Глава 18 Не путай защиту с клеткой

— Так ты всё-таки возвращаешься к нему, княгиня?

Тариэл сказал это хрипло, с трудом, но каждое слово попало точно.

В комнате пахло травами, кровью и горьким дымом яда. За окном занимался рассвет, серый и холодный. Лука спал в кресле, свернувшись под пледом, Мариам и Темур — у стены, уставшие после ночи огня. На подоконнике стояла чашка с остывшим отваром. Шавцихе тихо гудела под полом, словно дом тоже не знал, как пережить ещё один день.

Леван стоял у окна.

Я — возле постели Тариэла.

И, наверное, со стороны всё выглядело именно так, как он услышал: бывший муж предлагает защиту, бывшая жена не прогоняет его, рядом дети, раненый изгой просыпается не вовремя и видит то, во что ему легче всего поверить.

В предательство.

Я слишком устала, чтобы сразу ответить мягко.

— Ты бредишь.

Тариэл усмехнулся.

Бледный, с тёмными тенями под глазами, с повязкой на боку, он всё равно умудрялся выглядеть так, будто готов встать и начать войну только из упрямства.

— Удобное объяснение.

Леван повернулся к нему.

— Месхи, ты ранен. Лежи.

— Не командуй мной, Арагвели. Я и здоровым тебя плохо переносил.

— Ты потерял много крови.

— А ты — жену. Но почему-то тоже продолжаешь раздавать советы.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как Лука всхлипнул во сне.

Леван побледнел.

Не от оскорбления.

От правды.

— Довольно, — сказала я.

Тариэл перевёл взгляд на меня.

— А что? Нельзя? Теперь его нужно беречь? Он ведь наконец решил быть полезным.

— Ты не имеешь права…

— Я? — он резко попытался приподняться, тут же поморщился, но всё равно продолжил: — Это я не имею права? Ты стояла здесь с ним и обсуждала, как он будет защищать тебя. Его стены. Его люди. Его род. Его решения.

— Ты услышал конец разговора.

— Мне хватило.

— Конечно, хватило. Тебе всегда хватает половины правды, если она подтверждает худшее.

Леван сделал шаг.

— Я выйду.

— Останься, — сказала я резко.

Он замер.

Тариэл тихо рассмеялся.

— Вот как.

Я повернулась к нему.

— Я сказала ему остаться не потому, что выбираю его. А потому что устала от мужчин, которые выясняют между собой, кому можно стоять рядом со мной, будто я снова предмет в брачном договоре.

Леван опустил глаза.

Тариэл же смотрел прямо. Зло. Больно. Так, будто каждое моё слово только глубже вгоняло нож, который он сам себе держал у рёбер.

— Я не вещь Левана, — сказала я. — И не твоя причина снова ненавидеть весь мир.

Его лицо стало неподвижным.

— Не говори о том, чего не понимаешь.

— Тогда объясни.

— Не обязан.

— А я обязана оправдываться перед тобой за то, что не умерла рядом с твоей постелью? За то, что говорила с Леваном? За то, что не выгнала единственного человека, чьи люди сейчас держат внешние ворота, потому что тебе больно видеть его рядом?

— Мне не больно.

— Врёшь.

Тариэл дёрнулся так, будто я ударила его по ране.

Я знала, что поступаю жестоко.

И всё равно не остановилась.

Потому что он бил туда же. В мою усталость. В мой старый страх снова оказаться женщиной, которую судят по мужчине рядом. В мою злость на Левана, на Тариэла, на себя, на весь этот мир, где даже спасение превращалось в право собственности.

— Ты думаешь, я возвращаюсь к нему? — спросила я тише. — Правда?

Он молчал.

— Скажи.

— Я думаю, — произнёс он медленно, — что князья всегда получают обратно то, что считают своим. Рано или поздно. Красиво. Через покаяние, защиту, долг, детей, род. Ты можешь сколько угодно говорить, что не вернёшься, но он уже нашёл дверь. Лука. Шавцихе. Вина. Ты позволишь ему остаться, потом позволишь защищать, потом…

— Потом что?

Тариэл отвернулся.

— Потом поймёшь, что изгой рядом с твоим домом — это слишком неудобно.

Леван тихо сказал:

— Я не стану…

— Молчи, — бросил Тариэл. — Я не с тобой говорю.

— А со мной? — я шагнула ближе к постели. — Нет, Тариэл. Ты говоришь не со мной. Ты говоришь с площадью, на которой казнили Нану. С Советом. С мёртвой невестой. С собой, который опоздал. Я тут просто удобная женщина, на которую можно переложить старый страх.

