Утро в афинской марине началось так, как и должно начинаться правильное морское утро после хорошего перехода: с солнца, которое уже влезло на палубу без спроса, с блеска воды между бортами, с гулких голосов у причала, с запаха соли, горячего дерева, бензина и чего-то еще очень человеческого, очень домашнего — будущего завтрака.

Яхта стояла у пристани, будто и не шла всю ночь, будто всегда здесь и жила, среди белых катеров, рыбацких лодок и ленивых чаек, которые орали так, словно именно они открыли Грецию для человечества. Дан вылез наверх раньше почти всех, щурясь на солнце, потянулся, посмотрел на город, который поднимался вдали бело-желтыми уступами, и довольно хмыкнул.

Афины были не картинкой из учебника, не одним Акрополем, не одними колоннами. Они были живыми — с машинами, с криком, с мокрыми швартовыми, с туристами, с портовыми рабочими, с запахом кофе, с жарой, которая еще только собиралась дать всем прикурить. И в этом было что-то правильное. Великие города не обязаны стоять в позе. Они могут и шуметь.

— Подъем, Греция сама себя не съест, — объявил Дан в люк.

Снизу донеслось что-то неодобрительное, сонное, девичье, а потом хохот. Через пару минут на верхней палубе уже начали появляться его музы — кто с заколотыми волосами, кто с еще полусонными глазами, кто уже бодрая, как будто ночь и не нужна вовсе.

Оля первой оценила обстановку.

— Ты опять смотришь на горизонт так, будто собираешься его купить.

— Нет, — серьезно ответил Дан. — Сегодня я ограничусь Афинами и яичницей.

— О, — протянула Наташа. — Значит, нас снова ждет дискриминация по половому признаку?

— Никакой дискриминации, — тут же сказал он. — Просто точный спортивный расчет. Девчонкам по два яйца. Парням по три. Вы прекрасны и экономичны, мы прожорливы и обречены.

— Очень удобно ты устроился, — фыркнула Лена. — Научное обоснование жадности.

Но уже смеялась.

Бог в то утро и правда послал щедро. Стамбульские запасы еще не иссякли и выглядели так, что любой нормальный человек на месте экипажа давно бы признал эту яхту плавучим праздником. На столе появились сладкие турецкие помидоры, лепешки, брынза, колбаса, сливочное масло, коробки со сладостями, чай, кофе — и, конечно, яйца. Много яиц. Два с половиной десятка, если по-честному. На восемь человек.

Капитан Игорь Сергеевич, заглянув на камбуз, оценил арсенал и только покачал бритой головой.

— Латин, ты не футболист. Ты опасный человек. С таким запасом провизии можно поднять мятеж на флоте.

— Никакого мятежа, Игорь Сергеевич. Только яичница с томатным уклоном.

— Ну-ну. Смотри, чтобы потом Афины не записали в хроники: «утро после турецкого нашествия».

Дан уже стоял у плиты. Вернее, у двух плит и двух больших сковородок сразу, потому что на одной такую ораву не накормишь. Помидоры быстро ушли под нож — по штуке на человека, как и было объявлено с математической торжественностью. Масло зашипело на сковородках, палубу сразу залил тот уютный, почти семейный запах, от которого даже самый суровый моряк начинает думать о хорошем.

Девчонки, конечно, помогали. Но помогали они по-своему.

Минуту Лена резала зелень, Оля крошила брынзу, Маша ловко таскала тарелки, Несса искала ложки, Наташа изображала контроль качества. Потом почему-то все трое — Маша, Наташа и Несса — уже стояли в обнимку у борта, что-то друг другу шептали и смеялись, а Лена, вместо того чтобы следить за хлебом, смотрела на Дана так, словно он сейчас не яйца на сковородку выбивает, а как минимум финал Кубка чемпионов решает.

— Помощницы, — буркнул Дан без злости. — От вас пользы как от крайних защитников на дискотеке.

— Зато красиво, — отрезала Маша.

— Красиво, — согласился он. — Ладно, живите.

