Глава 1

Я сама не поняла, как пробудилась. Глаза мои всё ещё были закрыты, но вода, теперь ставшая частью сути, всколыхнулась.

Сначала я ощутила холод, который лежал на мне веками, словно тяжёлое одеяло, пропитанное илом. Потом пришли звуки. Первым стал звон треснувшего узла. Такой звук бывает, когда старое дерево, пережившее сотню зим, наконец сдаётся и ломается внутри, но какое-то время ещё стоит и выглядит почти нормально. А последними явились запахи: железо, чужая кожа, дым от костра.

Сон, в который Ведагор погрузил меня, был крепкий. Он держал мавку на дне несколько столетий. Он был правильным, но горьким, как полынь. Я уже не помнила его лица, зато силу помнила прекрасно. Она ощущалась довольно странно – будто отец приложил тёплую ладонь ко лбу умирающей, похолодевшей дочери и держит её крепко, чтобы навиь не забрали, или чтобы она сама не стала навьим отродьем.

Но всё стареет. Даже слово теряет силу. Меня потревожили. Не ведовским знаком, а дурной рукой. Не молитвой, а звонким смехом. Не просьбой, а дурным любопытством.

Сверху, через толщу воды, пришла рябь: частые удары по поверхности, будто кто-то плясал прямо на моём лице. Потом я ощутила брызги: жгучие и тёплые, словно чужая кровь. И наконец, раздался тяжёлый, мокрый звук: камень сдвинули. Узел, который был завязан на дне, дрогнул, потянулся, заскрипел.

«Не трогай», - хотел предупредить дурных людей лес. Я слышала его, как слышат сквозь сон далёкий раскат грома. Лес шептал сквозь воду, сквозь ил, сквозь годы: не трогай, не трогай, не трогай…

Поздно.

Камень сдвинули, и воздух устремился вниз, в мою тьму. Вода на миг стала легче, а потом мир щёлкнул, и венец, которым Ведагор держал меня, дал трещину.

Я совершила первый глубокий вдох. Нет, не так. Я не могла вдохнуть, потому что мои лёгкие тоже стали водой. Скорее, я втянула запахи и звуки мира в себя. Они были резкие, чужие, непривычные, как если бы после долгого молчания тебе в ухо закричали.

Сверху хохотали. Сверху играла музыка: глупая, рваная, напоминающая пьяный пляс на поминках. Сверху пахло сладким: чем-то липким, химическим, будто мёд смешали с дымом. Я поднялась со дна, стряхивая с себя ил, будто старую кожу сдирала.

Мир изменился. Не стало берега, который я помнила. Деревьев стало меньше. Лес отступил, будто его лишили куска плоти. Там, где раньше была тропа и кусты, теперь стояли странные палки, гладкие и прямые, а рядом железные коробки, пахнущие маслом и перегоревшей сажей. Свет был тоже другой: не солнечный и не лунный – острый, белый, чужой.

Люди тоже были другие. Одежды на них болтались странные. Они говорили громко, быстро, ломая слова. Они держали в руках маленькие блестящие штуки и смотрели в них чаще, чем друг на друга. И всё равно внутри они были те же.

Жадные до зрелищ. Глухие к чужой боли. Уверенные, что чужая смерть – это всегда история, не про них. Меня потянуло к поверхности, словно я на мгновение превратилась в пузырь воздуха.

Тенью появилась я на водной глади. Вода расступилась, и я подняла голову. Ночь стояла тёплая, вязкая. Над озером висел туман, приглушая звуки и скрывая моё появление. На берегу горел огонь, и вокруг него сидели они – пятеро или шестеро, я не смогла посчитать из-за белых, рваных клочьев тумана, скользивших над озером. Мне и не нужно было считать – лишь выбрать.

Они смеялись. Кто-то кричал: «Давай ещё раз!» Кто-то отвечал: «Да не ссы, тут мелко!» Кто-то странно кривлялся, держа перед лицом что-то яркое.

И один стоял ближе к воде. Он только что нырял. Вода стекала с его волос, блестела на плечах. Он отфыркивался и ругался, а потом поднял руки, показывая что-то остальным.

- Я нашёл! - крикнул он, и голос его разрезал ночь, словно острое лезвие ритуального ножа. – Там камень… ну, типа… с рисунком!

Слово «рисунок» ударило по моему нутру. Узел сна опять скрипнул. Я вспомнила, но не разумом, а телом, которое стало водой: камни на дне, гладкие, холодные; руны, выжженные в пространстве; венец Ведагорова слова.

Он нашёл. Он тронул. Он сорвал. И тогда во мне поднялась обида. Обида не стареет. Она лежит на дне, словно обглоданная кость, и ждёт, пока к ней прикоснётся живое.

Я посмотрела на него, и сердце моё, если бы оно у меня было, ударило бы так, что вода вскипела. Потому что я увидела в нём своего насильника. Не лицо, нет. Лица меняются. Времена меняют лица, как меняют рубахи. Я увидела жест: как он запрокидывает голову, смеясь. Я увидела уголок рта, когда он презрительно плюёт в сторону. Я увидела ту же самую уверенность: «Мне всё можно». И что-то в его взгляде – короткое, хищное было точно таким же, как тогда, на Красную горку, когда меня тащили к воде.

Я не подумала, что могу ошибиться. Навь не думает. Навь узнаёт.

Он повернулся к озеру, будто хотел ещё раз нырнуть – похвастать перед девками, показать себя храбрым. И я почувствовала, как вода вокруг меня сжалась. Я улыбнулась. Конечно же, моей улыбки никто не увидел: я была ниже поверхности, и туман прятал меня, словно пуховое покрывало.

