От Афин отошли легко, почти празднично.

Берег еще долго не отпускал их, тянулся рядом — белый, теплый, будто вырезанный из света и пыли. Вечер ложился на холмы мягко, по-южному щедро. Дома на склонах казались не построенными, а выросшими из камня. Где-то белели маленькие церкви, где-то темнели рощицы, где-то мелькали дороги, по которым уже ехала совсем чужая, береговая жизнь. В воде отражались последние блики дня. Редкие паруса пересекали даль, и весь город, весь этот греческий мир еще некоторое время шел рядом с ними, как собеседник, который не хочет заканчивать разговор.

Потом Афины начали таять.

Сначала ушли детали. Потом дома стали просто светлыми пятнами. Потом берег превратился в линию. Потом — в намек. А потом осталась только память о нем.

И море.

И вот тогда внутри у Дана сразу стало тихо.

Не снаружи — снаружи как раз жила своя правильная морская музыка. Ровно работал мотор. Иногда скрипел корпус. Вода шуршала и плескалась вдоль борта. Где-то еще некоторое время слышались чайки, но потом и они исчезли, отстав, вернувшись к суше, как будто проводили и решили, что дальше это уже не их территория.

А внутри — тихо.

Большой переход всегда действовал на него одинаково. Когда впереди не час, не два и не короткая прогулка вдоль красивого берега, а серьезная дорога, часов на тридцать, в человеке вдруг само собой осыпается лишнее. Пропадает мелкая суета. Уходят мысли, которые не стоят настоящего внимания. Остается только самое необходимое и, как ни странно, самое надежное: свои люди, вода, небо, движение вперед.

Эгейское море лежало перед ними широко, ярко, беззастенчиво красиво.

Оно было из тех пространств, на которые невозможно смотреть равнодушно. Солнце шло над ним так уверенно, будто действительно считало все это своим стадионом. Волна была не тяжелой и не злой — упругой, живой, играющей. Яхта резала воду уверенно, без дерганья, без лишней показухи, как опытный человек, который знает дорогу и не пытается никому ничего доказывать.

— Хорошо, — сказал Дан просто.

Капитан Игорь Сергеевич, стоявший рядом, даже не повернул головы — только кивнул.

— Это да. Такой переход и работой называть неудобно.

На палубе постепенно установилась та особая дорожная жизнь, которая рождается только в долгом пути. Никто никого не торопил. Все устраивались по своим любимым местам, как птицы, которые давно знают, где на палубе самый удобный угол и как лучше подружиться с ветром.

Лена села с книгой, но читала не подряд — то и дело поднимала глаза на воду, будто море настойчиво вмешивалось в сюжет. Оля расположилась так, чтобы поймать ровно столько солнца, сколько приятно, и ровно столько ветра, сколько освежает. Наташа, как всегда, не могла долго оставаться в одном месте — пересаживалась, ложилась, вставала, шла к борту, возвращалась, комментировала что-то, снова исчезала. Маша сначала честно попробовала вести себя спокойно, но вскоре не выдержала и начала тормошить всех подряд, как будто сама энергия движения просилась из нее наружу. Несса просто сидела и смотрела вдаль с той тихой улыбкой, которая говорила: у нее сейчас внутри свой разговор с морем.

— Тридцать часов, — сказала Маша с интонацией человека, предъявляющего серьезную претензию к мирозданию. — Если ты сейчас не придумаешь развлечение, я начну петь все, что знаю.

— Это угроза? — уточнил Дан.

— Это предупреждение.

— Пугающее.

— Я серьезно.

— Ладно, — сказал он. — До вечера живем красиво. Потом что-нибудь изобретем, чтобы не пострадали ни искусство, ни наши уши.

Жили и правда красиво.

Резали фрукты. Пили чай и кофе. Кто-то долго спорил, что лучше — греческий берег вечером или стамбульское утро. Вспоминали Афины, возвращались к Стамбулу, сравнивали запахи городов, людей, рынков, улиц, портов. Спорили, какой город был самым вкусным, какой — самым шумным, а какой — самым хитрым. Наташа доказывала, что Стамбул невозможно победить по части впечатления. Лена утверждала, что Афины берут не сразу, но потом сильнее остаются. Маша настаивала, что судить надо только по еде, и тут начиналась новая волна обсуждений.

