Эппингер держал меня в заточении почти полгода, а потом подарил одному своему другу. Да, вы правильно поняли: он подарил меня, как старый велосипед или нелюбимую игрушку. Человеку, которому Эппингер меня подарил, было за пятьдесят, и он имел отношение к одному сомнительному ночному клубу в Форт-Лодердейле. Каждый вечер в клубе под названием «Горячие шоколадки», который, по его словам, принадлежал ему, он представлял меня всем как свою подружку. Наверное, кто-то обратил внимание на то, как молодо я выгляжу, и заявил обо мне, потому что одним ясным июньским утром в 1999 году дверь в его квартиру взломали представители ФБР и местной полиции. Я, голая, спала с ним рядом.

— Это облава! — крикнул один полицейский в черном, когда они вломились в дом. — Руки на голову!

Когда моего мучителя выволакивали из комнаты, он крикнул мне:

— Только пикни, и ты-знаешь-кто тебя найдет! — Он имел в виду Эппингера.

Агенты ФБР завернули меня в простыню и позволили пойти в ванную, чтобы одеться. Я пожалела, что у меня нет джинсов и футболки, но всю мою одежду выбирали мои «хозяева», поэтому я надела мини-юбку цвета металлик и крошечный топик, едва прикрывавший грудь. Полицейские отвезли меня в полицейский участок округа Броуард. Следующие несколько часов меня допрашивали. Кто и что со мной делал? Закончив допрос, они позвонили моему отцу.

Даже сегодня я помню лицо отца, когда он вошел в полицейский участок. В тот миг я крутилась в кресле на колесиках, вцепившись в подлокотники. К тому времени я насмотрелась таких вещей, которые нельзя видеть ребенку; от них я казалась себе гораздо старше своих пятнадцати лет. Издали я, возможно, выглядела ребенком, который наслаждается вращением, как на карусели. Но никакой радости во мне не было. Войдя, отец поморщился при виде меня, своей апатичной дочери, которая подвергалась насилию.

— Проклятая шлюха! — выплюнул он. — Проститутка поганая… — Потом он сделал то, чего я от него не ожидала. Он заплакал.

Кое-что из этого для меня как в тумане. Я знаю то, что произошло, в общих чертах, и могу вспомнить многое из того, что чувствовала, но разум защищает меня, не наводя резкости на ту сцену. Помню отца, который закрыл лицо руками; он говорит, что мама не хочет, чтобы я возвращалась домой, поэтому меня снова отправляют в «Расти вместе». Я умоляла его не посылать меня туда, но он сказал, что ему нужна неделя, чтобы подыскать мне другое место.

— Одна неделя, — обещал он, — и я заберу тебя оттуда.

Сотрудник полиции надел на меня наручники и посадил на заднее сиденье патрульной машины, чтобы вернуть в исправительный центр. Меня считали склонной к побегу. Но я так устала, что не хотела бежать. Я готова была дать отцу неделю, о которой он просил. Я надеялась, что в тот раз он сдержит слово.

Вернувшись в «Расти вместе», я нашла лишь немногих знакомых. Одна девочка сказала мне, что я похожа «на призрак, который вернулся» с другой стороны. Такое впечатление было правильным. Я не спешила, но с каждым днем все меньше верила отцу. Наконец, когда меня повезли в клинику сдавать анализы крови и мочи, я сбежала.

Разыскав телефон-автомат на парковке рядом с торговым центром, я позвонила родителям.

Отец начал юлить и оправдываться.

— Я уговариваю твою мать подписать бумаги, чтобы тебя оттуда выпустили.

— Можешь не стараться, потому что я уже вышла. А сейчас приезжай за мной, чтобы я могла поговорить с мамой.

Отец не обрадовался и все же сделал, как я просила.

Когда мы вернулись на Рэкли-роуд, мамы нигде не было видно. Я посмотрела на кухне, заглянула и в свою прежнюю комнату, которую переделали в кабинет. Наконец я вышла черным ходом и увидела, что мать сидит на старом ржавом шезлонге, курит и держит в руке банку пива. Увидев меня, она встала и зашагала ко мне. Мне хватило ума не надеяться, что она меня обнимет. Вместо приветствия мать влепила мне пощечину, но потом мы обе расплакались. Она не желает слышать, где я была, сказала мать. Ей невыносимо об этом думать. Но я могу остаться — по крайней мере, на ночь.

