В одиннадцать лет у меня начались месячные. Много лет взрослые принуждали меня делать то, о чем ни один ребенок не должен знать. Иногда меня хвалили за то, что я вела себя «как взрослая». Но никто не объяснил мне, что происходит, когда девочка на самом деле взрослеет. Я понятия не имела, что меня ждет. Помню, я была на улице, во время одной из «пьяных» вечеринок родителей у костра. Мы бегали с другими детьми, как вдруг я посмотрела на свои джинсы и увидела, что на них расползается красное пятно. «Неужели истеку кровью до смерти?» — подумала я. Бледная, испуганная, я разыскала маму. Она смотрела на мои окровавленные джинсы как-то… оценивающе. Потом, не поставив на землю банку с пивом, она повела меня в дом, порылась в шкафу под раковиной и дала мне гигиеническую прокладку.

— Разберись, как этим пользоваться, — велела она, развернулась на каблуках и оставила меня одну. Закрыв за ней дверь, я села на унитаз и расплакалась.

Примерно в то время к моей матери зашла мама Шейлы; ее слова вызвали взрыв в нашем доме. Насколько я помню, у мамы создалось впечатление, что Форрест сделал Шейле ребенка. (Как оказалось, нет. Недавно Шейла рассказала мне: после того, как суд во Флориде освободил ее от родительской опеки, она переехала в Северную Каролину с другом и забеременела от него. В восемнадцать лет она вышла за него замуж, и у них родилась дочь. Но моя мать этого не знала.) Всю ночь родители ругались, а мы со Скайди прижимались друг к другу и зажимали уши. На какое-то время отец съехал — но вначале меня сослали в дом одной из его сестер. Тетя Кэрол жила в Калифорнии, в трех тысячах миль западнее Флориды. Может быть, мать, отправляя меня в другую галактику, тем самым пыталась защитить, но тогда мне так не казалось. Я решила, что она в очередной раз предпочла мне отца.

«Один, безразличный / Стол для завтрака в пустой комнате», — пел у меня в наушниках Эдди Веддер из Pearl Jam. Когда громко вступал припев, в котором девочка снова и снова просит: «Не называй меня дочкой!» — я подпевала во всю силу легких.

Когда я приехала в Салинас, пыльный городок неподалеку от Монтерея, я была тощей развалиной. Мне совершенно не хотелось учиться в новой школе. Я не была расисткой, как отец, который внушал нам, что черные рождаются с хвостами, которые врачи отрезают им в детстве. Я понимала, что это ерунда и я не лучше других, независимо от цвета их кожи. И все же трудно быть одной всего лишь из трех белых детей и единственной белой девочкой в школе, где всем заправляли латиноамериканские банды. Возможно, в глубине души я и побаивалась, но со стороны не производила впечатления зашуганной, несмотря на общее истощение и запавшие голубые глаза. Когда одноклассник предупредил, что варианта у меня всего два: «Можешь попасть в банду после драки или после того, как тебя оттрахают», я все поняла. После обеда я упросила тетю Кэрол подстричь мне волосы, пригрозив ей: «Если не отвезешь меня в парикмахерскую, я позвоню маме и скажу, что ты тратишь все деньги, которые она тебе посылает, на то, что для меня не предназначено». Сев в кресло, я велела мастеру подстричь меня налысо. Бедная женщина колебалась — волосы мои доходили почти до талии — но я настояла. Увидев меня после «стрижки под машинку», тетка пришла в ужас. Зато мой план сработал. На следующий день в школе я выглядела совершенно спятившей, и даже члены банд обходили меня стороной.

Хотя тетя Кэрол росла не в религиозной семье, она стала настоящей мормонкой, а я была равнодушна к ее стремлению обратить меня в свою веру. Как, после всего, что со мной случилось, я могла поверить, что Святой Дух пытается вдохновить меня? Вряд ли тетка знала, что творил со мной ее братец. Если бы она знала, то не просила бы меня свидетельствовать на «Книге мормона». Кроме того, ее вера казалась мне абракадаброй, и вскоре я поняла: с меня хватит. Помня, как моя мать в подростковом возрасте убежала в Сан-Франциско, я разработала план. Если Сан-Фран годился для мамы, думала я, может быть, там будет хорошо и мне.