Дан в такие часы особенно сильно любил своих.

Даже не каждую по отдельности — хотя по отдельности тоже, конечно. А вот именно так: всех вместе. Кругом. Одной живой компанией. Как стаю. Как что-то свое, сильное, теплое и подвижное. Как людей, рядом с которыми не нужно объяснять себя по кускам. Можно просто быть.

Море тянулось без конца, и именно это в нем радовало.

Иногда человеку жизненно полезно увидеть пространство, которому совершенно все равно на его суету. На его сегодняшние страхи, срочные разговоры, неотвеченные вопросы, чужие мнения. На фоне большого моря сразу лучше думается. Сразу становится яснее, что не надо мельтешить, не надо дергаться, не надо каждую минуту переизобретать себя. Надо просто держать курс.

Ближе к полудню Дан отставил чашку, поднялся, прищурился на воду и объявил с видом человека, который принял историческое решение:

— Всё. Просто ехать мне надоело. Ловим рыбу.

— Наконец-то, — тут же оживилась Наташа. — А то я уже решила, что ты начал культурно стареть.

— Я? — Дан приложил ладонь к груди. — Я вечная стихия.

— Пока не доказано.

Снасти, конечно, на яхте были.

И не просто были, а в хорошем количестве, потому что за все время их путешествий яхта постепенно обзавелась таким набором полезных вещей, что иной береговой дом мог бы позавидовать. Достали быстро. Разложили. Проверили лески, крючки, приманки. Капитан, увидев, что на палубе назревает массовый азарт, только усмехнулся и предпочел не вмешиваться. Пусть, мол, дети играют. Даже если один из этих детей — лучший футболист мира.

— Объявляю соревнование, — сказал Дан, мгновенно принимая на себя роль организатора. — Кто поймает меньше всех, тот помогает чистить.

— Очень удобные правила, — заметила Оля. — То есть проигрывают в любом случае все.

— Победители получают моральное превосходство.

— И тоже чистят? — уточнила Лена.

— Но уже с гордостью.

Рыбалка пошла неожиданно бойко.

Мелочь клевала почти сразу, и это мгновенно разбудило в компании чисто детский восторг. Несса первой вытянула что-то серебристое, блеснувшее в воздухе, и вскрикнула так, будто вытащила минимум морское чудовище.

— У меня есть рыба! У меня настоящая рыба!

— Запишите, — тут же заявила Маша. — Я морально участвовала. Мне половина очков.

— За что? — удивился Дан.

— Я переживала рядом.

Лена ловила сосредоточенно, почти молча, словно решала важную задачу и не хотела отвлекаться на посторонние эмоции. Наташа — наоборот, с азартом, комментариями и бесконечными репликами в адрес моря, рыбы, снастей и всех присутствующих. Оля действовала спокойно, ровно, без лишней суеты — и именно поэтому результат у нее оказывался очень приличный. Маша сначала больше говорила, чем ловила, а потом вдруг поймала волну и разошлась так, что уже сама требовала к себе уважения.

Сам Дан сначала дал всем втянуться, походил между ними, поправил кому-то хват, кому-то показал, как вести леску, кого-то просто подбодрил. А потом уже включился по-настоящему.

Он всегда любил соревнование.

Даже там, где, казалось бы, его и не должно быть. Просто соревноваться можно по-разному. Не обязательно ломать людей через колено, не обязательно кого-то унижать ради победы. Иногда достаточно поймать ритм, почувствовать момент и начать делать свое лучше всех — легко, весело, естественно.

Солнце стояло высоко. Вода била в глаза бликами. Леска дрожала. Пальцы быстро пропитались солью и рыбой. Волосы у всех растрепал ветер. И общее настроение стало таким, будто они уже вообще не между странами идут, а просто сбежали из всех календарей, расписаний и обязательств.