Помидоры обжарились, стали мягче, с золотистыми краями. Дан перевернул их, залил яйцами, быстро размешал, посолил, еще чуть подержал. На одной сковородке получилось сочнее, на другой — плотнее, и это тоже было удобно: у всех свои вкусы, а он уже неплохо знал, кто что любит. Это в футболе можно требовать универсализма. За столом лучше уважать специализацию.

Позвали капитана и моториста. Тот, молодой, старательно сдержанный парень, которого все уже давно принимали за своего, появился мгновенно, будто ждал за углом.

— На запах прибежал? — спросила Наташа.

— Не буду скрывать, — честно ответил он. — Я человек слабый.

Завтрак и правда полетел. Яичница с помидорами, лепешки, брынза, колбаса, свежие ломти томатов, сладости, чай, кофе — все это съедалось с тем особым удовольствием, какое бывает только в дороге, у воды, когда день еще даже не начался толком, а уже хорошо.

— Ай лязат, — сказал Дан, подцепляя лепешкой остатки соуса со сковородки.

— Ты уже и по-турецки гастрономию освоил? — усмехнулась Оля.

— Я международный человек. Особенно если речь о еде.

Но еда у него, как часто бывало, вдруг открыла и другую створку. Дан откинулся на спинку сиденья, посмотрел поверх мачт, в сторону города, и его снова понесло — не в пустую болтовню, а в тот бодрый рассказ, который он умел вести так, что даже капитан переставал жевать.

— Афины, — сказал он, — вообще, если подумать, город наглый. В хорошем смысле. Они так давно на свете, что имеют право. Тут люди еще тогда спорили о государстве, о свободе, о драме, о красоте и о том, как правильно жить, когда половина мира еще толком не решила, где ей огонь хранить. Полис, демократия, философы, театр, корабли, торговля, войны — все сразу, все в одну кучу. И ведь не просто красиво говорили. Они реально мир перекроили.

— А потом? — спросила Несса, подперев подбородок рукой.

— А потом, как обычно. Сначала слава, потом драки между своими, потом македонцы, потом римляне. Потом Византия. Потом турки. Греция вообще хороша тем, что ее все пытались съесть, а она все равно осталась собой. Менялись хозяева, империи, армии, флаги, а эти люди все равно остались греками. Упертые. Морские. Торговые. Любящие спорить, есть, петь и считать себя потомками правильных предков. В принципе, не худшая жизненная стратегия.

Капитан одобрительно хмыкнул.

— И как специалист по империям, что скажешь о современности?

— Скажу, что сейчас у них жарко, красиво, шумно, полно туристов, полно своей гордости и истории столько, что если ее правильно продавать, можно кормить страну веками. Что они, собственно, и делают.

— А про турок еще скажи, — ехидно вставила Наташа. — А то ты с ними уже подружился.

— С турками у греков все сложно и надолго, — с готовностью кивнул Дан. — Под турками Афины были долго, и такое не забывают. Но история вообще штука упрямая. Сегодня ты империя, завтра музей, послезавтра туристический маршрут. Поэтому лучше не зазнаваться.

— Это ты сейчас кому? — спросила Лена.

— Всем, — ответил он и улыбнулся. — Особенно тем, кто думает, что будет править вечно.

Завтрак закончился на этой ноте — с сытостью, смехом, ощущением доброго дня и близкого города. А потом они, конечно, пошли гулять.

Афины приняли их сразу — светом, белизной стен, узкими улицами, шумом моторов, запахом кофе и жареного мяса, тенью от редких деревьев, пылью старого камня и постоянным движением людей. Это был город, в котором старина не лежала под стеклом, а существовала рядом с киосками, скутерами, лавками и туристами в слишком ярких майках.

И по этим улицам шла великолепная шестерка.

Высокий, плечистый, уже знаменитый на пол-Европы футболист, которого в газетах именовали то русским Джокером, то чудом, то новой напастью для защитников, и рядом пять девушек, каждая по-своему красивая, каждая заметная, каждая со своей походкой, улыбкой и характером. Они не старались произвести впечатление. Тем хуже было для окружающих — впечатление производилось само.

Греки оглядывались. Туристы тоже. Кто-то узнавал Дана почти сразу, кто-то только думал: «где я его видел?», кто-то просто смотрел на компанию и улыбался.