В ночь перед Пасхой я вылезла в окно и проехала автостопом больше ста миль на север. Почти сразу же я об этом пожалела. Не подозревая о том, что в Сан-Франциско может быть очень холодно, я не взяла с собой теплую одежду. Через несколько дней копы арестовали меня за попрошайничество. Тетя Кэрол позвонила отцу и сказала, что она со мной не справляется. Тем все и закончилось: отец приехал и увез меня домой, во Флориду.

Когда мы вернулись на Рэкли-роуд, первым делом я побежала в конюшню, но Алисы там не оказалось.

— Где она? — спросила я.

Как оказалось, отправив меня в Калифорнию, родители продали Алису. Я плакала много недель, умоляя сказать, где она. Можно хотя бы навестить ее? Но ни мать, ни отец не признавались, где Алиса; сказали лишь, что ее продали «в хороший дом».

«Очень надеюсь», — думала я.

В то время по причинам, которые я никогда не узнаю, сексуальные домогательства прекратились. Форрест уехал, а отец не приближался ко мне. Конечно, я испытала облегчение, но не могу сказать, что жизнь стала совсем простой. Отношения с родителями выродились в реку злости, которая текла в обе стороны. Нарыв вскрылся, когда мать, отец, Скайди и я поехали в нашем автофургоне через всю страну, чтобы повидаться с родными отца в Сакраменто.

Во время всего пути на запад я сидела в задней части фургона, свернувшись под одеялом с наушниками в ушах. Тогда я открыла для себя Энию, чей неземной стиль «нью-эйдж» казался чужеземным в хорошем смысле слова. «Я хожу в лабиринте мгновений, / Но, куда бы ни повернула, / Начинается все с начала, / А конца я найти не могу», — пела Эния с легким ирландским акцентом. Я понимала, что она чувствует, и подпевала: «Уплывай. Уплывай. Уплывай. Уплывай».

После приезда в лагерь, где должно было состояться воссоединение семьи, я невольно взбодрилась. Огромные секвойи отличались от флоридских деревьев; каждый вечер, когда мы садились вокруг костра, мне нравилось смотреть вверх, на звезды. И вот однажды вечером, ближе к концу нашего четырехдневного сборища, устроили танцы, куда могли прийти все обитатели лагеря, а не только члены нашей семьи. Я пошла, радуясь тому, что рядом будут мои ровесники; кроме того, приятно было оказаться в таком месте, где никто ничего обо мне не знал. Несколько часов я притворялась обычной беззаботной туристкой из хорошей любящей семьи. После того как диджей исполнил последнюю песню, застенчивый мальчик, с которым я танцевала один или два раза, предложил проводить меня назад, к нашим палаткам. Я с благодарностью согласилась.

Мать всегда говорила: я так плохо ориентируюсь в пространстве, что могу заблудиться даже в кругу, а в ту ночь я понимала, что без помощи не найду дорогу домой. Но через несколько минут, когда мы с тем мальчиком вышли на середину залитой лунным светом асфальтированной дороги, возле нас вдруг со скрипом затормозил фургон отца.

— Вы чем занимаетесь, мать вашу? — завопил отец с водительского места, и я по его голосу сразу поняла, что он пьян.

Мой любезный спутник от страха начал заикаться.

— П-простите, сэр, — проговорил он. — Я ничего не сделал. Я просто провожаю Дженну домой.

Но отец не слушал.

— А ну, убирайся! — приказал отец, наступая на мальчика. Потом он развернулся ко мне. — Ах ты, шлюха! — сказал он, заталкивая меня в фургон.

Когда мы вернулись, отец продолжал орать. Он называл меня грязной шлюхой, неблагодарным куском дерьма и еще хуже. Все это я уже слышала прежде, но в ту ночь я огрызнулась.

— А ты что же, думаешь, только тебе позволено меня трогать? — громко спросила я.