И вот тогда Дан вытянул свое.

Сначала леска резко дернулась, так, что он даже чуть изменил стойку.

— О, — сказал он тихо, уже серьезнее. — А это не мелочь.

— Не упусти! — закричала Маша с таким драматизмом, будто речь шла о судьбе экспедиции.

— Спасибо, — ответил Дан. — Без тебя я бы не понял.

Рыбина шла тяжело.

Она не дергалась панически, как мелкая, а работала с силой и упрямством. Несколько раз уходила в сторону. Тянула вниз. Заставляла включить и руки, и спину, и ноги. Надо было держать, уступать ровно настолько, насколько нужно, и тут же снова забирать свое. Почти как в хорошем силовом эпизоде на поле, когда противник уже навалился, уже упирается, уже пытается выбить тебя из равновесия, а ты не уступаешь, держишь корпус и все равно проводишь мяч туда, куда решил.

Дан только улыбался.

В нем мгновенно проснулся тот самый азарт большого мальчишки, который обожает побеждать в любой честной игре. Не потому, что ему мало футбола, а потому, что настоящая игровая натура не выключается по расписанию. Ей все интересно. Ей везде хочется дойти до конца.

Наконец у борта вспыхнула широкая серебристо-синяя спина.

— Это кто? — выдохнула Несса.

Капитан шагнул ближе, прищурился и даже с некоторым уважением сказал:

— Дорадо. И хорошая. Вот это ты достал, парень.

Рыба была красивая почти до неправдоподобия. Золотисто-синяя, сильная, живая, вся в солнечных отблесках. Она билась так ярко, что казалась не только едой, но и трофеем чисто эстетическим — доказательством, что море умеет создавать совершенство.

— Всё, — немедленно объявила Наташа. — Чемпион найден. Нечестно. У него руки профессиональные.

— У меня душа профессиональная, — поправил Дан.

— И самомнение.

— Это уже бонус.

Но остальные тоже наловили вполне достойно.

Не так эффектно, как он, зато много, бодро и с явным удовольствием. К концу рыбалки на палубе уже лежала вполне приличная добыча, и стало совершенно ясно: уха будет. Настоящая. Морская. Не символическая, а серьезная.

Процесс тут же и запустили.

Рыбу чистили коллективно, шумно, с хохотом, с брызгами, с непременными спорами о том, кто как держит нож и кто делает это лучше. Проигравших в соревновании так и не удалось определить, потому что все наловили достаточно, а правила в процессе все равно растворились в общем веселье.

— Я хочу официально отметить, — сказала Лена, убирая волосы со лба тыльной стороной запястья, — что сейчас спортивная элита страны дружно чистит рыбу посреди Эгейского моря.

— Это и есть настоящий здоровый образ жизни, — отозвался Дан.

— Нет, — тут же вставила Маша. — Настоящий здоровый образ жизни — это когда ты чистишь, а мы духовно поддерживаем.

— Ты плохо понимаешь, что такое коллектив.

— Я прекрасно понимаю, что такое комфорт.

Уху поставили на плиту.

В кастрюле постепенно собиралось то самое чудо, которое в дороге воспринимается особенно остро. Бульон набирал силу. Лук и специи отдавали запах. Куски рыбы доходили до нужной мягкости. Зелень добавляла свежести. И очень скоро над палубой поплыл аромат, от которого море, казалось, становилось еще ближе. Как будто они не просто плыли по нему, а уже варили из него часть собственной жизни.

К вечеру, когда солнце начало мягчеть, все сидели с тарелками на палубе, и это было одно из тех простых счастий, которые потом вспоминаются дольше и теплее, чем любые официальные приемы, лучшие рестораны и дорогие отели.

Посреди огромного моря. На своей яхте. После рыбалки. С горячей ухой в руках. С людьми, которые смеются рядом. С ветром, который уже стал частью кожи.

Дан чувствовал себя не просто довольным.

Он чувствовал себя на месте.

Правильным.

Будто именно здесь и должен сейчас быть — не потому, что это запланировано, а потому, что жизнь в эту минуту совпала сама с собой.

