Глава 20 Утонувший монастырь

К Чёрному озеру мы выехали до рассвета.

Шавцихе провожала нас дождём.

Он не лил — висел в воздухе тонкой ледяной пылью, оседал на волосах, на плащах, на чёрных камнях двора. Дом молчал, но я чувствовала его тревогу. Она шла по стенам, как боль по старым костям: не уходи. опасно. вода помнит. вода не отдаёт.

Я стояла у ворот и не могла заставить себя сделать последний шаг.

За спиной, в тёплом зале, остались дети.

Темур не простился нормально. Просто сунул мне в руку тот самый тупой нож и буркнул:

— Вернёшь.

— Нож?

— Себя.

И убежал, будто сказал слишком много.

Мариам обняла меня молча. У неё были холодные пальцы и слишком взрослые глаза.

— Там много голосов, — прошептала она. — Не слушай всех. Слушай того, кто не просит, а ждёт.

Я не поняла.

Но кивнула.

Лука не плакал. Это было хуже. Он стоял у Марты, закутанный в одеяло, маленький, хрупкий, всё ещё не привыкший к человеческому телу. Серебристые глаза смотрели на меня так, будто я уходила не к озеру, а за край мира.

— Во… да, — сказал он тихо.

Я опустилась перед ним на колени.

— Да. Мы найдём, что там спрятали.

Он коснулся моей щеки. Неловко, осторожно — детскими пальцами, которые ещё вчера были коготками.

— Та-ма.

Сердце дрогнуло.

— Я вернусь.

Лука посмотрел так серьёзно, будто хотел поверить, но уже знал: взрослые часто обещают то, что не зависит от них.

Поэтому я добавила:

— Я постараюсь. Очень.

Он кивнул.

И только тогда отпустил.

У ворот нас ждали трое.

Я.

Тариэл.

Леван.

Очень плохая компания для дороги, где нужна тишина.

Тариэл был бледен после яда, но упрямо стоял прямо. Под тёмным плащом скрывалась свежая повязка, и каждый его вдох отдавался болью — я слышала это теперь, потому что Шавцихе всё ещё держала нас невидимой нитью. Он делал вид, что не замечает моего взгляда.

Леван держался по другую сторону двора. В чёрном дорожном плаще, с мечом у пояса и лицом мужчины, который едет не искать доказательства, а собственный приговор.

— Едем, — сказал Тариэл.

— Не командуй, — ответила я.

— Тогда падай в седло сама.

Леван шагнул было ко мне, но остановился.

И это «остановился» оказалось важнее любой помощи.

Я забралась на лошадь сама. Неловко, с болью в мышцах, но сама.

Тариэл заметил.

Ничего не сказал.

Только отвернулся — слишком быстро.

Дорога к Чёрному озеру шла через северные виноградники, потом уходила в лес.

Сначала мы молчали.

Лес становился гуще. Ветки цепляли плащи, мокрые листья били по лицу, земля под копытами чавкала от дождя. Где-то вдали кричали птицы — коротко, резко, будто предупреждали.

Леван ехал впереди.

Тариэл — чуть позади меня.

Не потому что слабел. Нет. Он выбрал место так, чтобы видеть и меня, и спину Левана.

— Вы так и будете сверлить друг друга взглядами? — спросила я через час. — Или начнёте рычать сразу, чтобы лесные звери знали, кто здесь главнее?

Леван не обернулся.

— Я не рычу.

Тариэл усмехнулся.

— Потому что у тебя люди для этого есть.

Леван сжал поводья.

— Месхи.

— Арагвели.

— Очень содержательно, — сказала я. — Можем считать, что мужской разговор состоялся?

Тариэл бросил на меня взгляд.

— У тебя необычный талант раздражать сразу двоих драконов.

— Наконец-то дар, который мне не пришлось проходить через источник.

Леван неожиданно коротко выдохнул. Почти смех. Почти.

Тариэл посмотрел на него так, будто тот совершил преступление.

И почему-то от этого мне стало легче.

Не радостно. Нет. Но дорога перестала казаться похоронной процессией.

К полудню мы добрались до каменного моста. За ним лес обрывался, и открывалась низина.

Чёрное озеро лежало между холмами, как рана, наполненная тёмным стеклом.

Вода не блестела.

Она поглощала свет.