— Если ты еще чуть-чуть выпрямишься, — заметила Маша, — тебя начнут путать с колонной.

— С какой? — спросил Дан.

— С центральной. Несущей.

— Очень точное описание мужчины, — кивнул он. — Беру.

Они прошли через оживленные кварталы, выбираясь то к площадям, то к улочкам с лавками, то к обзорным точкам, откуда открывался город — белый, ступенчатый, залитый солнцем. Акрополь маячил над всем этим не как музей, а как напоминание: да, здесь давно умеют строить на века.

— Представляешь, — тихо сказала Оля, — сколько тут всего было?

— Представляю, — ответил Дан. — И знаешь, что смешно? Все эти великие древние греки наверняка тоже хотели есть, ругались, опаздывали, влюблялись не в тех и спорили, кто кого дурнее обвел на рынке.

— Это очень приземляющий взгляд на историю.

— История вообще состоит из людей. Иначе это не история, а открытка.

Они болтали, смеялись, останавливались у витрин, пили воду на ходу, разглядывали дома, вывески, лица. Дан любил такие прогулки именно за это — за возможность почувствовать город не по официальным фасадам, а по дыханию. Афины дышали быстро. И живо. Даже старость здесь была темпераментной.

Уличный торговец сувенирами вдруг уставился на него, щелкнул пальцами и радостно воскликнул:

— Джокер! Футбол! Руссия!

— Она самая, — рассмеялся Дан.

Тот немедленно протянул ему какой-то браслет с синей бусиной от сглаза.

— Для удачи!

— У меня и так пять талисманов, — Дан кивнул на девчонок.

— Шесть, — поправила Наташа. — Не обесценивай себя.

Грек захохотал, явно ничего не поняв из слов, но смысл уловив по тону. Браслет все равно вручил. Дан расплатился, пожал руку. Люди вокруг это любили — когда звезда не корчит из себя недоступную мраморную голову.

На одном из подъемов им попался старик, сидевший у двери таверны и лениво смотревший на улицу. Он бросил взгляд на компанию, задержался на Дане и вдруг сказал по-французски с сильным акцентом:

— Футболист должен смотреть под ноги. Здесь камни старше тебя.

— А я уважаю старших, — мгновенно ответил Дан.

Старик довольно кивнул, будто принял экзамен.

К полудню жара уже взялась за город всерьез. Асфальт задышал, камень нагрелся, тени стали дороже золота. Они честно нагуляли аппетит и уже без всяких философских сомнений выбрали кафе.

Таверна оказалась как раз такой, какой и должна была быть: прохладной внутри, с клетчатыми скатертями, деревянными стульями, густым запахом мяса, трав, масла, сыра и чего-то морского. Хозяин встретил их так, будто давно ждал именно эту компанию и без нее день не складывался.

— Садимся, — скомандовал Дан. — И никаких подвигов на голодный желудок.

Подвиги временно отменили и занялись местной кухней.

На стол пошли салат с крупно нарезанными овощами и фетой, оливки, дзадзики, теплый хлеб, жареный сыр, сувлаки, мусака, рыба, лимоны, зелень. Девчонки сперва честно пытались заказывать «понемногу», но очень быстро стало понятно, что «понемногу» у них странно совпадает с хорошим пиром.

— Какой мудрый народ, — сказал Дан, попробовав мусаку. — Не спорю больше ни с их философами, ни с полководцами.

— Ты и так не спорил, — заметила Лена.

— Мысленно спорил. Теперь капитулировал.

Оля аккуратно пробовала рыбу и улыбалась. Наташа уверенно разобралась с сувлаки. Маша объявила жареный сыр политическим открытием. Несса с интересом сравнивала вкусы с французскими, а Лена, как всегда, ела не слишком много, но именно то, что ей нравилось, и с тем выражением лица, которое у нее появлялось только в трех случаях: после хорошей тренировки, после поцелуя и после очень удачной еды.

— Дан, — сказала она, — если ты не подпишешься ни с кем и просто откроешь ресторан, я не удивлюсь.

— Ресторан для футболистов? — оживился он. — «У Джокера». Завтрак чемпионов, обед победителей, ужин для тех, кто опять не забил пенальти.