Разговоры шли легко.

Говорили о будущем. О том, какой будет Италия. О Неаполе. О клубах. О футболе. О том, кто чего ждет от Европы вообще и от следующего этапа пути в частности. Девчонки, конечно, не могли не поддеть его по поводу загадочного маршрута и туманных планов.

— Ты сам-то не запутался? — спросила Оля, глядя на него поверх тарелки.

— Я? — Дан сделал вид, что глубоко уязвлен. — Я единственный человек на этом судне, который знает маршрут.

— Самодовольно, — заметила Наташа.

— Зато честно.

— Это не всегда одно и то же, — пробормотала Лена.

Ночь прошла спокойно.

Дорога тянулась. Звезды вышли постепенно, одна за другой, и в какой-то момент небо стало таким глубоким, что на него уже не смотрели — в него проваливались взглядом. Вода потемнела, но не умерла. Наоборот, зажила другой жизнью — черной, мерцающей, бесконечной. Яхта шла и шла. Кто-то задремал прямо на палубе, завернувшись во что попало. Кто-то долго сидел молча, подставляя лицо ночному ветру. Кто-то разговаривал вполголоса, чтобы не нарушать что-то важное.

Дан какое-то время стоял у борта один.

Смотрел в темноту, где вроде бы ничего нет, а если слушать внимательнее — есть все. Вода, расстояние, время, возможность. Ему нравились такие минуты. В них человек снова собирается из настоящего. Без шума трибун, без камер, без необходимости держать лицо. Просто ты и мир, который не обязан тебя знать, но почему-то все равно принимает.

На следующий день, когда Италия уже начала ощущаться не картой, а близостью, случилась остановка.

Они шли своим ходом, разговаривали, кто-то лениво дремал, когда Дан первым заметил впереди береговую линию — островную, солнечную, зовущую.

— Причаливаем, — сказал он вдруг.

Капитан повернул к нему голову.

— Увидел рай?

— Увидел правильную паузу, — ответил Дан. — Надо размять души.

Игорь Сергеевич хмыкнул, но спорить не стал.

Подошли. Пристали. Сошли на берег.

И оказалось, что место называется Мелито-ди-Порта-Салво.

Южная Италия встретила их совсем не так, как Греция, но тоже щедро. Воздух здесь был мягче, теплее, чуть гуще. Свет словно не бил, а обнимал. Низкие дома, близость моря, иной оттенок воды, и та особенная южная расслабленность, в которой на самом деле скрывается очень древнее, очень крепкое чувство жизни.

Они просто гуляли.

Без маршрута. Без экскурсионного рвения. По улочкам. Вдоль моря. Через маленькие площади. Мимо балконов с бельем. Мимо открытых окон, из которых тянуло кухней и голосами. Мимо стариков, сидящих у дверей и комментирующих мир с видом людей, которые давно все про него поняли. Мимо детей, гоняющих мяч так, будто это единственное дело, действительно достойное серьезного отношения. Мимо запахов кофе, жареного теста, соли, камня, нагретого солнцем.

Дан в таких местах всегда расслаблялся сильнее, чем в столицах.

Тут не нужно было доказывать городу, что ты чего-то стоишь. Тут город вообще не собирался тебя оценивать. Ему было достаточно, что ты идешь, дышишь, смотришь, живешь. И в этом было что-то очень правильное.

— Италия уже другая, — тихо сказала Несса.

— Конечно другая, — ответил Дан. — Каждая страна пахнет по-своему. У Греции — солнце и спор. У Италии — солнце и театр.

— А у нас? — спросила Маша.

Он улыбнулся.

— У нас? Масштаб. И характер.

Они, разумеется, снова искупались.

Как можно не искупаться, если море рядом и смотрит на тебя так, будто само предлагает? Вода здесь была теплая, ласковая, чуть иная на ощупь. Потом валялись на песке, уже совершенно лениво, почти растворяясь в собственном удовольствии. Души и правда размялись. Греция, Италия, острова, яхта, лето, молодость — все это складывалось в такой правильный узор, что хотелось просто лежать и не спугнуть его ни одной лишней мыслью.