Вспоминая о том дне, я стараюсь не думать о родителях. Думать о них нестерпимо ужасно. Нет, я думаю о Скайди, который выбежал из двери, хлопнув сетчатой дверью, и бросился ко мне. Он так крепко обнял меня, что все остальное не важно. Кто-то по-настоящему меня любил. Его любовь ничего не изменила, но этого было достаточно.

Я пробыла у родителей совсем недолго. Хотя они и не вышвырнули меня в полном смысле слова, мать сразу дала понять, что на Рэкли-роуд я нежеланный гость. Я поселилась в семье девочки по имени Лорна, с которой познакомилась в «Расти вместе». Но жизнь там закончилась уже через несколько месяцев, когда отец Лорны объявил, что я плохо влияю на их дочь. Лорна снова начала ходить на вечеринки, и ее поймали на мелкой краже в магазине. Я возразила, что меня не было с ней, когда она что-то украла, но ее отец был непреклонен. Я не могу его винить — не похоже, чтобы я помогала Лорне стать лучше. Кроме того, отец Лорны наверняка задавался вопросом, почему я оказалась не нужна собственным родителям. И все же его поступок меня возмутил, и я сказала ему об этом. Вы замечаете шаблон? Я была нежеланной, поэтому я вела себя как девочка, которая никому не нужна. Я так долго пробыла узницей, что понятия не имела, как справиться со своей свободой.

Сводный брат Лорны Майкл предложил мне пожить у него в Форт-Лодердейле. Майкл был добрым, но проблемным парнем на два года старше меня. Мы познакомились, когда он навещал родителей Лорны — в их доме он когда-то жил. Я сразу поняла, что Майкл в меня влюбился. Поэтому, когда он предложил вместе снимать квартиру, примерно представляла, на что он надеется. И все же согласилась. И снова мою личную жизнь определило отчаяние, а не влечение. Майкл снял квартиру, которую мы делили с его приятелем по имени Марио. Майкл работал полный день управляющим в «Тако Белл» и в конце концов помог и мне получить там работу. Одно вело к другому; и мы начали заниматься сексом. Но я не питала к нему романтических чувств. Я просто не умела устанавливать границы с мужчинами, которые чего-то от меня хотели. В День святого Валентина 2000 года Майкл предложил мне выйти за него замуж и подарил мне кольцо своей бабушки. Я не могла выйти замуж — мне было всего шестнадцать, на два года меньше установленного во Флориде возраста вступления в брак без согласия родителей. Но я не могла ни отказать ему, ни признаться в том, что не люблю его. Много лет спустя он скажет, что, по его мнению, я приняла его предложение. И я прекрасно понимаю, почему так вышло. Хотя мне очень хотелось изменить свою жизнь, тогда меня словно парализовало. Вместо того чтобы выбирать свой путь, я плыла по течению. Когда у меня появлялись возможности взять все в свои руки и постоять за себя, мне часто оказывалось легче забываться в алкоголе.

«Мне нужно слышать звуки, которые признают боль во мне», — поет Ричард Эшкрофт в «Горько-сладкой симфонии». Наверное, я прослушала эту песню британской брит-поп-группы The Verve тысячу раз, желая поверить Эшкрофту, что «я могу измениться, могу измениться», хотя и понимая, что, как поется в песне, я «миллион разных людей каждый день». Когда я слышала песню «Slide» группы Goo Goo Dolls, я снова ощущала укол узнавания. «Твой отец ударил стену / Твоя мама от тебя отреклась, — пели они. — Ты хочешь выйти замуж? Или убежать?» Я знала ответ — убежать, но ничего для этого не делала.

Мы с Майклом жили в квартире в Форт-Лодердейле, пока нас не выселили за неуплату. Откровенно говоря, жили мы по-свински или, лучше сказать, в свинарнике? Одной из немногих общих черт у нас с Майклом была любовь к животным, и у нас было много любимцев: собаки, кошки, даже хорек. Мы, конечно, старались поддерживать чистоту, но, когда нас выкинули из дома, там был настоящий свинарник.

