Я смотрела на блюдо с красными яйцами и вздыхала тяжко. Нет, сам праздник мне по душе был – природа просыпалась и возвещала о торжестве жизни птичьими трелями, распустившимися почками, да первыми цветами, выглянувшими из-под снега. Люди разводили костры, дабы славить богов, и готовились устраивать гуляния до самой ночи. Вот это как раз мне и было не по душе. Я ведь девка незамужняя, а значит – потенциальная невеста. Обязана хороводы водить. Только не люб мне был никто из деревни.

А ещё я не любила этот праздник из-за знания…

Мой наставник Ведагор говорил: «Когда люди радуются без меры, рядом с ними всегда стоит тень. Радость – дверь без засова. В неё и свет войдёт, и дрянь. Ты, Арина, не стой на пороге – либо закрывай, либо уходи».

Я уходила.

С утра я пряталась у лесной кромки, где воздух холоднее и честнее. Там не кривят улыбки. Там всё или живёт, или умирает без обмана. Лес видел во мне не девку на выданье и не повод для пересудов, а руку, которой иногда снимают с ветвей порчу, и голос, которым договариваются с водой.

Ведагор учил меня рунам особым – не тем, что для бахвальства, когда детей малых пугают, да суеверных старух. Настоящим, светлым, живым: ставам, которые удерживают морок на расстоянии, замыкают боль в узел, чтобы не расползлась по душе, вынимают хворь из крови так, будто вытаскиваешь занозу. А ещё наставник, рассказывал о тропах между Явью и Навью, о местах, где мир истончается.

Я носила его дощечки под рубахой – тёплое дерево к коже, будто чужое сердце. Каждую дощечку я знала наощупь: вот здесь - «Оберег-коло», как венец; здесь - «Затвор», как узел; здесь - «Снятие», как дуновение ветра. Я боялась потерять их больше, чем жизнь. Потому что жизнь – моя, а знание – не моё. Его не отдают в грязные руки.

А грязных рук в деревне было много. Люди всегда смотрели на меня так, будто я у них что-то украла. Хотя украсть у них было нечего, кроме их собственной лени и трусости. Сирота с рождения, удочерённая светлым колдуном. Мне завидовали, меня боялись. Мужики в корчме отворачивались, когда я проходила, но в спину провожали взглядами – липкими, как деготь. Бабы шептались у колодца: «Ведунова ученица… с лесом водится… а, значит, и с нечистью рука об руку. Не к добру». Девки косились так, будто я им порчу на косы навешала.

Я знала: они меня боятся не потому, что я сильная. Они меня боятся, потому что я вижу.

Ведагор говорил: «Люди прощают тебе бедность, прощают красоту, даже ум прощают. Но не прощают глаз, которые заглядывают внутрь. Не потому, что ты вредишь. Потому, что внутри у них – гниль, и она боится света».

К полудню меня всё равно вытащили на пригорок.

- Арина! - кричали. – Встань в круг! На Красную горку кто в круг не встанет – тот в девках и останется!

Я улыбнулась и пошла, потому что не хотела, чтобы Ведагор слышал их пересуды. Сейчас он был далеко – ушёл на три дня, «перевязать тропу», как сам говорил. Ушёл и оставил меня одну среди людей, которые ищут, кого бы утопить во тьме, чтобы самим стало светлее.

На пригорке уже горел костёр. Пламя поднималось вверх, будто нехотя. Дрова сырые, весна ещё не прогрела землю. Дым стлался низко, лип к волосам. Птицы кружили над полем, каркали, как на кладбище.

И среди парней я увидела его. Не стану называть имя. Имя – нитка. Назовёшь и потянешь. Он стоял у берёзы, словно хозяин этого дня. Взгляд прямой, уверенный, будто у него имеется право на всё. Красивый по-деревенски: плечи широкие, волосы светлые, губы сочные. Таких девки любят.

Я почувствовала, как земля под ногами дрогнула. Поняла, что предупреждают меня. Корни внизу шевельнулись, словно хотели ухватить за пятки и утащить обратно в лес. Надо было послушать Матушку-Природу.

