Босфор встретил их не просто как пролив, а как последняя живая рамка между уже пройденным и тем, что только начиналось. Яхта шла уверенно, мощно, с ровной вибрацией корпуса, и Стамбул постепенно расходился по сторонам, будто не отпускал сразу, а давал возможность оглянуться еще раз.

Девушки уже были на верхней палубе, кто у борта, кто в кресле, кто с чашкой чая. Дан прислонился к поручню и смотрел вперед с тем спокойным, собранным выражением, которое появлялось у него и перед матчами, и перед дальними дорогами. Он любил момент выхода. В нем всегда было что-то правильное: берег еще рядом, но ты уже не принадлежишь ему полностью.

По обе стороны поднимался город. Где-то плотнее, где-то свободнее. Белые дома каскадом сползали к воде, минареты чертили небо, мимо проходили суда, катера, баржи, паромы. Европа и Азия стояли друг напротив друга так близко, что почти можно было поздороваться через воду.

— Вот ведь странно, — сказала Несса. — Смотришь — и понимаешь, что это правда граница континентов. Но выглядит она не как линия, а как разговор.

Дан повернул к ней голову и улыбнулся.

— Хорошо сказала.

— Это я у лучших экскурсоводов учусь.

Оля, щурясь на солнце, посмотрела сначала на один берег, потом на другой.

— И мы правда вот так идем из Азии в Европу?

— Формально да, — ответил Дан. — А по ощущениям мы давно уже в большом мире.

Наташа тихо толкнула его плечом.

— Это ты сейчас красиво сказал или задумался?

— Одно другому не мешает.

Босфор тянулся и менялся на глазах. То казался почти парадным, то деловым, то вдруг уютным, когда у воды показывались небольшие дома, лестницы, прибрежные кафе, рыбаки. Девушки то болтали, то замолкали, просто глядя. Иногда в такие минуты слова и правда были лишними.

— У тебя есть это лицо, — заметила Лена.

— Какое?

— Которое бывает, когда тебе по-настоящему хорошо. Не когда ты смеешься, а когда собираешь в себя момент.

— А еще какое у меня есть лицо? — поинтересовался Дан.

— Самодовольное, — быстро вставила Маша.

— Неправда, — возразила Оля. — Уверенное.

— То есть самодовольное, но красивое, — подвела итог Маша.

Он рассмеялся, притянул ее к себе, чмокнул в висок и снова посмотрел вперед. Стамбул уже отодвигался назад, но не исчезал — просто становился частью маршрута, одним из тех мест, которые потом будут вспоминаться долго и сразу всем телом: жарой, вкусом, светом, шумом, рынком, морем.

Когда пролив наконец остался позади и впереди развернулось Мраморное море, все как-то выдохнули. Переход действительно был не маленький. До Афин еще идти и идти, но именно это и нравилось. Их путешествие не было перегоном из точки А в точку Б. Оно было жизнью на воде.

На Мраморном море ритм сразу стал другим. Уже не тесный пролив с его берегами, судами и постоянным зрительным движением, а простор, в котором можно растянуться, расслабить плечи и просто плыть. Яхта шла ровно, солнце стояло высоко, а ветер наконец начал работать не против, а в удовольствие.

Через какое-то время все устроились на палубе кто как мог. Оля читала что-то, правда каждые пять минут отвлекаясь на море. Несса лежала в шезлонге в больших темных очках. Наташа устроилась на носу, свесив ноги. Маша вертелась сразу везде. Лена, как обычно, умела и отдыхать красиво, и наблюдать так, будто все запоминала для будущей жизни.

Дан какое-то время просто валялся рядом, потом вдруг сел.

— Арбузы, — сказал он.

— Что арбузы? — не поняла Маша.

— Мы их купили не для украшения кормы.

Через несколько минут на столе уже появились большие ломти холодноватого, сочного арбуза. Нож блестнул, сок потек по доске, и настроение сразу стало еще летнее. Все потянулись к тарелкам, откусывали, смеялись, стряхивали капли с рук.

— Вот это правильно, — удовлетворенно сказала Наташа. — Море, солнце, арбуз. Цивилизация все-таки не зря старалась.

— Там еще дыни, — напомнил Дан.

— Не торопи счастье, — ответила Оля.

Арбузы съели с таким азартом, будто целый день голодали. Потом кто-то вспомнил про доставленные куртки. И тут началось то, ради чего, возможно, все и было куплено.

— Нет, — сразу сказал Дан, заподозрив недоброе. — Я уже вижу эти лица.

— Какие лица? — невинно спросила Маша.

— Заговорщицкие.

— Поздно, — объявила Лена. — Показ мод.

