Глава 19 Ребенок Тамары

— Ребёнка у неё забрали.

Леван услышал эти слова.

Услышал — и сначала ничего не понял.

Комната лекаря Иосеба Мгеладзе вдруг стала слишком маленькой. Низкий потолок, запах полыни, плесени и дешёвого вина, разбитая чашка на полу, дрожащие пальцы старика на краю стола — всё это существовало отдельно. Где-то далеко. Как будто мир сдвинулся на шаг в сторону, а Леван остался стоять там, где под ногами больше не было земли.

— Повтори, — сказал он.

Голос оказался чужим.

Лекарь поднял на него глаза. В них было не раскаяние даже — усталость человека, которого давно раздавило собственное молчание.

— Ваша жена была беременна, князь.

Леван медленно вдохнул.

Нет.

Тамара не могла быть беременна.

Ему говорили: её кровь пуста. Источник слаб. Тело не удержит наследника. Совет подтверждал. Лекари подписывали. Кетеван плакала у него на груди, говоря, что не хотела становиться причиной чужой боли, но судьба драконьих родов сильнее женских обид.

Тамара молчала.

И он счёл её молчание согласием.

Как удобно.

Как чудовищно удобно.

— Когда? — спросил он.

Иосеб закрыл лицо руками.

— Почти два года назад.

Два года.

Леван вспомнил тот год.

Тамара тогда стала тише обычного. Бледнела по утрам. Меньше выходила к ужинам. Однажды в зале приёма чуть не упала, и его мать сказала: «Орбелиани всегда умели делать из слабости представление». Он велел лекарям смотреть за ней.

Велел.

И ушёл на Совет.

— Мне сказали, у неё был магический срыв, — произнёс он. — Что она сама повредила источник, пытаясь призвать силу Шавцихе.

Иосеб болезненно усмехнулся.

— Так было написано в заключении.

— Которое ты подписал.

— Да.

Леван шагнул к нему.

Старик даже не отпрянул.

— Почему она не сказала мне?

Иосеб посмотрел на него с таким выражением, что Леван почти пожалел о вопросе.

— Князь, вы правда хотите, чтобы я ответил?

Тишина.

За окном лечебницы кричала птица. Внизу кто-то хлопнул дверью. Обычная жизнь продолжалась — наглая, спокойная, не знающая, что здесь, под низкой крышей, мужчина впервые по-настоящему понимает, сколько раз его жена могла умереть рядом с ним, пока он называл это усталостью.

— Да, — сказал Леван.

— Она пыталась.

Слова вошли медленно.

Не ножом.

Нож хотя бы резал сразу.

Это было хуже: как яд, который наконец дошёл до сердца.

— Она приходила ко мне после, — продолжил Иосеб. — Уже слабая. С лихорадкой. Она спрашивала, жив ли ребёнок. Я сказал, что не знаю.

— А ты знал?

— Нет.

Леван схватил его за ворот.

Стул упал.

— Не лги.

— Не знаю! — закричал старик. — Клянусь всеми источниками, не знаю! Я видел только кровь. Видел, что ребёнок родился не мёртвым. Слишком рано, слишком слабым, но живым. Потом меня вывели. Когда вернули, комнаты уже вымыли.

Леван отпустил его так резко, что лекарь ударился о стену.

— Кто вывел?

Иосеб закашлялся.

— Люди Совета. Один был с печатью Мтиулури. Второй… второй с чёрным перстнем.

Леван застыл.

— Какой перстень?

— Чёрный камень. Внутри будто красная искра.

Кровь в жилах стала льдом.

Он уже слышал о таком.

Не от Тамары. Нет. От Марты. От Темура. От воспоминаний, которые никто не произносил до конца. Мужчина в тени. Голос. Перстень.

— Имя.

— Я не знаю имени.

— Думай.

— Я не видел лица!

Леван развернулся и ударил кулаком в стену.

Дерево треснуло.

Иосеб всхлипнул.

Леван стоял, упираясь рукой в расколотую балку, и впервые за много лет не мог собрать себя обратно в князя. В главу рода. В дракона. В мужчину, привыкшего приказывать боли замолчать.

Потому что боль не молчала.

Она говорила голосом Тамары.

«Ты всегда говоришь завтра».

Он закрыл глаза.

Завтра.

Когда она просила поговорить.

Завтра.

Когда стояла в коридоре бледная, с руками, прижатыми к животу.

Завтра.

Когда, возможно, уже знала, что носит его ребёнка.

А он выбирал Совет, род, долг, Кетеван, удобные заключения, красивую ложь. И теперь где-то в этом мире мог жить ребёнок Тамары. Его ребёнок. Или мог умереть, не получив даже имени.