Но время идти дальше все равно пришло.

Они вернулись на борт. Яхта снова взяла ход. Италия стала ближе. Уже не где-то впереди, а почти рядом — в очертаниях берега, в воздухе, в свете, в самом чувстве пространства.

И однажды к вечеру перед ними открылся Мессинский пролив.

Тут уже на палубу вышли все.

Даже моторист появился раньше обычного и встал так, чтобы не мешать, но видеть. Потому что на такое смотреть нужно обязательно. Они шли между Италией и Сицилией, между берегами, которые были не просто красивыми. Они были переполнены древностью до такой степени, что казалось: каждый камень здесь что-то помнит. Армии. Купцов. Пиратов. Империи. Святых. Авантюристов. Беглецов. Победителей. Проигравших. Людей, которые думали, что прошли тут впервые, и людей, которые знали: ничто не впервые под этим солнцем.

— Вот это да, — тихо сказала Оля.

Пролив жил своей особенной жизнью.

Здесь было какое-то иное напряжение воды. Иной рисунок течений. Иной свет. Дымка над берегами. Дома на склонах. Корабли вдали. Порты. Линии дорог. Все это было одновременно совершенно реальным и при этом легендарным. Даже если не вспоминать Сциллу и Харибду, место все равно держало за горло одной только своей природной и исторической плотностью.

— Тут очень легко поверить в мифы, — сказала Лена.

— Потому что мифы не на пустом месте рождаются, — ответил Дан. — Люди чувствуют силу места и пытаются объяснить ее так, как умеют.

— А ты бы кого выбрал? — спросила Наташа. — Сциллу или Харибду?

— Я? — он ухмыльнулся. — Я бы прошел между ними и забил победный.

— Нескромно.

— Зато конструктивно.

Капитан, услышав это, расхохотался.

— Правильно. В море, как и в футболе, главное — не паниковать и видеть коридор.

Они долго стояли там, всматриваясь, запоминая, иногда переговариваясь вполголоса. Дан любил такие моменты еще и потому, что перед большой красотой человек почти всегда становится лучше. Тише. Чище. На несколько минут перестает мельчить.

Когда пролив остался позади и яхта вышла в Тирренское море, воздух уже заметно вечерел.

Курс — на Неаполь.

До него оставалось не так уж много.

И именно в этот момент Дан, вместо того чтобы благородно молчать на фоне заката, вдруг хлопнул в ладони и заявил:

— Так. Раз до Неаполя еще есть время, проведем тренировку.

— Я знала, — простонала Маша. — Я знала, что ты не можешь просто существовать.

— Я не существую, — возразил он. — Я живу. Причем очень хорошо. А теперь мячи сюда.

Тренировка на палубе получилась чистым цирком, гением и футболом сразу.

Дан быстро расставил по углам большие корзины, устроил пару импровизированных мишеней, придумал упражнение на игру головой и тут же взялся за работу. Девчонки по очереди набрасывали ему мячи — кто ровно и удобно, кто хитрее, кто специально неудобно, чтобы не расслаблялся.

Он работал всерьез.

Подшаг. Прыжок. Поворот шеи. Удар лбом. Сброс в угол. Опять. И еще. И снова.

Высокий, пластичный, на слегка качающейся палубе, на фоне моря и заката — он выглядел так, что капитан с мотористом невольно вышли посмотреть и через несколько минут переглянулись одинаково понимающими улыбками.

— Ну всё ясно, — вполголоса сказал Игорь Сергеевич. — Джокер.

— Фантазиста, — согласился моторист.

Потому что иначе это действительно трудно было назвать.

Он не просто тренировал технику. Он играл с пространством, с телом, с равновесием, с моментом. Будто возвращал футболу ту самую живую душу, о которой так любят красиво говорить, но редко показывают по-настоящему.

— Выше! — крикнул Дан.

Наташа специально отправила мяч ему чуть за спину. Он мгновенно подстроился, выгнулся, поймал движение корпусом и все равно уложил точно в дальнюю корзину.

