессы остался позади, город снова принял их — уже в более широком составе. С ними пошли Касумов, Кадыров, Лемиш и Асадов. После матча все были голодные, весёлые и чуть взвинченные хорошей победой, а в таком состоянии мужчине нужен или сон, или еда. Выбрали еду.

Кафе нашлось недалеко от оживленной улицы, с тенью, виноградом над верандой и хозяином, который сначала просто принимал заказ, а потом понял, кто к нему зашёл, и стал улыбаться в два раза чаще. Римская кухня встретила их без лишней церемонии, но с полной уверенностью в себе. Артишоки по-римски, солёноватые, мягкие, с травами. Паста cacio e pepe — простая на словах и почти наглая по вкусу: сыр, перец, правильная текстура, и всё, больше ничего не надо. Saltimbocca — телятина с прошутто и шалфеем, тонко, ароматно, без тяжести. Для парней принесли ещё большие тарелки пасты all’amatriciana, потому что после матча полузащитнику объяснять про умеренность — занятие бессмысленное.

— Итальянцы, конечно, понимают, как кормить людей, — сказал Касумов, попробовав мясо и прикрыв глаза от удовольствия.

— Это потому что они не дураки, — ответил Дан. — Голодный человек хуже думает, а сытый — добрее. Иногда даже к защитникам.

— Не к тем, кто по ногам бьет, — буркнул Кадыров.

— К тем вообще только через воспитание, — согласился Дан.

Девчонки смеялись, пробовали друг у друга, спорили, что лучше — римская паста, неаполитанская пицца или всё сразу, а хозяин в какой-то момент уже сам принес ещё тарелку с нарезкой и сказал, что для победителей это от заведения. Дан поблагодарил без барства, легко, по-человечески, и это подкупало людей не меньше, чем его игра.

На вечер, разумеется, снова заказали пиццу на яхту. Уже как добрую традицию похода по Италии. Хозяин уверенно заявил, что всё доставят к нужному часу и что если уж русский джокер плывёт дальше, то Рим должен проводить его достойно.

После кафе ноги сами понесли всех на рынок. Сначала по нормальной схеме: фрукты, овощи, зелень, сыр, какие-то местные вкусности, о которых Дан всё время говорил «берём», потому что человек, живущий на яхте, быстро понимает, что хороший запас — это не жадность, а организованная радость.

Потом это, как обычно, свернуло в опасную сторону.

Они увидели вещевой рынок.

А там — обувь. Ручная работа.

Дан замер на секунду, оглядел развал с мокасинами, туфлями, сандалиями, кожей мягкой, как настроение после победы, и засмеялся:

— Вот ведь. Куртки, рубашки, шубы — всё уже накупили. А про обувь забыли. Это безобразие. Надо исправлять.

— Всё, — сразу сказала Наташа. — Пропали.

— Почему пропали? — возмутился Дан. — Я мужчина практичный. Сейчас быстро выберем — и дальше.

Через двадцать минут весь рынок знал, что здесь русский футболист покупает обувь своим Мечтам.

Потому что быстро, конечно, не получилось.

Мокасины Дану подбирали всем составом. Оля говорила, что нужны светлые. Лена — что лучше темнее и строже. Маша утверждала, что раз он всё равно хулиган, пусть берет что-то вызывающее. Несса пыталась найти идеальный баланс между элегантностью и мягкостью кожи. Наташа просто смотрела и периодически выносила короткий и убийственно точный вердикт.

— Эти хорошие, — сказала она про третью пару.

— Почему? — сразу спросил Дан.

— Потому что в них ты будешь выглядеть так, будто сейчас или гол забьёшь, или чьё-то сердце украдёшь.

— А в других что, не так?

— В других ты это сделаешь чуть менее художественно.

Ребята ржали уже без стеснения. Кадыров вообще сел на ящик и объявил, что впервые видит, как взрослого форварда так профессионально обувают.

Потом дошла очередь до девушек. И тут началось настоящее представление. Туфельки примерялись, сравнивались, менялись местами, обсуждались по цвету, каблуку, линии подъема, удобству и степени опасности для мужского самообладания. Продавцы оживились, соседние лавки оживились, случайные прохожие замедлили шаг. Потому что когда пять красивых девушек выходят по очереди на импровизированное дефиле, а рядом стоит высокий темноволосый парень с лицом довольного владельца маленькой счастливой империи — это уже почти театральная постановка.

— Эта пара твоя, — уверенно сказал Дан Нессe. — Сразу.

— Почему? — улыбнулась она.

— Потому что в них ты будешь делать вид, что очень скромная. И никого не обманешь.

— А мне? — Маша уже крутанулась в новых туфельках.

— Тебе эти, — ответил он. — Они такие же маленькие и опасные.

— Это комплимент?

— Это предупреждение окружающим.

Оля выбрала что-то элегантное и спокойное. Лена — тонкое и почти спортивно-легкое. Наташа остановилась на модели, в которой было и лукавство, и характер. В итоге купили всем. И Дану. И еще, кажется, чуть не половине рынка обеспечили хороший вечер.

Обратно шли нагруженные пакетами, смеющиеся, довольные, живые. Так и надо было после хорошей игры — не важничать, не выдумывать из себя бронзовых героев, а просто жить.

Потом компания распалась. Ребята из «Нефтяника» поехали на базу, а Дан с девушками отправился на пляж. Потому что Рим Римом, история историей, футбол футболом, а море, если оно рядом, требует уважения.

Пляж встретил их широкой полосой песка, теплым ветром и тем особым вечерним светом, когда вода кажется не синей, а живой. Дан сбросил рубашку, потянулся и на секунду просто застыл, глядя на горизонт. После матча тело еще помнило напряжение, но море умело снимать его лучше любого массажа.

— Кто последний в воду, тот моет посуду вечером, — сказал он.

— На яхте? — уточнила Лена.

— На яхте.

— Подлый человек, — сказала Маша и рванула первой.

Все бросились следом. Брызги, смех, короткие визги, соленая вода, солнечные блики на плечах — всё опять смешалось в то самое состояние, которое никак не назовешь правильно одним словом. Не отдых, не счастье, не любовь, не лето. А всё вместе.

Дан плавал легко, мощно, иногда нырял, потом выныривал рядом с кем-то из девушек, хватал за талию, целовал, отпускал, уходил дальше. Они дурачились, плескались, устраивали маленькие заплывы и спорили, кто кого обогнал. Оля спокойно выигрывала длинную дистанцию, Лена брала грацией, Маша — отчаянным напором, Наташа — хитростью, Несса — красивой техникой.

Потом они просто лежали на мелководье, слушали, как шуршит волна, и молчали. И в этом молчании было больше близости, чем во многих разговорах.

Солнце уходило медленно. Вечер уже собирался над Римом, но день еще не отпускал. Дан посмотрел на девушек, на море, на небо, на город за спиной и подумал, что путь у них получается правильный. Большой, шумный, местами безумный — но правильный.

А впереди была Корсика.