— И отдельное меню для защитников, — добавила Наташа. — Пожестче.

Они смеялись, ели, отдыхали от солнца и совершенно не ждали подвоха. А подвох уже шел к ним — в виде двух греческих журналистов, которые вначале делали вид, что просто зашли выпить кофе, а потом, набравшись наглости, двинулись прямо к столу.

Один был постарше, с быстрыми глазами и усами, другой помоложе, с блокнотом, жадным интересом и видом человека, который чует сенсацию носом.

— Мистер Латин? — осторожно спросил старший по-английски.

— Зависит от цели визита, — ответил Дан, не поднимаясь.

— Мы из прессы. Простите за вторжение. Мы не ожидали встретить вас здесь.

— Я тоже не ожидал встретить здесь прессу. Но мир велик.

Хозяин кафе замер в паре шагов, явно гордый, что у него сейчас творится история.

— Можно несколько вопросов? Неформально. Буквально на минуту.

Дан взглянул на девчонок. Те уже улыбались. Значит, можно было и поиграть.

— Если неформально, то садитесь. Только без речей о судьбах футбола до десерта.

Журналисты сели на краешки стульев, будто опасались, что этот русский феномен сейчас исчезнет, если моргнуть.

— Вся Европа обсуждает, куда вы переходите, — начал молодой. — Вы уже решили?

— Конечно, — спокойно сказал Дан.

Оба подались вперед.

— И куда же?

Дан поднял руку и показал куда-то в сторону, где за домами и улицами, за портом и светом, лежало море.

— Туда.

Несколько секунд оба честно пытались осмыслить географию ответа. Потом старший не выдержал и рассмеялся.

— А точнее?

— Секрет.

— Но вас связывают с Римом, Барселоной, Марселем, Монако, Мюнхеном, Ливерпулем…

— Прекрасные города, — кивнул Дан. — И вообще хорошая компания. А теперь вопрос вам. Что у них общего между собой и с Баку? Ну кроме футбола.

Журналисты переглянулись.

— Порты? — неуверенно сказал молодой.

— Не везде, — покачал головой старший.

— Вода, — сказал Дан, улыбаясь. — Мне нужна вода. Море, океан, озеро — что-нибудь большое, живое и с горизонтом. Я люблю просыпаться и видеть воду. И потом, выходишь утром на палубу, а тут нимфы в купальниках. Разве человек в здравом уме откажется от такого образа жизни?

Он махнул в сторону девушек. Те, не сговариваясь, изобразили самое невинное выражение лиц на свете. Получилось убийственно.

Журналисты засмеялись, но в глазах уже горело то самое: заголовок найден.

— То есть клуб должен быть у воды?

— Я этого не говорил, — тут же ответил Дан. — Я лишь сказал, что человек должен жить красиво.

— А футбол?

— Футбол везде со мной. А вот хороший вид из окна — это уже роскошь.

— Значит, Мюнхен отпадает? — быстро спросил молодой.

— А там озеро есть? — невинно уточнил Дан.

Тот завис.

Старший покачал головой уже почти с уважением.

— Вы любите запутывать людей, мистер Латин.

— Нет. Я люблю, когда люди думают.

На этом импровизированное интервью и закончилось. Журналисты поблагодарили, едва не расцеловали хозяина кафе, снова извинились и действительно рванули к телефонам. В 1988 году сенсации еще не улетали мгновенно, но все равно летели быстро. Дан проводил их взглядом и спокойно доел кусок рыбы.

— Сейчас напишут: «Русский Джокер выбирает воду», — сказала Маша.

— И русалок, — добавила Наташа.

— Это справедливо, — ответил он. — Вы у меня очень водные.

После обеда они снова ушли гулять и незаметно втянулись в рыночную часть города — ту, где всегда шумнее, ярче, теснее и веселее. Там торговались, жестикулировали, спорили, улыбались, звали, заманивали, угощали, убеждали. И тут началось продолжение стамбульской истории.

Сначала кто-то узнал Дана. Потом еще кто-то. Потом, кажется, узнали уже все в радиусе двух рядов. А дальше всплыло главное: слух о том, что русский футболист с пятью красавицами скупал кожаные куртки в Стамбуле, уже явно успел переплыть Эгейское море раньше них.