Мать сидела в автодоме и не слышала нас. Но мне захотелось призвать отца к ответу, поэтому я нарочно повысила голос, чтобы слышали мои дядья и тетки.

— Этот тип трахает меня несколько лет, с тех пор, когда я еще была маленькой! — заорала я, повернувшись в их сторону. — А всем плевать!

Мне хотелось, чтобы они обступили меня, создали вокруг защитный барьер. Но они не двинулись с места. После потрясенного молчания отец одной рукой схватил меня за шею, а другой ударил по лицу. Потом он запихнул меня во взятый напрокат автодом, в котором мы все ночевали, и продолжил избивать, пока у меня не распухли губы и не заплыл глаз.

Скайди пытался прийти мне на помощь, но он был еще мал и почти ничего не мог сделать. Наконец, я спихнула с себя отца, лягнув его в пах, и избиение прекратилось. Он просто выдохся.

На следующее утро я проснулась, думая: раз я наконец громко заявила о том, как отец меня насиловал, что-то изменится. Может быть, родственники поймут, что мне довелось пережить. Но вся семья вела себя так, словно ничего не случилось.

— Хочешь яичницы с беконом? — спросила тетя Пегги, когда я вышла (на самом деле она мне не тетка, а просто друг семьи; нам велели называть ее «тетей»). Увидев, что я вся в синяках, она предложила мне обезболивающее. Потом моя семья загрузилась в фургон, чтобы ехать назад, во Флориду, и я съежилась на заднем сиденье под одеялом.

С отцом я не разговаривала, пока мы не приехали в Локсахатчи.

Через несколько недель я пошла в Крествудскую среднюю школу. Мне было тринадцать. Наверное, понять это трудно, но на какое-то время я перестала бороться. Мой гнев напоминал воздушный шар, из которого выпустили весь воздух. Болтаясь по улицам Сан-Франциско, я испытывала такой голод, который даже для меня, привыкшей отказывать себе в еде, был мучительным.

Наверное, в глубине души я радовалась, что снова живу под семейной крышей.

Тогда же я как-то вернулась домой и увидела, что на заднем крыльце рядом с отцом сидит Форрест.

— Дядя Форрест хочет что-то тебе сказать, — заявил отец, а у меня произошел выплеск адреналина. Мне хотелось бежать, но ноги не слушались. — Теперь он божий человек, он родился заново, — продолжал отец. — Ты должна уважать старших и выслушать, что он скажет.

Не знаю, что я ожидала услышать из грязного рта Форреста. Может быть: «Прости, что я насиловал тебя и сломал тебе жизнь»? Кроме того, мои ноги словно приросли к месту. Я с трудом заставляла себя дышать.

То, что произошло дальше, было бы смешно, если бы не было таким страшным. Форрест встал, схватил меня за плечи и с силой опустил на колени, как было много раз прежде. Однако на сей раз он был одет.

— Ты должна попросить Господа о прощении, — проревел он, — за то, что ты делала с твоим отцом и со мной!

Я не верила собственным ушам. Как ужасно я себя ни чувствовала, в глубине души понимала: то, что случилось с отцом и его другом, произошло не целиком по моей вине.

Но, нависая надо мной, Форрест все орал нараспев. Неожиданно я почувствовала, какова ненависть на вкус. У нее был привкус горькой желчи. Я ненавидела Форреста. Я ненавидела родителей. Я ненавидела всех, кто жил в Локсахатчи.

После того мой гнев дошел до точки кипения. Я так часто убегала из дома, что родители поставили сигнализацию на мои окна в попытке не дать мне выбраться, но я смотрела сериал «Макгайвер» и знала, что делать. Хотя каждый день уходила в школу, я прогуливала больше уроков, чем посещала, и часами курила под трибунами на школьном стадионе.

Исключением были уроки английского языка. Я никогда не прогуливала английский, потому что любила читать и забывалась, узнавая истории других. Но одного интересного предмета было недостаточно для того, чтобы привязать меня к школе. Меня записали в баскетбольную команду, но вскоре я перестала ходить на тренировки. Хотя родители посещали все матчи и турниры, в которых участвовал Скайди, игры с моим участием они всегда игнорировали. И я забросила надежду им угодить.