Куртки достали, развесили, распаковали окончательно. И через минуту палуба действительно превратилась в импровизированный подиум. Девушки натягивали кожанки поверх купальников, поправляли воротники, закатывали рукава, обменивались, примеряли чужие, снова возвращались к своим.

Это было совершенно нелепо, потому что вокруг июль, море, солнце и жара. И одновременно это было чертовски красиво.

Оля в мягкой светло-коричневой куртке выглядела спокойной, взрослой, почти кинематографичной. Лена — резкой, модной, такой, что хоть сейчас на обложку. Наташа, в черной приталенной, получалась опасно-ироничной. Маша в своей яркой кожанке выглядела так, будто готова и петь, и драться, и влюблять в себя зал одним поворотом головы. Несса же вообще выбила Дану дыхание на пару секунд: светлая кожа, светлые волосы, светлая куртка и темные очки — как открытка из какой-то европейской мечты.

Они вышагивали по палубе одна за другой, разворачивались, смеялись, строили рожицы, а Дан сидел у стола, делая вид, что сохраняет достоинство.

— Ну? — спросила Лена. — Стоило брать?

— Я всегда прав, — сказал он.

— Это не ответ.

— Ответ такой: если вы продолжите, я врежусь в берег раньше Афин.

Маша победно вскинула подбородок.

— Значит, эффект достигнут.

— Эффект просто чудовищный, — признал Дан.

Капитан, проходя мимо, мельком глянул на происходящее и с каменным лицом удалился в рубку. Но плечи у него подозрительно подрагивали.

Потом куртки сняли, аккуратно убрали, а разговоры пошли уже привычной дорожкой: кто что больше всего запомнил в Стамбуле, какой вкус оказался самым неожиданным, правда ли на рынке все играют в футбол лучше половины официальных команд, и почему в путешествии даже глупости кажутся важной частью счастья.

Мраморное море лежало вокруг светлое, просторное, почти ленивое. Но их движение не прекращалось ни на минуту.

К Дарданеллам они подошли уже с ощущением, что день успел прожить несколько отдельных маленьких жизней. Пролив открывался постепенно, не так театрально, как Босфор, но со своей важностью. Здесь чувствовалась не столичность, а история прохода, узла, горловины между морями. Вода сужалась, берега приближались, ветер менял рисунок.

— Второй замок на пути, — сказал Дан, вглядываясь вперед.

— Замок? — переспросила Несса.

— Ну, если Босфор и Дарданеллы смотреть как ворота. Когда-то кто контролировал проливы, тот мог очень многое. Это не просто красиво. Это стратегическая шея целого региона.

Он показал рукой на берега.

— Представьте: веками через эти воды шли торговля, флоты, войны, империи. Черное море то открывалось, то почти запиралось. Для кого-то это путь к богатству, для кого-то — ловушка. А теперь мы просто идем мимо и загораем. История иногда любит иронию.

Оля подошла ближе к нему, облокотилась о борт.

— Тебя в каждом месте включают сразу в нескольких режимах, да?

— Это каких?

— Турист, капитан, историк, футболист, шут и… — она чуть задумалась. — человек, который все время как будто сверяет настоящее с чем-то большим.

Дан посмотрел на нее внимательнее обычного, но ответил легко:

— Просто люблю понимать, где нахожусь.

Пролив был красив по-своему. Берега не давили, но сопровождали. То показывались крепостные очертания, то редкие строения, то просто холмы и светлая летняя растительность. Яхта шла уверенно, и все снова собрались на палубе. Было в этом что-то почти семейное: новый участок пути — и все инстинктивно вместе.

Разговоры перескакивали с истории на смешное, с маршрута на еду, с моря на футбол. Маша вдруг заявила, что если так пойдет и дальше, то к Франции Дан сможет открыть собственное туристическое бюро: «Латин и пять красавиц. История, купание, гастрономия, футбол. Скидка при покупке кожи».

— А шубы? — невинно спросил Дан.

— Какие еще шубы? — дружно удивились девушки.

— Да так. Мысль пришла.

— У него опять этот вид, — сказала Наташа. — Когда он знает что-то и молчит.

— Это мой лучший вид, — заявил Дан.

Дарданеллы пропустили их дальше, и вскоре море снова стало шире, светлее, свободнее. Впереди уже лежало Эгейское.

Когда справа показалась земля и капитан сообщил, что можно сделать остановку у Лемноса, Дан даже не стал проводить демократию.

— Купаться, — коротко скомандовал он.

— Есть, командир, — тут же отозвалась Маша.

Остров Лемнос встретил их без пафоса, по-летнему просто. Мирина лежала светло и спокойно, с домами, прижавшимися к склонам, с крепостью наверху, с небольшим портом, лодками и той средиземноморской неторопливостью, которая не означала медлительность, а просто отсутствие суеты ради суеты.