— Нечестно, — сказала она.

— Это талант и труд, — важно сообщил он.

— И наглость, — добавила Маша, подавая следующий мяч.

Когда он наконец закончил, на палубе уже ощутимо сгущался аппетит.

Потому что все помнили: на яхте есть сила не менее убедительная, чем футбольный гений. Кулинарная.

— Только не говори, что забыл, — подозрительно сказала Лена.

— Я? — Дан изобразил глубоко оскорбленную невинность. — Да как вы могли такое подумать.

Мангал развернули быстро.

На решетку легли пласты баранины и курицы. Все сразу зашипело, задышало, запахло так, что даже море, кажется, одобрительно притихло и решило не перебивать. На столе уже ждали помидоры, свежие и соленые огурцы, салат, зелень. В большой миске смешались кетчуп, майонез и аджика — горячий привет из Батуми, который прекрасно пережил все моря и не собирался сдавать позиции. Тончайшие лаваши из стамбульских запасов были разложены рядом, как будто готовые к важной дипломатической миссии.

— Я официально люблю эту яхту, — сказала Несса.

— А до этого? — удивился Дан.

— До этого была просто благодарна.

Мясо дошло быстро.

Его сняли, мелко нарезали, смешали с овощами, салатом, соусом. Дан сам ловко раскладывал начинку по лавашам, заворачивал, прижимал, а потом еще и слегка подрумянивал на решетке, чтобы все схватилось, зашуршало и стало окончательно правильным.

— Это уже не просто еда, — заметила Оля, следя за процессом. — Это идеология.

— Конечно, — серьезно кивнул Дан. — Интернациональная шаурма. Турция, Греция, Аджария, Россия. И впереди Италия. Почти дипломатия.

— С такой программой ты можешь выступать в ООН, — засмеялась Наташа.

— Могу, — согласился он. — Но лучше все-таки в Неаполь.

Ели уже почти в сумерках.

Море вокруг темнело. Впереди ждала Италия. Воздух оставался теплым. Мясо было сочным. Овощи — свежими. Соус — ровно таким, каким должен быть, чтобы люди сначала замолчали от удовольствия, а потом немедленно захотели еще.

Потом, конечно, снова заговорили.

Про вкус. Про Неаполь. Про то, что будет дальше. Про футбол. Про жизнь. Про то, как странно и хорошо все складывается. Дан сидел среди своих, ел эту удивительно удачную шаурму, смотрел на темнеющую воду и понимал: путь идет правильно.

Все пока идет правильно.

А где-то впереди уже ждал новый берег. Новый город. Новый мяч. Новые люди. Может быть, новые испытания тоже. Но это будет завтра.

А сегодня у них было море.

Лето 1988 года.

Палуба.

Ночь.

Почти Италия.

И ясное, спокойное ощущение, что мир большой, живой и почему-то очень им подходит.

А над морем летела песня посвященная одной блонде…

* * *

Они сидели на диване

Обнявшись, став единым целым

Такое вот поймешь едва-ли

Тут надо быть ну очень смелым

Чтоб навсегда доверить жизнь

Здесь и сейчас, тому кто рядом

Тому, кто видит смысл

В просто сидении рядом

Они сидели, целовались

И губы ласково шептали

И их глаза сейчас слезились

А души в рае утопали

Она сказала я люблю

И он ответил…. Тоже

Душа распахнута во всю

А там такое……боже

Они сидели, просто так прижались

Им было хорошо вдвоем

Нет не надейтесь, они не расставались

В миру они в своем

И в том миру, там нету горя

Там счастье, радость и удача

И нет туда дороги боли

Остаться там для них задача

Они сидели и глаза

В глаза смотрели тут с надеждой

И понимали, что всегда

Они останутся с мечтой

И ни чего не разлучит

Не сможет, даже не надейтесь

Им суждено вот так прожить

Всю жизнь, и вы не смейтесь

Они сидели на диване

Диван стал островом любви

Такого мы и не видали

Вот так сбываются мечты.