Рядом с моей средней школой находилась старшая школа; у нас был общий кампус. Я завела друзей среди детей постарше — «изгоев», «крыс», которые попадали в неприятности. Был один мальчик, Иен, с которым я встречалась в лесу. Мы курили и дурачились. По-моему, он учился в выпускном классе, когда я еще не ходила в старшую школу, но я внушала себе, что просто взрослее моих сверстников. Поскольку до того все сексуальные отношения происходили против моей воли, я радовалась тому, что сама выбирала, с кем заниматься сексом. При этом Иена нельзя было назвать ни моим парнем, ни первой любовью.

Тогда мне казалось, что я снова становлюсь хозяйкой собственной жизни, когда валяюсь с ним в лесу, но сейчас я понимаю и кое-что другое. Как ни жалко, я разменивала то единственное во мне, что как будто интересовало других, — мое тело. В то же время моя душа оставалась в стороне; она никому не была интересна.

Понимаю, это не укладывается в голове. Насилие. Запущенность. Неудачные решения. Самоповреждающее поведение… А теперь представьте, что такая травма постоянно проворачивается в голове, как у меня, а не только на страницах книги, которую, если нужно, можно отложить хотя бы ненадолго, чтобы успокоить нервы. Но пожалуйста, прошу вас, не прекращайте читать. Я точно знаю, как помочь справиться с самым трудным. Так я помогаю себе сама: сосредотачиваясь на настоящем.

В доме Джуффре время ужина; Робби приготовил свой фирменный пастуший пирог.

— Алекс-Тайлер-Элли! — кричит он, произнося их имена в одно слово.

Дети на полной скорости несутся на кухню.

— Чур, я рядом с водителем! — говорит Тайлер. Из-за того, что он первый сказал, он получает стул справа от Робби, который сидит во главе стола. Желаемое место «рядом с водителем» — единственное, откуда видна гостиная с телевизором, наискосок от обеденной зоны. Телевизор не всегда включен, когда мы едим, и все же семейная традиция несокрушима: лучшее место за обеденным столом именно то, и каждый вечер дети соревнуются за него.

Несколько минут все жуют. Все, кроме Алекса, который уже наполовину спит.

— Доедай, Алекс, — командует Робби.

— Я стараюсь, — возражает наш старший.

— У тебя руки в карманах твоего худи, — замечает Робби. — Это не значит, что ты «стараешься». — Робби волнуется из-за того, что Алекс слишком худенький. — Ты как палочка, — говорит он. Но я вспоминаю, какой худой была сама в подростковом возрасте, и я видела фото Робби в том же возрасте — настоящий бобовый стебель. Я наклоняюсь к Робби и кладу руку ему на колено, подавая сигнал: оставь его в покое.

— Пап, какой самый умный вид на нашей планете? — спрашивает Элли.

— Ты на него смотришь! — хвастает Робби, а Элли закатывает глаза.

Вот о чем я все время думаю: возможно, Робби и не слишком образован, но он столькому научил меня и детей! Наши дети вежливы. Они выносят мусор, когда их просят. Они добры друг к другу — когда Элли позавчера замерзла на пляже, Тайлер дал ей свой свитер, хотя никто его не просил. Конечно, мне хотелось бы приписать успех себе, но я понимаю, что Робби сыграл в этом большую роль. Наши дети знают то, о чем я в их возрасте понятия не имела: их отец сделает что угодно ради их безопасности. И это позволяет им преуспевать.

— Как дела, зверюшка? — спрашивает он у Элли, когда та «выходит из берегов».

Моего мужа трудно игнорировать. Он заставляет ее говорить. А когда кому-то из нас по-настоящему страшно, именно Робби предлагает «бросить якорь».

— Представьте, что вы в лодке, — говорит он. — А теперь бросьте за борт тяжелый якорь. Что вы теперь чувствуете? Давайте подумаем, сосредоточимся, посмотрим, что происходит.

Когда мы огрызаемся или злимся, именно Робби — которому злость тоже не чужда — заставляет нас увидеть то, что, по его мнению, обязательно присутствует: внутреннюю боль (у меня ее много).