Он подошёл, улыбаясь нагло, осмотрел меня с ног до головы. Захотелось скривиться, но удержалась.

- Арина, всё в лесу да в лесу. А ты выйди к людям, покажись.

- Я и так перед тобой, - ответила тихо.

- Не этого мне надо, - он наклонился ближе. – Говорят, Ведагор тебе руны оставил. Говорят, ты знаешь такие знаки, что можно и болезнь отвести, и… чужую удачу к себе привязать.

Слова «чужую удачу» он произнёс так, будто уже примерял её к своему дому. Я посмотрела ему в глаза и увидела там не желание обрести знания. В них плескалось желание власти. Желание распоряжаться тем, что не понимаешь.

- Люди много говорят, - сказала я.

Он усмехнулся.

- А ты не говори. Ты покажи.

Я поняла, что вокруг нас уже собрался любопытствующий люд. Мужики стояли чуть поодаль, но собрались плотным полукольцом, девки перестали смеяться и притихли. Бабы смотрели, прижимая платки к губам, чтобы я не усмотрела, как они обережные слова шепчут. Сколь не говори, что мы с Ведагором со светом рука об руку – не верят, всё подвох ищут. Видимо, люди всегда будут равнять всех на себя.

- Ни к чему этот разговор. Нельзя мне знания передавать – сама ещё ученица.

И тут, будто кто-то щёлкнул сухой веткой, по толпе прошёл шорох. Это всегда так: пока ты послушная, тебя терпят. Скажи «нет» - и ты уже не человек, а помеха, которую необходимо убрать.

Он взял меня за локоть. Пока не грубо, но пальцы у него были словно раскалённые клещи.

- Не ломайся, Арина. Тебе же лучше будет. За мной пойдёшь – жить будешь как барыня. А руны… руны нам в хозяйстве пригодятся.

«Нам». Не «мне». Он уже решил, что я – вещь. Что знания – вещь. Что всё, что во мне, можно вынуть и раздать, как яблоки на рынке. Я выдернула руку.

- Отпусти.

В этот миг меня толкнули в спину. Я пошатнулась, и толпа ожила: как стая, которая ждала знака. Кто-то схватил меня за плечи, кто-то за косу. Боль вспыхнула на коже, словно ожог.

- Упрямая! - прошипел кто-то.

- Ведагор научил… - сказали с ненавистью. – А людям не даёт.

- Ведьмачья… - проскрипела баба Лукерья, и глаза у неё округлились от страха и злости.

Меня потащили с пригорка, прочь от костра, к лесной полосе, где кусты гуще. Я упёрлась ногами, но земля была мокрой, податливой. Сапог скользнул, и я упала на колено. Кто-то дёрнул за волосы так, что у меня из глаз брызнули слёзы.

Я попыталась вспомнить став, который Ведагор называл «Тихая тьма», чтобы люди прошли мимо и не увидели. Но для става нужно дыхание и ровная, спокойная мысль. А у меня в горле уже стоял крик, а сердце в груди трепетало от страха.

- Где дощечки? - спросил он, наклоняясь. – Где знаки?

Я молчала. Потому что, если скажу они пойдут в лес. Они полезут туда, куда нельзя. Они разорвут тропы, и из Нави полезет такое, что деревня станет могилой.

Он ударил меня ладонью по лицу. Не сильно – пробно. Как проверяют, сломается ли ветка. Щёку обожгло, в ушах зазвенело.

- Говори, - сказал он уже с неприкрытой злобой в голосе.

Я сплюнула кровь в траву.

- Нет.

И тогда он перестал быть человеком. С него как будто сняли личину, и вылезло то, что сидело у него внутри: мерзкая уверенность, что ему всё можно, потому что он сильнее и потому что вокруг – свои.