В его глазах вспыхнул огонь.

— Не произноси её имя.

— Почему? Потому что мёртвых легче любить? Они не спорят. Не выбирают. Не злятся. Не требуют поверить им сейчас, когда это страшно.

Он побледнел сильнее, чем от яда.

Леван резко посмотрел на меня, но я уже не могла остановиться.

— Ты обвиняешь меня в том, что я могу вернуться к человеку, который однажды не услышал Тамару. А сам? Ты сам где живёшь, Месхи? Здесь? В Шавцихе? С детьми? Или всё ещё там, где не успел спасти женщину и теперь спасение всех остальных называешь ненавистью к Совету?

Тариэл поднялся.

Слишком резко.

Повязка на боку сразу пропиталась кровью.

— Ляг! — крикнула я.

Он покачнулся, но удержался, вцепившись рукой в спинку кровати.

— Не смей делать вид, что видишь меня насквозь.

— А ты не смей делать вид, что тебе всё равно.

Мы стояли друг напротив друга.

Он — полумёртвый от яда, злой, гордый, упрямый до безумия.

Я — едва живая после источника, с обожжёнными руками, с домом в крови, с детьми за спиной и сердцем, которое почему-то болело именно там, куда он смотрел.

— Мне не всё равно, — сказал он наконец.

Тихо.

И эти четыре слова оказались опаснее любой ссоры.

Леван медленно опустил взгляд.

Я забыла вдохнуть.

Тариэл сам, кажется, понял, что сказал. Его лицо закрылось мгновенно, как дверь перед пожаром.

— Именно поэтому я не позволю тебе снова стать частью его клетки.

— Не путай защиту с клеткой, — сказала я.

— Я-то как раз умею отличать.

— Нет. Ты видишь клетку везде, где можешь потерять.

Он замолчал.

Я подошла ближе. Совсем близко. Так близко, что увидела капли пота у него на виске и тёмную боль в зрачках.

— Леван предлагал мне вернуться в столицу. Я отказалась.

В его лице что-то дрогнуло.

— Что?

— Я сказала, что Шавцихе — наш дом. Что дети не будут жить под милостью Арагвели. Что если он хочет быть полезным — пусть будет полезным здесь. Снаружи. Без приказов в моём доме.

Тариэл смотрел на меня так, будто не сразу понимал слова.

Потом перевёл взгляд на Левана.

Тот кивнул.

— Она отказалась.

Тишина стала другой.

Не легче.

Честнее.

Я ждала, что Тариэл скажет «прости». Не потому что он должен был. А потому что какая-то глупая часть меня хотела услышать это от него. Хотела, чтобы мужчина, который только что ранил меня недоверием, признал: да, я был неправ.

Но он не сказал.

Он только сел обратно на край кровати, белый как пепел, и тихо произнёс:

— Значит, ты просто решила держать двух драконов у своих ворот.

Вот и всё.

Маленькая надежда внутри меня глухо упала.

— Да, — сказала я. — Видимо, у меня слабость к неудобным решениям.

Я повернулась к двери.

— Тамара, — позвал Тариэл.

Не насмешливо.

Не зло.

Почти испуганно.

Я остановилась, но не обернулась.

— Что?

Пауза.

Слишком длинная.

Слишком полная того, что он не умел говорить.

— Тебе нужно отдохнуть.

Я закрыла глаза.

Как же больно иногда звучит забота, если человек не умеет назвать её своим именем.

— Тебе тоже.

И вышла.

Леван догнал меня в коридоре.

— Тамара.

— Если вы сейчас скажете, что он ревнует, я ударю вас чем-нибудь тяжёлым.

Он остановился.

— Я хотел сказать, что уеду.

Я повернулась.

За узким окном светлело. На стенах ещё виднелась копоть после ночного пожара. Шавцихе тихо тянула к нам слух, любопытная старая крепость, не умеющая не вмешиваться.

— Куда?

— К лекарю, который составлял заключения о твоём состоянии до развода.

Моё сердце пропустило удар.

— Вы знаете, где он?

— Теперь да. Его звали Иосеб Мгеладзе. После развода он исчез из столицы. Мои люди нашли следы в монастырской слободе у южной дороги.

— Почему вы не искали его раньше?

Я сама пожалела, как только спросила.

Но Леван не стал защищаться.

— Потому что раньше мне было удобно верить заключениям.

Честный ответ.

Поздний.

Тяжёлый.

— Поезжайте, — сказала я. — Но если это ловушка…

— Я возьму отряд.