Сойдя на берег, они сначала немного прогулялись по набережной. Беленые стены, ставни, узкие улочки, кошки в тени, запах нагретого камня и соли. Девушки сразу оживились: после долгого перехода даже короткая прогулка по земле ощущалась как маленькое приключение внутри большого.

— Красиво, — сказала Несса. — И спокойно.

— Пока Дан не увидел мяч, — заметила Лена.

— Почему сразу «пока»? — возмутился он.

— Потому что мы тебя знаем.

Они успели зайти в маленькую лавку, взять воды, что-то сладкое, переглянуться с местными, получить пару любопытных взглядов и традиционные вопросы, кто такие и откуда. А потом, конечно, дошли до пляжа.

Море здесь было другим — уже совсем не черноморским, иным по цвету, по свету, по прозрачности. Вода казалась легче, воздух — суше, а сам берег — ярче. Купались долго, с удовольствием, ныряя, плавая, лежа на воде. Дан устроил заплыв до буйка и обратно, который выиграл, разумеется, но с таким видом, будто победа была достигнута чудом.

— Поддался, — заявила Оля.

— Никогда, — гордо сказал он.

— Врун.

— Художественно гибкий человек.

Потом возле кромки воды обнаружились местные мальчишки с мячом. Сначала они просто косились на высокого загорелого парня и на его веселую компанию. Потом кто-то из них все-таки подошел, что-то спросил по-гречески, потом на смеси жестов, английских слов и футбольной международной мимики вопрос сформулировался окончательно: играть будет?

— А как же, — сказал Дан.

Девушки только переглянулись.

— Все, — вздохнула Наташа. — Нашелся смысл его жизни.

На песке быстро нарисовали поле. Ворота обозначили полотенцами и сумками. И снова возник тот удивительно правильный эпизод, когда никакие языки особенно не нужны. Есть мяч — значит, договорились.

Сначала Дан играл сдержанно, больше раскрывая ребят, заставляя их смеяться, подсказывая движением, куда открыться. Потом темп вырос. Песок летел из-под ног, солнце било в плечи, мальчишки старались изо всех сил. Кто-то был техничен, кто-то быстр, кто-то лез напролом — в общем, футбол в своей чистой детской форме.

Один из местных парней, тонкий и очень шустрый, попытался увести мяч у Дана и даже почти сумел. Дан одобрительно хмыкнул, рванул следом, отнял чисто, мягко, тут же развернул атаку и дал такой пас пяткой набежавшему мальчишке из своей команды, что тот потом, наверное, еще неделю всем рассказывал об этом моменте.

Девушки сидели на песке и смеялись.

— Невозможный, — повторила Оля уже в который раз.

— Я бы сказала — безнадежный, — поправила Маша. — В хорошем смысле.

— Это как? — спросила Несса.

— А так. Его уже не вылечишь от футбола.

Матч закончился ничьей, но с таким количеством счастливого шума, словно выиграли все. Ребята окружили Дана, о чем-то быстро спрашивали, он показывал пару движений, объяснял корпус, первый шаг, паузу перед рывком. Даже на пляже он не мог просто играть — сразу начинал еще и учить.

Когда они возвращались к яхте, у него на лице опять было то самое выражение: тихое, теплое, настоящее.

— Хороший остров, — сказал он.

— Потому что там был мяч? — уточнила Лена.

— Потому что там были жизнь, море и мяч. Не путай важное с главным.

Дальше снова было море. Эгейское, уже совсем свое по настроению — то спокойное, то подвижное, с островами вдали, с солнцем, которое начинало клониться, с воздухом, в котором чувствовалась близость Греции не по карте, а по свету. Афины становились реальнее с каждым часом.

На палубе воцарилось то особое состояние, когда все уже немного устали, немного размякли от воды, солнца и впечатлений, но совсем не хотят, чтобы день заканчивался. Говорили вполголоса, смеялись, иногда просто молчали рядом.

И тут Дан хлопнул ладонью по колену.

— Рыбалка.

— Опять? — простонала Маша.

— Не «опять», а традиция, — важно сказал он.

С этим никто уже не спорил. Снасти достали быстро, наживку подготовили, и через несколько минут на корме началось привычное, но от этого не менее любимое занятие. Каждый считал себя мастером, каждый заранее обещал рекорд, и, как водится, почти все переоценили свои таланты.

Первой удача улыбнулась Оле, но рыба сошла почти сразу.

— Нечестно! — возмутилась она.

— Рыба тоже имеет право на мнение, — заметил Дан.

Наташа вытянула что-то маленькое и гордо продемонстрировала всем.

— Это не улов, это знакомство, — немедленно отозвалась Маша.