Меня повалили на землю. Запах мха, сырой земли, прошлогодней листвы –всё смешалось с человеческим потом и брагой. Колючая сухая трава впилась в ладони. Кто-то держал мне руки над головой, выворачивая плечи так, что суставы хрустнули. Я закричала, но лес молчал. Лес не вмешивается в людское, пока не попросят правильно.

Он навалился сверху. Тяжёлый, горячий, чужой. Его дыхание обжигало шею. Я почувствовала, как грубая ткань рвётся, как трещит нитка на вороте. Холодный воздух ударил в грудь, и мне стало стыдно, но не перед ним, а в первую очередь перед собой, перед землёй, перед Ведагором, перед теми знаками, что лежали у меня возле сердца.

Я пыталась вывернуться, укусить, ударить коленом, но меня держали крепко. Меня держали так, будто я зверь, которого надо приручить. Боль пришла не сразу. Сначала было оцепенение – как зимой, когда заходишь в ледяную воду: тело не верит, что это происходит с ним. Потом – резь, тупая, глубокая, будто меня раскалывали изнутри деревянным клином. Я стиснула зубы так, что челюсть свело, и всё равно застонала.

Он шептал мне что-то в ухо: грязное, ласковое, но это воспринималось, как мерзкая гниль, что коснулась кожи. Я не слышала слов. Я могла уловить только смысл: «Ты – ничто. Ты – моя».

Где-то рядом кто-то хохотнул. Кто-то сказал: «Покажи ей». Кто-то плюнул в сторону. Я перестала быть Ариной. Я стала телом, которое ломают. Я стала вещью, которую хотят вскрыть, словно сундук, и вынуть оттуда то, что не им принадлежит.

Когда всё кончилось, я лежала, не чувствуя ног. Мир качался. В небе над кустами проплывали серые клочья облаков. И мне показалось, или я правда увидела, что между ними проступает чёрный глаз. Он глядел, но ничего не делал.

Он поднялся, застёгивая пояс, и пнул меня носком в бок.

- Ну? – спросил пренебрежительно. – Где руны?

Я рассмеялась. Понимала, что нельзя плакать. Нельзы показывать этим тварям слабость. Нельзя сейчас сдаваться на милость шакалам, потому что, если я умру прямо здесь, на этой стылой земле, они всё равно найдут дощечки, вывернут мою рубаху, обшарят меня, пойдут дальше.

- Не дам, - прохрипела я.

Он наклонился, схватил меня за волосы и потащил, волоча по земле. Грудь и живот жгло, ноги цеплялись за корни. Кожа на спине содралась. Я чувствовала, как по позвоночнику течёт тёплое, липкое. Лес наконец-то зашептал, возмущённый жестокостью людей. Ветви деревьев скрипнули, вдали прокричал ворон.

Меня тащили к воде. Озеро было близко, и от него тянуло сыростью и холодом.

- В воду её, - сказал кто-то. – Чтоб язык не развязала.

- Чтоб не вернулась, - добавил другой.

Меня подняли и швырнули, словно мешок с картошкой. Я ударилась о поверхность озера всем телом. Холод вошёл мгновенно, до костей, до сердца. Воздух выбило из лёгких. Я пыталась вдохнуть, но вдохнула воду. Она пошла в горло, в нос, в лёгкие, и в голове вспыхнули белые искры.

Я барахталась. Я хваталась за пустоту, но вода безжалостно тянула вниз. Надо мной расплывалось серое небо, обрамлённое чёрными силуэтами людей. Они стояли на берегу и смотрели, как тонет то, что им мешало. Я увидела их лица и запомнила каждое. Запомнила, чтобы потом найти.

Когда лёгкие разорвались болью, и в груди стало пусто, я вдруг услышала под водой не человеческий звук. Как будто по дну озера кто-то провёл когтем.

Знак.

Ведагор рассказывал: на некоторых местах старые ведуны ставят «венец», чтобы держать то, что нельзя выпускать. Печать ложится в воду и в землю, как узор, и мир вокруг неё становится крепче.