И греки, как люди быстрые и торговые, мгновенно сделали выводы.

— Шубы! — возопил один торговец так, будто увидел родного сына. — Лучшие! Тончайшие! Для красавиц!

— В июле? — потрясенно спросила Оля.

— В Греции все есть! — торжественно ответил он.

Это был аргумент. По крайней мере, звучал он как аргумент.

Через пять минут они уже стояли внутри лавки, где на вешалках висели удивительно легкие, тонкие, дорогие на вид шубы и меховые изделия, которые вообще не ассоциировались с удушающей афинской жарой. Скорее с будущей зимой, с шикарными выходами, с Европой, с чем-то новым.

— Я ничего не понимаю, — пробормотала Лена, проводя рукой по меху. — Но это красиво.

— Это преступно красиво, — уточнила Маша.

И началось дефиле.

Для Оли выбрали светлую, почти серебристую шубку — изящную, с мягкой линией плеч, спокойную, благородную, без кричащего шика. Именно ее вещь: сдержанная красота, которая от этого только сильнее.

Лене приглянулась тонкая, чуть удлиненная модель теплого медового оттенка, приталенная, почти строгая, но с очень женственным силуэтом. В ней она выглядела так, будто собралась не просто идти по улице, а уверенно выигрывать у мира спор.

Наташа неожиданно выбрала более темную, с чуть восточным рисунком отделки по вороту — вещь лукавую, острую, будто с намеком на характер. И это тоже было в точку: на ней любая одежда начинала словно подмигивать.

Маша, конечно, ухватилась за рыжевато-золотистый вариант, дерзкий, короткий, живой, почти хулиганский. В ней она выглядела не просто красавицей, а стихийным бедствием в мехах.

Нессе подошла бело-кремовая вещь — мягкая, легкая, почти воздушная, как будто ее придумали специально под ее кожу, волосы, улыбку и французскую нежность.

Рынок в этот момент уже натурально поплыл. Мужчины переставали торговаться, женщины оглядывались, мальчишки замирали, какие-то туристы вообще остановились, не понимая, показ мод это или локальное чудо. Пять красавиц в тончайших шубах посреди афинской жары — событие, которое не каждый день видишь даже в очень торговом городе.

— Всё, — сказал Дан. — Теперь они это детям пересказывать будут.

— А тебе? — немедленно спросила Наташа. — Тоже шубу?

Все обернулись к нему разом. Торговцы — с надеждой. Девчонки — с азартом.

Дан посмотрел вокруг и понял, что надо брать не шубу. Надо брать ход эффектнее.

— Нет, — сказал он. — Мне дубленку. Тончайшую. И чтобы внутри волк.

— Волк? — переспросил торговец, заморгав.

— Мех волчий, — пояснил Дан. — Хочу выглядеть как приличный человек с опасными намерениями.

Это продавца почему-то восхитило. Дубленки нашлись. И началась уже вторая серия — примерка для него.

Оля выбрала вариант глубокого темно-коричневого цвета, строгий, дорогой на вид, без лишнего декора. «Чтобы на тебе сидело как на взрослом мужчине, а не на разбойнике», — объяснила она.

Лена предложила светлее, песочно-медовый оттенок, с очень точной посадкой по плечам и талии. «Ты высокий, тебе нужен силуэт, а не мешок», — сказала она деловым тоном.

Наташа тут же подтащила почти черную дубленку с резкими линиями воротника. «Вот это уже ты, когда кому-то собираешься объяснить, что он неправ».

Маша, разумеется, отыскала что-то слегка авантюрное — с косой застежкой, с характером, с почти кинематографическим налетом. «В таком можно и мяч забить, и революцию начать».

Несса выбрала самый элегантный вариант — графитовый, мягкий, с красивой фактурой, дорогой и спокойный. «В этом тебя будут бояться и приглашать одновременно», — улыбнулась она.

Дан честно примерил все. Девчонки устроили настоящее голосование. Спорили, отходили, смотрели сбоку, снова спорили, смеялись, подправляли ворот, трогали плечи. Торговцы смотрели на это как на театральную постановку высшего класса.