Снова оказавшись на улице, я сломалась и попросила родителей пустить нас с Майклом пожить в жилом прицепе, который они поставили за конюшней. Из окошка прицепа был виден пруд, где много лет назад я находила убежище на нашем крохотном островке и где я учила Алису плавать. В прицепе имелись кровать, туалет, кухонька и небольшая гостиная — огромное пространство для нас, по крайней мере, на время. Родители согласились, и через несколько дней я вернулась на Рэкли-роуд.

Сегодня мне представляется, что тогда моя жизнь могла бы стать лучше. Мне повезло: я нашла идеальную работу для девочки, которая мечтала стать ветеринаром. Я устроилась в зоомагазин под названием «Гнездо кукабарры», где трудилась в утреннюю смену, ухаживая за птицами. Платили там неплохо — больше восьми долларов в час. Мне очень нравилось выращивать, выхаживать, кормить и продавать экзотических птиц. Я выкормила из цыпленка Шугар, желтоперую какаду. Шугар обычно всюду передвигалась на моем плече, а когда ее купала, я говорила, что она моя малышка, и птица курлыкала от радости. Шугар была красавица — вся белая, кроме желтых перьев на голове, желтых пятен за ушами и маховых перьев, — и я решила оставить ее себе. Каждые две недели я откладывала деньги из зарплаты. Но, прежде чем я успела накопить даже половину цены Шугар — 1200 долларов, — как кто-то ее купил.

«Покупатель всегда на первом месте», — сказал начальник, когда я закатила истерику.

Конечно, тогда мне меньше всего нужно было кормить еще кого-то, птицу или человека. Лишившись Шугар, я будто снова потеряла Алису. Поэтому, когда меня позвали работать в еще один птичий питомник, я перешла туда единственно назло начальнику, который продал Шугар. Мое решение оказалось ошибкой: вскоре новый работодатель обанкротился, и я снова стала безработной.

В тот период мы с родителями заключили хрупкое перемирие. Наверное, вам странно, как такое могло случиться. Но я так хорошо их знала, что даже их самое болезненное поведение казалось мне странно утешительным. И потом… кого я обманываю? Мне больше некуда было идти, не к кому обратиться. Если забыть обо всех унижениях, которым я подвергалась от рук моих родителей и остальных, последствия моих поступков становились очевидными для меня, даже в шестнадцать лет. Школу я бросила. У меня был парень, с которым я жила, но не собиралась провести всю жизнь. Мои проблемы были глубже и больше, чем я тогда сознавала, а помощь, которая могла бы меня исцелить, — слишком далека. У меня было мало денег и почти отсутствовала возможность их заработать.

«Я так давно на дне, / Ах, дольше не могу, — пела в моих наушниках Джуэл примерно в то время. — Я так давно на дне, / Что конец, наверное, близок». Я думала, что мне уже некуда падать ниже и дальше я буду двигаться только вверх. То, что случилось потом, казалось подарком судьбы. Летом 2000 года мой отец — тогда работавший техником в Мар-а-Лаго, на курорте Дональда Трампа в Палм-Бич, — устроил меня там на работу смотрительницей раздевалки за девять долларов в час.

* * *

По-прежнему помню, как в первый раз шла по ухоженным лужайкам Мар-а-Лаго. Было раннее утро — смена отца начиналась в 7 утра, и он подвез меня на работу.

Воздух был уже душным и влажным, и двадцать акров парков и лужаек как будто мерцали. Посмотрев на Мар-а-Лаго с моря, никогда не заподозришь, что в 1920-х годах, до того, как там появилась первая усадьба, на том месте находились болота с зарослями подлеска. Я не могла себе этого представить. Глядя на то, как каждое утро целая армия садовников ухаживает за каждым кустиком, каждой пальмой, каждой травинкой, я чувствовала утешение. Я поняла: это не то место, которым пренебрегали.