— Где искать? — спросил он.

Иосеб сглотнул.

— Она сама могла оставить след. Княгиня Тамара была умнее, чем думали. После… после случившегося она несколько дней не помнила многое, но одну фразу повторяла постоянно.

— Какую?

Лекарь прошептал:

— «Вода не отдаёт то, что дом спрятал».

В Шавцихе дождь начался после полудня.

Не сильный. Тонкий, холодный, настойчивый. Он стекал по чёрным стенам крепости, смывал копоть после пожара, собирался в трещинах двора и тихо звенел в пробудившемся фонтане. Дом слушал дождь с таким вниманием, словно каждая капля приносила новость из прошлого.

Я сидела в комнате Тамары над дневниками.

После ссоры с Тариэлом хотелось спрятаться.

Глупо, конечно. В Шавцихе не спрячешься по-настоящему: стены слышат, пол помнит, двери скрипят с таким видом, будто осуждают. Но восточная башня хотя бы не задавала вопросов вслух.

Передо мной лежали тетради Тамары. Часть я уже читала. Часть нашла только утром — за тайной панелью в ножке письменного стола. Шавцихе сама подсказала: долгим, нетерпеливым стуком в дереве, пока я не сообразила провести пальцами по резному узору.

Теперь на столе было семь тонких дневников.

И один — перевязанный синей лентой.

Я не сразу решилась открыть его.

Не потому что боялась тайн. После Совета, источника, яда, пожара и ссоры с умирающим драконом страх перед чернилами казался роскошью.

Но синий цвет…

Слишком похож на ту печать, о которой говорил Темур. На отчёт лекаря. На то, что Тамара успела бросить в фонтан перед тем, как Кетеван выжгла её из собственной жизни.

Я коснулась ленты.

Шавцихе тихо вздохнула.

— Это важно? — спросила я.

Дом ответил каплей воды внизу.

Да.

Я развязала ленту.

На первой странице не было даты.

Только одна строчка:

«Если я забуду — пусть дом помнит».

У меня похолодели пальцы.

Я начала читать.

«Сегодня я поняла, почему женщины в нашем мире так часто молчат. Не потому что им нечего сказать. Потому что правду нужно не только произнести — её должен кто-то принять. А если рядом нет никого, кто готов принять, правда возвращается внутрь и начинает гнить».

Я закрыла глаза.

Тамара.

Тихая, покорная, удобная Тамара, которую все считали слабой.

Как же много в ней было невысказанного огня.

Я читала дальше.

Записи шли неровно. Где-то — сухие факты: даты, имена лекарей, странные изменения в источнике. Где-то — обрывки боли.

«Я не сказала Левану сегодня. Он был уставший. Рядом сидел его дядя. Они говорили о северной границе. Я вошла, и оба замолчали. Почему я каждый раз чувствую себя просьбой, которая мешает важным делам?»

Дядя.

Я задержалась на слове.

В прошлом воспоминании у Левана был советник в тени. Мужчина с перстнем. Но лицо скрывалось. Дядя? Глава старшей ветви? Или Тамара просто писала о ком-то другом?

Я перелистнула.

«Кетеван снова была во дворце. Она положила руку на мой живот и сказала: „Вы бледны, княгиня. Надеюсь, это не дурной знак“. Я не говорила ей. Никто не знал. Никто, кроме лекаря. Откуда она смотрела именно туда?»

Сердце начало биться чаще.

Нет.

Не может быть.

Я перевернула ещё страницу.

Чернила здесь были размазаны, будто Тамара писала мокрыми пальцами.

«Я беременна».

Всего два слова.

И между ними — целая жизнь, которую у неё украли.

Я сидела неподвижно.

Ни слёз. Ни крика.

Только пустота, такая глубокая, что в ней было слышно, как дождь бьётся о стекло.

Тамара была беременна.

Не «могла быть». Не «лекарь ошибся». Не очередная ложь Совета.

Она сама знала.

Она писала это своей рукой.

Я провела пальцем по строке, осторожно, будто могла причинить боль бумаге.

— Бедная ты, — прошептала я. — Бедная, сильная, одинокая ты.

Дальше записи стали короче.

«Я хотела сказать Левану. Он не пришёл».

«Я хотела сказать утром. Кетеван была у него».

«Я хотела сказать после Совета. Его мать сказала, что слабые женщины часто выдумывают болезни, чтобы удержать мужа дома».

«Я хотела сказать. Я хотела. Я хотела».

На этой странице бумага была испещрена одной фразой.

Десятки раз.

Я хотела.

И ни разу — я смогла.

Меня начало трясти.

Не от того, что Тамара молчала.