Ни ряби. Ни птиц. Ни камыша у берега. Только гладкая чёрная поверхность и в центре — верхушка башни, торчащая из воды. Старая, с обломанной крышей, с узким окном, в котором не должно было быть света.

Но свет был.

Слабый.

Жёлтый.

Живой.

Я остановила лошадь.

— Это оно.

Тариэл спешился первым. Слегка пошатнулся, но тут же сделал вид, что просто проверяет землю.

— Утонувший монастырь, — сказал он. — Место, где Совет прятал тех, кого не мог объяснить.

Леван подошёл к берегу.

— Я думал, это легенда.

— Удобно думать легендами о чужих могилах.

Леван резко повернулся.

— Думаешь, мне легко это слышать?

Тариэл посмотрел на него без жалости.

— Я думаю, тебе давно пора слышать трудное.

Воздух между ними снова накалился.

Я слезла с лошади и шагнула к воде.

— Потом.

Оба посмотрели на меня.

— Ненавидьте друг друга потом, — сказала я. — Там мог быть ребёнок.

И спор умер.

Вода у берега была чёрной и неподвижной. Когда я подошла ближе, метка на запястье начала гореть. Не больно — тревожно. Как рука, которая тянет назад.

— Как попасть внутрь? — спросила я.

Тариэл указал на каменные выступы, едва видимые под водой.

— Там был мост. Сейчас он под водой. Если идти точно по нему, можно дойти до башни. Но шаг в сторону — и глубина.

— Прекрасно.

— Ещё там защитные печати.

— Ещё прекраснее.

Леван снял перчатки.

— Я пойду первым.

— Нет, — сказал Тариэл.

— Это моя кровь могла быть там.

— А мои знания точно есть здесь.

— Ваши знания не делают вас неуязвимым после яда.

Тариэл улыбнулся.

— Забота? Я тронут.

— Не обольщайтесь.

— Хватит, — сказала я.

Они снова замолчали.

Я посмотрела на башню.

Мариам сказала: слушай того, кто не просит, а ждёт.

Я закрыла глаза.

Сначала слышала только озеро. Тёмное, тяжёлое, полное мёртвых шёпотов. Голоса тянулись ко мне со дна:

сюда.

вспомни.

забери.

оставь.

мать.

воровка.

чужая.

Я едва не отшатнулась, но вдруг среди всех этих голосов услышала один.

Очень тихий.

Не плач.

Не зов.

Ожидание.

Как дыхание младенца за закрытой дверью.

Я открыла глаза.

— Я знаю путь.

Тариэл нахмурился.

— Ты не можешь знать.

— Но знаю.

— Эта фраза редко заканчивается хорошо.

— Зато у нас стиль сохраняется.

Я шагнула в воду.

Холод ударил по ногам так резко, что перехватило дыхание. Под подошвой оказался камень. Скользкий, но твёрдый. Я сделала второй шаг.

— Тамара, — сказал Леван.

— Не отвлекайте.

Тариэл вошёл следом.

— Я рядом.

Я не обернулась.

— Знаю.

И это слово почему-то прозвучало слишком мягко.

Он тоже услышал. Я почувствовала, как между нами дрогнула та недосказанность, которую мы оба старательно делали вид, что не замечаем.

Леван шёл позади.

Не между нами.

Не впереди.

Позади.

И в этом тоже была новая правда.

Мост под водой был узким. Озеро доходило до колен, потом до бёдер. Вода тянула вниз, будто пыталась снять с костей усталость вместе с жизнью. Иногда под поверхностью мелькали тени. Детские ладони? Рыбы? Обрывки памяти?

Я не хотела знать.

На середине пути печати проснулись.

Сначала вода вокруг Тариэла вспыхнула серым. Потом из глубины поднялись тонкие цепи — прозрачные, как лёд. Они потянулись к его рукам, к ране, к сердцу.

Он выругался.

Леван рванулся вперёд, но я подняла руку.

— Стоять!

— Они его схватят!

— Они реагируют на драконью силу.

Цепи тянулись и к Левану тоже, но медленнее. Княжеская кровь, родовые печати, старые права — озеро узнавало их и ненавидело.

А ко мне цепи не шли.

Они ждали.

Я шагнула между Тариэлом и водой.

— Нет.

Цепи замерли.

— Он со мной.

Озеро ответило шёпотом:

«Драконы забирали».