— Не большой. Кетеван узнает.

— Уже знает слишком многое.

Он хотел добавить что-то ещё, но не стал.

И за это я была ему благодарна.

Перед уходом он посмотрел на дверь комнаты, где лежал Тариэл.

— Он прав в одном.

Я устало усмехнулась.

— Неожиданное начало.

— Я не должен решать, где тебе безопасно. Но если Кетеван действительно охотится за Лукой и знает о твоём даре, Шавцихе станет центром войны.

— Она уже стала.

— Тогда я найду, кто начал её раньше нас.

Он ушёл через западный выход, не заходя к детям.

Не потому что не хотел.

Потому что впервые понял: желание подойти не даёт права подходить.

Я смотрела ему вслед и думала о прежней Тамаре.

О том, сколько боли можно было избежать, если бы он научился этому раньше.

Иосеба Мгеладзе нашли к вечеру.

Не в монастыре.

В старой лечебнице при слободе, где пахло плесенью, полынью и дешёвым вином. Он жил в комнате под крышей, лечил крестьян от лихорадки, заговаривал вывихи, принимал роды и каждый раз вздрагивал, когда за окном слышал копыта.

Леван вошёл без плаща.

Не князем на приёме.

Драконом, который слишком долго не знал, где искать правду.

Лекарь поднял глаза от стола — и уронил чашку.

Она разбилась о пол.

— Милорд…

Леван посмотрел на него.

Старик выглядел хуже своих лет. Худой, с жёлтой кожей, седыми волосами и руками, которые дрожали не от возраста — от памяти.

— Иосеб Мгеладзе?

— Я больше не служу Совету.

— Я не Совет.

Лекарь горько улыбнулся.

— Все князья так говорят, когда приходят ночью.

Леван сделал шаг.

— Вы лечили мою жену.

Иосеб закрыл глаза.

— Нет.

— Ложь.

— Я не лечил. Я подписывал бумаги.

Тишина.

За дверью ждали двое людей Левана. Внизу мычала корова, кто-то ругался у колодца, обычная жизнь шла рядом с правдой так спокойно, будто не знала, что сейчас чей-то мир расколется.

— Какие бумаги? — спросил Леван.

Лекарь сел. Или просто рухнул на стул.

— О слабости источника. О повреждённом ядре. О невозможности выносить наследника. О нестабильности психики после магических срывов.

Леван медленно сжал кулак.

— Это было ложью?

Иосеб не сразу ответил.

Потом прошептал:

— Не всё.

— Объясните.

— Княгиня Тамара действительно слабела. Но не от бесплодия. Не от пустой крови. Её магию вытягивали. Медленно. Дозами. Так, чтобы выглядело естественным угасанием.

Леван перестал дышать.

— Кто?

— Я не знаю.

— Не лгите мне.

Лекарь резко поднял глаза.

— Я не знаю лица. Знаю печати. Совет. Мтиулури. И ещё одна — чёрная, без герба. Я никогда такой не видел. Мне приносили образцы крови, велели сверять и молчать.

Леван шагнул ближе.

— Крови кого?

Иосеб побледнел.

— Вашей. Княгини. Леди Кетеван. Детей.

— Каких детей?

— Тех, кого потом не стало.

В комнате стало холодно.

— Что значит — не стало?

Лекарь сжал дрожащие руки.

— Милорд, я подписал много мерзости. Но я не убивал детей. Клянусь.

Леван наклонился к нему.

— Мне не нужны ваши клятвы. Мне нужна правда.

Иосеб заплакал.

Тихо, беззвучно, как люди, которые давно поняли: слёзы ничего не исправляют, но тело всё равно пытается.

— Вашу жену объявили бесплодной после первого выкидыша.

Леван застыл.

— Какого выкидыша?

Лекарь поднял на него испуганные глаза.

— Вам не сказали?

Леван не ответил.

Потому что ответ уже стоял между ними.

Нет.

Ему не сказали.

Или сказали так, что он не услышал.

Иосеб закрыл лицо руками.

— Пресветлая Мать…

— Говорите.

— Это был не выкидыш, милорд.

Леван почувствовал, как внутри него что-то проваливается.

— Что?

Лекарь смотрел на него так, будто уже видел перед собой не князя, а человека, которому собирался вырвать сердце голыми руками.

— Ваша жена была беременна, князь.

Леван не шевельнулся.

— Нет.

— Да.

— Тамара не могла…

— Могла. И была.

Каждое слово падало, как удар.

— Но ребёнка… — Иосеб сглотнул. — Ребёнка у неё забрали.