А от того, что я понимала её слишком хорошо.

Сколько раз женщина собирается сказать правду, а потом видит усталое лицо мужчины, его занятость, чужую женщину рядом, холод семьи — и откладывает себя на потом?

Потом.

Завтра.

Когда будет удобнее.

Когда не будет гостей.

Когда он будет добрее.

Когда я стану смелее.

А потом кто-то приходит ночью и забирает уже не только голос.

Ребёнка.

Я раскрыла следующую страницу.

«Сегодня кровь пошла до рассвета. Лекарь сказал — угроза. Левану не сообщили. Я просила. Иосеб опустил глаза. Я поняла: он боится не за меня».

Ещё страница.

«Я слышала плач. Все говорят, ребёнок умер. Но мёртвые дети не плачут за стеной».

Я резко встала.

Стул упал.

Шавцихе вздрогнула.

— Что значит за стеной?

Дом не ответил.

Только дождь усилился.

Я снова наклонилась к дневнику.

«Мне дали отвар. Я спала. Когда проснулась, живота больше не было. В комнате пахло мокрым камнем и гранатом. На столе лежало заключение: выкидыш. Тело не найдено. Как можно не найти тело ребёнка, если он умер в моей комнате?»

Я зажала рот рукой.

Нет.

Нет.

Нет.

«Я не верю. Дом тоже не верит. Вода в чаше дрожит каждую ночь. Я слышу его иногда. Маленький. Далёкий. Будто плачет под водой».

Под водой.

Я схватила дневник и бросилась к двери.

В коридоре едва не столкнулась с Тариэлом.

Он стоял, опираясь плечом о стену, бледный, злой и явно не должен был ходить. Повязка под тёмной рубашкой проступала неровным пятном, губы были сжаты.

— Ты с ума сошёл? — выдохнула я. — Тебе нельзя вставать.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Тариэл.

Он посмотрел на дневник в моих руках.

Ссора повисла между нами. Не ушла. Не исцелилась. Просто отступила в тень, потому что новая боль оказалась больше.

— Что ты нашла?

Я не хотела плакать.

Правда.

Но голос всё равно сорвался.

— У Тамары был ребёнок.

Его лицо изменилось.

— Ты уверена?

Я протянула дневник.

Он взял его осторожно. Читал быстро. С каждым словом мрачнел. Потом закрыл тетрадь и очень тихо сказал:

— Прости.

Одно слово.

Не за себя.

Не вместо Левана.

Просто потому что кто-то должен был сказать это женщине, чью боль снова вытащили из мёртвой тишины.

И именно поэтому у меня защипало глаза.

— Не надо сейчас быть добрым, — сказала я. — Я не выдержу.

Тариэл отвёл взгляд.

— Я редко бываю добрым. Можешь не привыкать.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы помолчали.

Слишком много было между нами невысказанного: его обвинение, моя жестокость, Нана, Леван, защита и клетка. Но сейчас я вдруг поняла: близость не всегда начинается с красивого признания. Иногда — с того, что человек стоит рядом с твоей болью и не пытается сделать её меньше словами.

— Тамара слышала ребёнка под водой, — сказала я.

Тариэл резко поднял глаза.

— Под водой?

— Да.

— В дневнике есть место?

— Пока нет. Но дом знает.

Шавцихе ответила глухим стоном.

Не здесь.

Не в башне.

Внизу.

В зале очага.

Мы спустились вместе. Медленно, потому что Тариэл упрямился и делал вид, что ему не больно, а я делала вид, что верю, чтобы не толкнуть его обратно в постель.

У очага сидела Мариам.

Одна.

Перед ней на полу лежал кусок угля. Девочка рисовала прямо на каменной плите. Лицо у неё было белым, глаза — широко раскрытыми, будто она смотрела не на рисунок, а сквозь него.

— Мариам? — позвала я.

Она не ответила.

Рука двигалась сама.

Уголь скрипел по камню.

Сначала я увидела круги воды. Потом — башню. Узкую, старую, с обломанной крышей. Вокруг неё расходились волны. Из воды торчал крест или шпиль, искривлённый, как сломанный палец. Рядом девочка нарисовала маленькое окно. В окне — точка света.

Тариэл застыл.

— Нет, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Ты знаешь это место?

Он не ответил.

Мариам провела углём ещё одну линию — мост, уходящий под воду.

Потом подняла голову.

Глаза у неё были не её.

Слишком старые.

Слишком мокрые.

— Там холодно, — сказала она. — Но ребёнок не плачет больше. Его убаюкали камни.

У меня сердце сжалось.

— Какой ребёнок?

Мариам посмотрела на меня.

— Твой.