Правда, хочу сделать «сеанс полного разоблачения»: если прием с якорем не помогает, Робби часто не стесняется показать свою уязвимость и позволяет нам помечтать. Помогает все, что угодно, лишь бы отдалить нас от наших мрачных мыслей. Таков мой муж: немного гуру, немного балбес. Не могу выразить до конца, как он мне помогает.

В тринадцать лет я готова была пройти целую милю ради кулачного боя. Особенно мне нравилось бросать вызов хулиганам и агрессорам. Отчасти поэтому я подружилась с мальчиком по имени Хосе. Его всегда задирали. Я была единственным другом Хосе — мы часто красили друг друга — и очень радовалась, что он не предъявлял ко мне сексуальных претензий. Девушки были не в его вкусе. Хосе одевался в школу ярко и подводил глаза, заставляя наших школьных фанатиков принимать его таким, какой он есть.

Я хотела, чтобы так оно и было. Когда же план не срабатывал, одного оскорбительного слова в адрес Хосе хватало, чтобы я наносила первый удар. Когда он привел меня к себе домой и его мама услышала, как я его защищаю, она сказала, что я у них всегда буду желанной гостьей. Скоро я регулярно спала у них на диване. Но потом моя мать вызвала полицию и объявила меня в розыск; два полицейских пришли к Хосе домой. Я спряталась, но после их ухода мама Хосе велела мне ночевать в другом месте. Я снова подалась в бега.

Потом я подружилась с одноклассником по имени Тони Фигероа, который в течение многих лет с перерывами играл важную роль в моей жизни. Мама Тони была из Гондураса, а папа — из Чили, и у него были красивейшие длинные черные волосы. Тони объявил себя готом; он носил военные ботинки и одевался во все черное. Он часами слушал группы Led Zeppelin и Metallica. Я считала его радикалом. У Тони в спальне была лампа черного света, отчего его неоновые плакаты мерцали в темноте. А еще у него была задвижка на двери, поэтому, когда его мама стучала, у меня было время спрятаться под кроватью, прежде чем он открывал дверь. В те вечера, когда я не хотела идти домой — а так было в большинстве случаев, — Тони приносил мне остатки семейного ужина, как в фильме «Инопланетянин», когда мальчик кормит инопланетянина, который прячется в его шкафу. Хотя Тони мне по-настоящему нравился, на наши отношения — как и на многие другие — повлияло мое отчаяние. Сначала мы были просто друзьями, но мне казалось, что я чем-то обязана Тони за то, что тот позволяет мне у него оставаться. В то время я считала секс главным способом отдать долг. Однажды ночью мы были в его комнате; снаружи лил ливень. Тони поставил на проигрывателе «Riders on the Storm» группы Doors, и в конце концов мы занялись сексом. Мне тогда было лет четырнадцать. Позже я узнала, что это у него был первый раз.

Я почти не ночевала в родительском доме, но, наверное, они хотели, чтобы я ушла насовсем, потому что именно тогда мама заманила меня в «Расти вместе». Я уже описала ужасы, которые перенесла в этом подростковом исправительном центре. Я рассказала о моем побеге в Майами, когда мне было пятнадцать, и что сделал со мной вооруженный незнакомец в белом фургоне, предложивший меня подвезти. Я постаралась объяснить, как то изнасилование сделало меня легкой добычей для старого толстяка в черном лимузине, Рона Эппингера, которому было шестьдесят три года. Однако тогда, в декабре 1998 года, когда Эппингер меня подобрал, я не знала, что его так называемое «модельное агентство», которое он, по его словам, возглавлял, на самом деле было службой эскорта, где девочкам платили 1000 долларов за ночь. Позже государственные обвинители докажут, что в 1997–1999 годах Эппингер и два его сообщника-чеха разыскивали молодых женщин за границей и отправляли их в Южную Флориду работать «девочками по вызову». Так что, когда Эппингер увидел, как я сижу на обочине, и увез меня к себе домой, он сделал исключение; я была единственной американкой в его «конюшне».