Победил вариант, который предложила Лена, но с некоторыми уступками Наташе по воротнику и Маше по общей дерзости образа. То есть получилась дубленка, в которой Дан и правда выглядел как молодой король улицы, моря и футбольного поля одновременно.

— Всё, — вынесла вердикт Оля. — Берем эту.

Греки пытались чуть ли не подарить. Мол, честь, реклама, русский Джокер, красивые девушки, великий день торговли. Но Дан только отмахнулся.

— Не надо подарков. Хорошие вещи должны быть оплачены. А хорошая память у вас и так останется.

И оплатил.

Обновки тут же отправили на яхту с мальчишкой-помощником, а они заодно закупили еще продуктов — масло, сыр, фрукты, арбузы, дыни, помидоры, мясо, зелень. Капитан потом только бровью дернет, увидев масштабы. Но это будет потом.

Сначала был футбол.

Кто-то из рыночных парней, видимо окончательно вдохновленный и стамбульскими слухами, и самим видом Дана, вдруг выкрикнул по-английски:

— Эй, Джокер! С турками играл? А с греками слабо?

— С греками? — Дан обернулся. — Да вы же дома. Вам и проигрывать неудобно.

Это сработало именно так, как и должно было. Через несколько минут где-то сбоку уже расчистили пятачок, из ящиков обозначили ворота, набежали люди, прилипли журналисты, откуда ни возьмись снова те же или очень похожие, и начался рынок-футбол.

Покрытие было такое, что нормальный тренер упал бы в обморок. Пространство маленькое. Народ вокруг стеной. Но Дан как раз такие вещи любил. Тут нельзя было брать одним бегом. Тут надо было брать чувством мяча, корпусом, мгновенной мыслью.

Он играл легко, с улыбкой, не унижая никого, но и не пряча класс. Пару раз убрал соперника на коротком движении, один мяч протолкнул носком в щель между двумя, второй забил после стенки с каким-то пацаном, которого видел ровно пять секунд, но уже понял, что тот откроется. Народ заревел так, будто это минимум финал.

— Он свой! — кричал кто-то по-гречески.

Смысл был понятен и без перевода.

Девчонки аплодировали, смеялись, подбадривали. Маша вообще едва не полезла на ящик, чтобы лучше видеть. Журналисты строчили. Кто-то уже явно сочинял новую сенсацию: Джокер покупает дубленки, шубы, играет с простыми людьми, намекает на озера и моря… мнение, небось, уже поползет в сторону Мюнхена. Или наоборот от него. А Дан только смеялся.

Ему нравилось именно это — когда люди видят не картонного идола, а живого человека. Да, звезду. Да, лучшего. Но живого. Который понимает рынок, любит еду, умеет шутить, платит сам и играет в мяч везде, где есть место и люди.

К вечеру жара наконец ослабла, и они решили, что день без греческого моря был бы оскорблением для географии. Так что дальше — пляж.

Там уже не было истории, политики, торговли и журналистов. Там была просто вода, горячий песок, смех, разбег, брызги, солнце на плечах, волосы, прилипшие к щекам, и полное, безоговорочное лето. Они купались, дурачились, догоняли друг друга в воде, падали, плавали, валялись на песке.

Дан лежал потом на спине, щурился в небо и думал, что вот это и есть одна из главных роскошей жизни — не деньги, не слава, не контракты, а возможность оказаться в нужное время в правильном месте с теми, кого любишь.

Но даже у счастья есть расписание. Возвращаться все равно было надо.

Когда они поднялись обратно на яхту, уже пахло вечером и дорогой. Закупки были уложены, вещи — тоже, моторист что-то проверял у кормы, капитан стоял у рубки с видом человека, который и без слов знает: через несколько минут снова в путь.

— Ну что, Афины, — тихо сказал Дан, глядя на берег. — Спасибо. Было вкусно, шумно и очень по делу.

— Ты с городами разговариваешь? — спросила Оля.

— Только с хорошими.

Они отдали швартовы, яхта мягко отошла от пристани, повернула, и Афины начали отдаляться — не сразу, неохотно, оставляя после себя свет, камень, рынок, смех и тот особый привкус дня, который потом еще долго помнится.

Впереди была Италия.