Это слово ударило так, что я отступила.

Мой?

Нет.

Не мой.

Тамары.

Левана.

Украденный.

Но тело, сердце, метка — всё во мне отозвалось так, будто это слово было правдой.

Мой.

Я опустилась рядом с ней на колени.

— Он жив?

Мариам моргнула.

Её глаза снова стали детскими. Испуганными.

— Я не знаю. Там много воды. Много мёртвых. Они все шепчут одновременно.

Тариэл подошёл ближе, тяжело опираясь на стену.

— Это Утонувший монастырь.

Я подняла голову.

— Что?

— Старый монастырь у Чёрного озера. Когда-то там прятали детей смешанных драконьих родов. Потом Совет объявил место заражённым, плотину открыли, монастырь ушёл под воду. Осталась только верхняя башня.

— Почему ты сказал «нет», когда увидел рисунок?

Он не сразу ответил.

— Потому что Нана искала это место.

Имя снова вошло между нами.

Но на этот раз я не почувствовала ревности.

Только страх.

— Она тоже расследовала детей?

— Да.

Тариэл смотрел на рисунок, и в его лице было такое выражение, будто старая могила вдруг открылась у него под ногами.

— Она говорила, что под водой спрятаны имена тех, кого Совет стёр. Я не поверил до конца.

— А теперь?

Он посмотрел на дневник в моей руке.

— Теперь думаю, что она умерла не только из-за того, что видела трещины источников.

В главном зале раздались шаги.

Леван вошёл мокрый от дождя, с дорожной грязью на сапогах, с лицом, которое я не сразу узнала. Он выглядел так, будто за несколько часов постарел на десять лет.

В руке у него был сложенный лист.

За ним стояли двое его людей.

Он увидел меня. Дневник. Рисунок на полу. Тариэла у стены.

— Ты уже знаешь, — сказал он.

Я поднялась.

— Да.

Леван закрыл глаза.

На одно мгновение.

Когда открыл, в них не осталось прежней княжеской холодности. Только ужас.

— Тамара…

— Не надо.

— Я не знал.

Слова прозвучали почти беззвучно.

И я вдруг устала.

Так сильно, что не осталось даже злости.

— Я знаю.

Он вздрогнул.

Наверное, ожидал удара.

А я просто больше не могла бить человека тем, что он уже начал понимать сам. Это не было прощением. Прощение — светлее. Это было что-то другое: признание, что его боль тоже существует, но я не обязана становиться для неё лекарством.

— Лекарь сказал, что ребёнка забрали, — произнёс Леван. — Что Тамара повторяла: вода не отдаёт то, что дом спрятал.

Мариам тихо коснулась рисунка.

— Дом, который утонул.

Леван посмотрел вниз.

На башню.

На воду.

На маленькое окно со светом.

Его лицо стало мёртвенно-бледным.

— Утонувший монастырь.

Тариэл кивнул.

— Значит, знаешь.

— Все знают легенду.

— Не все знают, что туда всё ещё ходят те, кто не хочет быть найден.

Я посмотрела на обоих.

— Мы поедем туда.

Леван сразу сказал:

— Да.

Тариэл одновременно:

— Нет.

Они посмотрели друг на друга.

Я почти рассмеялась, но звук застрял где-то в груди.

— Замечательно. Два дракона, два противоположных приказа, и оба почему-то забыли, что я не спрашивала разрешения.

Тариэл сжал челюсть.

— Ты едва держишься после источника.

— Ты едва держишься после яда.

— Поэтому я знаю, о чём говорю.

— Нет, ты снова пытаешься решить, где мне опасно.

Леван тихо произнёс:

— Тамара, там может быть ловушка.

Я повернулась к нему.

— Там может быть ребёнок.

И всё.

После этих слов спор закончился.

Потому что ни один из них — ни бывший муж, ни дракон-изгой — не смог сказать, что это недостаточная причина.

Мариам снова взяла уголь.

Рука у неё дрожала.

Она нарисовала под башней маленький круг.

А внутри круга — имя.

Не полностью.

Только первые буквы.

«Лу…»

Лука?

Лука сидел в дверях, сонный, в одеяле, и смотрел на рисунок огромными серебристыми глазами.

Он вдруг заплакал.

Тихо.

Беззвучно.

Как будто узнал место, в котором никогда не был.

Я присела перед ним.

— Лука?

Он поднял дрожащую руку и коснулся рисунка.

— Во… да, — прошептал он.

Первое новое слово после имени Левана.

Вода.

Шавцихе вздрогнула.

Мариам посмотрела на меня и сказала уже своим голосом, но очень тихо:

— Ребёнок Тамары там. В доме, который утонул.