Эппингер хотел, чтобы я выглядела как можно моложе, поэтому в первую ночь, которую я провела у него, перед тем как изнасиловать меня, он выбрил мне лобок и велел, чтобы так было и дальше. По его словам, я должна была быть благодарна ему за то, что он заставил меня спать с ним, потому что он учил меня ценному навыку: как угождать мужчинам. Позже он требовал, чтобы я смотрела порно и понимала, «что такое секс». Ему нравился определенный тип внешности, который называют «американским», и он заставлял меня ему подражать. Он настоял, чтобы я выкрасила свои светлые волосы в платиновый оттенок, как у куклы Барби, и отправлял меня в солярий, чтобы моя кожа приобрела бронзовый оттенок. Кроме того, он любил хвастать мной на публике; он всюду возил меня в своем автомобиле с откидной крышей. Во время таких поездок он обычно требовал, чтобы я была топлес.

Вначале Эппингер вел себя со мной сравнительно мягко. Но с течением времени в нем все больше проявлялась склонность к насилию. Во время секса он действовал все агрессивнее; ему как будто доставляло удовольствие, когда я его боялась. В одну особенно ужасную ночь он схватил меня за затылок и прижал лицом к своему паху. Я закрыла глаза и начала считать: один… два… три… Я надеялась, что счет поможет мне не сосредотачиваться на происходящем. Мне пришлось досчитать до сотни с лишним, прежде чем он эякулировал мне в рот. После многократных изнасилований я подсела на препараты, которые предлагали мне Эппингер и его девочки: все, что притупляло боль.

Решив так или иначе изменить жизнь, я начала представлять, как покончу с собой. «Было бы куда проще, если бы ты просто умерла», — говорил голос в моей голове.

В некоторых опубликованных отрывках о том периоде моей жизни часто пишут, что я якобы с энтузиазмом принимала участие в жизни окружения Эппингера. В своей книге «Извращение правосудия: история Джеффри Эпштейна» обозреватель «Майами геральд» Джули К. Браун пишет, что после того, как я узнала от других девочек Эппингера о дорогой одежде и украшениях, которые дарят им клиенты, «начала думать, что такой образ жизни не только волнующий; это приемлемый способ зарабатывать на жизнь». Полная чушь. Такой образ жизни меня вовсе не волновал. Я была сломленным ребенком, дошедшим до отчаяния. Я понимала: то, что происходит, неправильно. Вскоре, после того как Эппингер начал продавать меня своим друзьям, я поняла, что значит быть куклой, извлеченной из мусора, которая надеется, что новый владелец не будет бить ее хлыстом. Я просто пыталась выжить.

Единственное светлое пятно в той мрачной главе относится к тому периоду, когда Эппингер, догадываясь, что за ним охотятся правоохранительные органы, услал меня на лошадиное ранчо в Окале, на севере Флориды. Там меня заставляли оказывать сексуальные услуги владельцу ранчо, который был отвратителен. Но рядом с лошадьми я снова становилась собой. Хотя не могла ухаживать за ними и кататься на них, я наблюдала за ними издалека, как они стоят рядом, машут хвостами и счастливо пасутся. Я представляла, что эти животные — мои ангелы-хранители.

Вы когда-нибудь слышали стишок: «Если бы желания были лошадьми, нищие ездили бы верхом»? Это значит, что успех в жизни зависит не только от того, как сильно вы его желаете, но и от того, какие действия вы предпринимаете для его достижения. Мне нравится думать о том, что в силах человека толкнуть собственную жизнь вперед. Но, пока я оставалась узницей Эппингера, у меня не было никакой власти. Мне казалось: если я предприму что-нибудь, чтобы спастись, меня схватят и накажут физически — или хуже. С тех пор я стала верить, что в Окале мои желания в самом деле стали лошадьми. Лошади за моим окном олицетворяли свободу, которой мне недоставало, — свободу, о которой я мечтала. Только наблюдая за тем, как лошади лениво щиплют траву, прядают ушами, чутко прислушиваясь к возможным угрозам, я смела представить, что когда-нибудь и моя жизнь изменится к лучшему.