Я потянулась к тому, в ком признала обидчика. Руки у мавки не такие, как у человека. Они длиннее, тоньше. Пальцы, словно водоросли: обвивают и уже не отпускают. Кожа холодная и липкая, будто её слепили из озёрной глины.

Он сделал шаг в воду, и вода обняла его.

- Ой, холодная! - крикнул он, оглядываясь на друзей.

Я поднырнула ближе. Вода стала моим языком. Я лизнула его ноги, и он вздрогнул, будто почувствовав чужое прикосновение.

- Эй, - он нахмурился, - вы чего, кто там?

Парень снова повернулся к берегу, чтобы сказать что-то ещё, и в этот момент я схватила.

Пальцы сомкнулись, будто железный капкан. Он дёрнулся, смех на берегу тут же оборвался – народ заметил неладное.

- Чё за…? - выдохнул он.

Вторая рука обвила другую ногу, и я потянула вниз. Он упал в воду с всплеском. Громкий, такой привычный звук, и сразу же истерический визг девки на берегу.

- Саша! - закричала она. – Саша, ты чего?!

Его имя разрезало ночное спокойствие, словно острый клинок мягкую плоть и исчезло, лопнуло будто пузырь. Он пытался всплыть. Пытался изо всех сил, и сила, надо признать, у него была – человеческая сила, горячая, отчаянная. Он брыкался, бил по воде руками, хватался за воздух, который не мог его удержать.

А я тянула. Под водой он стал другим: все эти смешки, понты, блестяшки в руках – всё сразу утонуло. Осталось только животное, которое не хочет умирать. Его ногти царапнули ударили руку, и мне стало невыразимо приятно. Боль в Нави – редкая монета. Она напоминает, что ты ещё можешь чувствовать.

Он пытался нанести ещё один удар – на этот раз локтем, но попал в пустоту. У меня не было плоти, я была водой, собранной в форму. Я обвила его вокруг груди и горла, словно рыбацкая сеть.

Он попытался сделать вдох, и вода тут же вошла ему в рот, в нос, в глотку. Он закашлялся, но кашель под водой больше похож на смех мертвеца. Изо рта пошли пузыри. Он выпучил глаза, и в них читался животный страх и понимание, что это конец. Я приблизила своё лицо к его. Вода между нами дрожала. Я смотрела ему в глаза, пытаясь увидеть в них того, кого я ненавидела.

И вдруг что-то треснуло. Не в воде. Во мне. Я не смогла узнать своего обидчика. В его глазах не было той злой радости, той грязной уверенности. Там было только нечто детское, человеческое: «Я не понимаю, за что».

Я на миг ослабила хватку. На миг. И в этот миг он рванул вверх – к свету, к берегу, к своим. Он почти выскользнул. Его ладонь коснулась поверхности, он вдохнул воздух, который уже не хотел поступать в лёгкие, и его рот раскрылся в немом крике.

Я могла отпустить. Я могла подумать. Я могла вспомнить слова Ведагора, но обида схватила меня за горло изнутри. Она прошипела: «Не отпускай. Не делай им милости. Они сделали тебе милость?»

Я дёрнула сильнее. Его позвоночник выгнулся, глаза закатились. Он ударил ногой, но уже слишком слабо. Вода в его лёгких тяжело булькнула, словно варево в котле. И всё.

Смерть под водой не красивая. Она грязная и тихая. Она пахнет тиной. Я держала его ещё немного, пока тело не перестало сопротивляться совсем. Пока пузыри не стали редкими. Пока вода не сделалась вокруг него спокойной, будто ничего не произошло.

Наверху кричали. Кто-то прыгнул в воду. Я ощутила нового человека горячим пятном. Но я уже была сыта местью. И сон, старый сон Ведагоров, снова начал подползать ко мне, потому что печать, хоть и треснула, но не исчезла полностью. Она просто стала слабее. А значит, я могла проснуться. Но я могла и снова уснуть, если не будет причин держаться за реальность.

Я оттащила тело глубже – туда, где ил мягкий, словно пуховая подушка. Там, на дне лежали камни с выжженным узором. Узел сна дрожал и выл, будто раненый зверь.

Я положила мёртвого на ил, и его волосы всколыхнулись вокруг головы, напоминая водоросли. Глаза его были открыты, и в них уже не было ничего. Ни грязи. Ни смеха. Ни «мне всё можно».

- Не ты… - прошептала я, и звук растворился в воде.

Я почувствовала, как по венцу печати пробежала судорога. Мир заметил нарушение. Лес, который столько лет молчал, вздохнул тяжело, будто ему снова пришлось держать чужую кровь на своих корнях.

И тогда я услышала нечто новое. Не крики на берегу. Не музыку, которая визжала и захлёбывалась. Я услышала шаги, но не рядом с берегом, не в это мгновение. Они слышались далеко. Шаги по границе. Шаги того, кто умеет ходить рядом с Навью и не тонуть.

Железо. Соль. Дым трав. Я подняла голову к поверхности, заинтересованная новыми ощущениями. Туман по-прежнему висел над озером. На берегу метались люди: белые лица, крики, плач. Кто-то светил в воду чужим искусственным светом, и этот свет ударял мне по глазам, причиняя неудобство.

Один из парней стоял на коленях у кромки и бил ладонями по воде, словно по крышке гроба.

- Саша! - орал он. – Саша, выныривай! Ну хорош!

Я могла бы выйти и взять второго. И третьего. И десятого. Вода умеет быть терпеливой. Но что-то внутри меня, глубже обиды, чуть дрогнуло, будто под илом шевельнулась старая дощечка с рунами. Словно память, которой у меня не было, на секунду приподняла голову.

Ведагор…

Я отвернулась от берега и ушла в глубину.