— Эти не заберут.

«Драконы лгали».

Я посмотрела на Левана.

Он стоял неподвижно, вода тёмная до пояса, лицо белое.

— Да, — сказала я озеру. — Лгали. Молчали. Опаздывали. Но я не прошу простить их. Я прошу пропустить нас к ребёнку.

Тишина.

Потом цепи медленно ушли под воду.

Тариэл посмотрел на меня.

— Ты только что уговорила озеро не утопить нас?

— Не привыкай.

— Слишком поздно.

Он сказал это тихо.

Почти себе.

Леван услышал.

Я тоже.

Но никто не произнёс ни слова.

Башня оказалась входом.

Внутри пахло сыростью, камнем и старыми травами. Вода доходила до нижних ступеней, но выше было сухо — ненормально сухо для места, которое десятилетиями стояло в озере. На стенах виднелись детские рисунки: крылья, ладони, круги воды, маленькие фигурки у больших дверей.

Монастырь не утонул полностью.

Он спрятался.

Винтовая лестница вела вниз, под озеро.

Я шла первой, потому что метка светилась, указывая путь. Тариэл недовольно сопел за спиной, но спорить больше не пытался. Леван молчал так тяжело, что его молчание можно было нести в руках.

Внизу открывался длинный коридор.

По обеим сторонам — комнаты.

В первой стояли пустые кровати.

Маленькие.

Слишком маленькие.

Во второй — ржавые чаши, сломанные куклы, деревянные фигурки драконов с отломанными крыльями.

В третьей — стена с именами.

Не вырезанными.

Выцарапанными.

Детскими руками.

Тариэл подошёл ближе.

Провёл пальцами по одному имени.

Нана.

Нет.

Не имя его невесты.

Другое. Детское. Но всё равно он побледнел.

— Их было больше, чем она думала, — сказал он.

— Кто?

— Нана. Она искала двадцать три имени.

Леван смотрел на стену.

— Здесь больше сотни.

Я не могла говорить.

Каждое имя будто цеплялось за метку на моём запястье. Дети, которых назвали опасными. Дети, которых спрятали. Дети, которых потом, возможно, больше никто не искал.

В конце коридора была дверь.

Белая.

Не сгнившая.

На ней — знак ладони, крыла и воды.

Мой знак.

Метка Матери гнезда.

— Там, — прошептала я.

Дверь открылась сама.

Комната за ней была детской.

Самой страшной детской комнатой, какую я видела.

Чистая. Сухая. Аккуратная.

Маленькая кроватка у стены. Столик. Полка с деревянной лошадкой. На потолке — выцветшая роспись: дракон закрывает крылом младенца. В углу стояла колыбель.

И в этой чистоте было больше ужаса, чем в любой крови.

Потому что кто-то ухаживал за комнатой.

Ждал.

Или делал вид, что ждёт.

Леван прошёл к колыбели первым.

Не как князь.

Как человек, который боится увидеть то, что искал.

В колыбели лежало одеяло.

Маленькое. Белое когда-то, теперь пожелтевшее от времени. По краю шла синяя вышивка. Я подошла ближе, и ноги едва не подкосились.

На ткани было имя.

Не полностью сначала — петли нитей скрывала складка.

Леван протянул руку, но остановился.

Не смог.

Я взяла одеяло сама.

Ткань была холодной.

Как вода.

Я развернула край.

И прочитала вышивку вслух, потому что если бы промолчала, сердце разорвалось бы от тишины:

— Лука Орбелиани-Арагвели.

Леван закрыл глаза.

Тариэл тихо выругался.

А я стояла с детским одеялом в руках и понимала, что вся наша правда только что стала ещё страшнее.

Лука.

Наш Лука.

Мальчик, который боялся собственных пальцев.

Мальчик, который сказал «вода».

Мальчик, которого Тамара слышала под водой.

Он был не просто ребёнком боковой ветви.

Не просто спрятанным драконёнком.

На одеяле стояли два имени.

Орбелиани.

Арагвели.

Кровь Тамары.

Кровь Левана.

Я прижала одеяло к груди, и метка вспыхнула так ярко, что стены комнаты ответили серебряным светом.

Из угла донёсся шёпот.

Не детский.

Старый.

Водяной.

— Наконец-то, — сказал кто-то из темноты. — Мать украденного наследника пришла.