Сам Дан вытащил пару приличных рыб, но без триумфа. А потом началось неожиданное. Лена, которая до этого в рыбалке считалась скорее аккуратной участницей, чем звездой, вдруг поймала одну, потом вторую, потом третью.

— Так, — сказал Дан, глядя на нее с уважительным подозрением. — Это уже система.

Лена только улыбалась своей светлой, почти невинной улыбкой и снова вытягивала леску.

— Может, ты им просто нравишься, — предположила Несса.

— Всем сразу? — удивилась Наташа.

— Она экономист, — заявил Дан. — Умеет договариваться с ресурсами.

Когда Лена вытащила еще одну довольно бойкую рыбу и торжествующе подняла ее над головой, палуба взорвалась смехом и аплодисментами.

— Все, — объявила Маша. — Новая легенда маршрута. Не только гимнастка, не только красавица, но и гроза морской фауны.

— Прошу записать в судовой журнал, — поддержал Дан.

— И выдать премию, — добавила Лена.

— Поцелуями? — немедленно уточнила Наташа.

— Это даже не обсуждается, — сказал Дан.

И, конечно, обсуждаться ничего не стало. Смех, поддевки, рыба, море, короткие поцелуи украдкой и не очень украдкой, касания плеч, солнце, уходящее к закату, — все смешалось в то густое, счастливое ощущение дороги, ради которого, наверное, и стоило однажды выбрать именно такую жизнь.

Они действительно не заметили, как впереди начали проступать очертания большого берега. Сначала кто-то увидел далекую линию, потом огни, потом капитан, выглянув из рубки, спокойно сказал:

— Подходим. Скоро Афины.

Все сразу поднялись, как будто им дали общий сигнал. Дан вышел к борту первым. Девушки встали рядом. Впереди уже была не просто точка маршрута, а новый город, новая сцена, новая глава большого путешествия.

Море темнело, небо еще держало остатки света, а огни впереди росли и складывались в обещание.

— Ну что, — тихо сказал Дан. — Здравствуй, Греция.

И в его голосе было ровно то, что нужно перед новым берегом: интерес, азарт, спокойная уверенность и счастье человека, который идет туда, куда сам когда-то решил идти.

А потом он улыбнулся и сказал:

— Греция заслуживает хорошей песни и одна рыжая тоже. —

И тут же поправился:

— Остальные цвета и цветочки — тоже, но то позже сейчас о рыжей —

И все, кивнули, поняли, а он запел что-то новое, дергающее душу по полной, аккомпанируя себе на неизвестно откуда взявшейся гитаре…

* * *

Твои зелёные глаза

Моя Ты Рыжая Мечта

Сведут Меня, меня с ума

И счастлив я

Когда со мной моя Судьба

Когда всё это навсегда

Когда звучит вот это Да

И счастлив я

И эта злата Рыжизна

Она застыла в волосах

И ослепила в тех мечтах

И счастлив я

Да я сойду сейчас с ума

Всё от тебя, тебя, тебя

Моя ты Рыжая Звезда

И счастлив я

Мечта моя, Судьба моя и Жизнь моя

В моих руках уж замерла

Моя Судьба Ты рыжая Моя

Моя Мечта бесстыжая Моя

И Жизнь моя ты невозможная

И самая, и самая, счастливая

А ты вот вдруг ответила:

— А я люблю, люблю Тебя-

— И ты моя, моя Судьба-

— Я просто счастлива-

— Ещё вот ты, моя Мечта-

— И навсегда тебе моё то Да-

— С ума схожу я как всегда-

— Я просто счастлива-

— Когда я встретила тебя-

— С ума сошла ведь сразу я-

— И сердце вскачь ушло Любя-

— Я просто счастлива-

— А ты ведь в плен тут взял меня-

— А я не против, я люблю Тебя-

— И ты моя Мечта, судьба-

— Я просто счастлива-

Я улыбнулся и по сердцу ласка

Тут пробежала, а это просто сказка

И я обнял — такая Милка

Я ведь люблю Тебя

И поцелуи- а ты так нежна

И кожа это белоснежна

И та любовь, ну так мятежна

Я ведь люблю Тебя

И руки, руки, обняла

И душу, душу, отдала

И сердце, сердце — ты моя

Я ведь Люблю Тебя

И ты ведь всё, да, для Меня

И я сошёл с ума ведь от Тебя

И ты моя, Мечта, Судьба

Я ведь Люблю Тебя

И мы ведь вместе навсегда

Моя ты Рыжая Мечта

И не расстаться никогда

Пока в сердцах вот это Да

Наша Мечта, Наша Судьба и Жизнь то наша

В наших руках уж замерла

Наша Судьба — мы вместе навсегда

Наша Мечта — и не расстаться никогда

И Жизнь то наша — невозможная

И самая, и самая, счастливая