Я почувствовала этот узор кожей, которой уже почти не было. Он был тёплый и холодный одновременно. Он напоминал руку, что держит ребёнка над пропастью: крепко, но без жестокости.

И тут во мне поднялось то, чего я раньше не знала. Обида – это не чувство. Обида – это сила. Чёрная, густая, вязкая. Она просачивается в кровь, если кровь ещё есть. Она цепляется за кости, если кости ещё твои. Она шепчет: «Не уходи. Не отпускай. Вернись. Возьми».

Я умерла и не умерла.

Тело перестало бороться. Я провалилась вниз, в темноту. И в этой темноте я увидела себя – не девкой, не ученицей, а чем-то другим. Водоросли вокруг меня шевельнулись, словно густые волосы. Рыбы шарахнулись, будто от хищника. Вода стала моей кожей. Мой крик – пузырями. Мои мысли – холодом. Я стала тем, что живёт между Явью и Навью.

Мавкой.

Я поднялась из глубины благодаря обиде. И первое, чего я захотела, было простое: тянуть. Тянуть на дно. Тянуть до тех пор, пока чужие глаза не станут такими же пустыми, как мои.

Я направилась к берегу, и тут вода расступилась. В озеро вошёл человек. Не так, как обычно люди заходят – шумно, рассыпая брызги. Он вошёл так, будто вода сама расступалась перед ним, признавая. Я узнала его по силе раньше, чем по облику: запах полыни, дыма и старого дерева. Горечь, которая лечит.

Ведагор.

Он стоял по колено в воде. Седые волосы прилипли к вискам, плащ тянулся мокрой тяжестью, а глаза были такие, в которые я в детстве боялась смотреть: в них было слишком много силы. И слишком мало жалости к дурному.

- Арина, - сказал он.

Имя ударило по мне, как камень по поверхности воды. Имя – нитка. Имя – узел. Моё имя потянуло меня вверх. Я рванулась. Я хотела к нему. Хотела почувствовать тепло его ладоней.

- Поздно, - шепнула я из воды. Не словами – холодом.

- Нет, - ответил Ведагор, и в этом «нет» было больше силы, чем в любом крике. – Не поздно. Поздно было бы, если бы ты вышла к людям такой. Ты не виновата в их грязи. Но ты ответишь за свою.

Он опустил ладонь в воду, и вода вокруг его пальцев стала светлее. Словно в неё поместили маленький огонёк от свечи. Он начал чертить по поверхности знаки – руны. Живые, правильные. Каждый знак ложился кругом, и круги расходились по воде, касаясь моего навьего нутра, словно горячее железо.

Боль. Настоящая боль, не телесная – глубинная. Меня словно вытаскивали из самой себя. Я взвыла, и озеро вздрогнуло. Водоросли поднялись, как руки утопленников. Но Ведагор держал крепко.

- Спи, - сказал он. – Спи, дитя. Ты спи, пока боль не перестанет быть клыками, рвущими душу.

- Я… - попыталась говорить. Я хотела сказать: «Я вернусь». Хотела сказать: «Я отомщу». Хотела сказать: «Не смей». Но он уже замыкал узел сна.

Венец лёг на дно, и я почувствовала, как по илу пошла дрожь, как камни под водой стали на свои места, как мир сказал: «Так надо». Печать была тяжёлая, будто кованое кольцо на шее. Она не душила – она удерживала.

Ведагор склонился ближе, и его голос стал совсем тихим:

- Прости меня. Я не уберёг.

И тогда, в последний миг перед тем, как тьма стала мягкой, я увидела на берегу лица. Они всё ещё стояли там, будто им мало было моей смерти, будто хотели убедиться, что я не всплыву.

Я запомнила. Запомнила, чтобы однажды перепутать.

Сон пришёл не сразу. Он подкрался, словно густой туман: сначала сгладил края, потом стёр имена, потом забрал боль, оставив только вкус железа на языке и одну-единственную мысль, горячую, будто тлеющий уголёк под слоем пепла:

«Что-то грядёт».

И когда оно придёт, вода проснётся вместе со мной.