Отец отвечал за работу внутренних систем кондиционирования, а также за работу кондиционеров на пяти высококлассных теннисных кортах с грунтовым покрытием, поэтому он знал, где что находится, и внутри, и снаружи. Помню, перед тем как представить меня менеджеру по персоналу, он устроил мне короткую экскурсию. После того как я успешно сдала тест на наркотики и прошла испытание на полиграфе, меня приняли на работу. В тот первый день мне выдали форму — белую рубашку поло с эмблемой «Мар-а-Лаго» и короткую белую юбку, а также именную бирку, на которой заглавными буквами было написано мое имя, Дженна. Мне также дали руководство для сотрудников на 65 страницах. Форму, говорилось в руководстве, будут бесплатно стирать в клубе «Мар-а-Лаго». Далее там оговаривалось все: от ежедневной гигиены («Запахи тела недопустимы») до того, сколько серег можно носить в ушах (по одной в мочках, размером не больше десятицентовой монеты); от телефонного этикета («На все звонки следует отвечать не позже чем через три гудка») до общего поведения («Заигрывания и грубые шутки запрещены»). Правила меня не раздражали — совсем нет. Их официальный стиль вызывал во мне уверенность — как будто, работая в месте, которое так серьезно себя воспринимало, я могла надеяться, что и ко мне тоже отнесутся серьезно.

Через несколько дней (так мне кажется) отец сказал, что хочет представить меня самому мистеру Трампу. Они, конечно, не были друзьями. Но отец усердно работал, и Трампу это нравилось — я видела фотографии, на которых они позируют вместе, пожимают друг другу руки. Итак, однажды отец отвел меня в кабинет Трампа.

— Это моя дочь, — сказал отец, и в его голосе звучала гордость.

Трамп держался очень дружелюбно. По его словам, просто фантастика, что я у него работаю.

— Ты любишь детей? — спросил он. — Умеешь сидеть с детьми?

Трамп объяснил, что ему принадлежат несколько домов рядом с курортом, которые он сдает друзьям. У многих из них есть дети, за которыми нужно присматривать. Я ответила: «Да, я уже присматривала за детьми». Умолчала лишь о том, что в последний раз, когда я присматривала за детьми, мне сделали выговор: желая занять своих подопечных, я запалила целую связку фейерверков, которые отыскала в доме. Конечно, я поступила правильно, сохранив в тайне то происшествие, потому что вскоре зарабатывала дополнительные деньги, несколько вечеров в неделю присматривая за детьми элиты.

Но на дневной работе я впервые реально представила себе радужное будущее. Спа-центр, как и сам курорт, был с шикарной отделкой и безупречным, сверкающим декором. Там замечательно пахло сандаловым деревом и лавандой. Помню, там были огромные позолоченные ванны, в таких впору купаться богам. Более того, я восхищалась тем, как мирно все себя чувствовали в этих стенах. Мои обязанности — заваривать чай, прибираться в туалетах, пополнять запасы полотенец — позволяли мне находиться рядом с внутренним святилищем, кабинетами массажа. Я видела, как выглядели расслабленные клиенты, когда выходили оттуда. При любой возможности я расспрашивала массажистов, что они делают и как этому научились. Я носилась с мыслью получить нужную подготовку и в конце концов зарабатывать на жизнь, помогая людям спи-мать стресс. Может быть, думала я, их исцеление мне самой поможет исцелиться. Впервые в жизни я позволила искре надежды затеплиться внутри меня. После всего пережитого я верила, что мне наконец удастся забыть о мерзком, унизительном прошлом.

И вот в один очень жаркий день, спустя несколько недель после моего шестнадцатого дня рождения, когда я шла на работу в спа-центр Мар-а-Лаго, рядом со мной остановилась машина. Нет, я не могу сказать, что сразу почувствовала неладное, и, входя в здание, я понятия не имела о надвигающейся опасности. В машине я разглядела двух людей, которых еще ни разу не видела: британскую светскую львицу по имени Гислейн Максвелл и ее водителя, Хуана Алесси, которого она требовала называть «Джон». Позже Алесси покажет под присягой, что в тот день, заметив меня — мои длинные светлые волосы, изящное сложение и то, что он назвал моей определенно «моложавой» внешностью, — Максвелл приказала ему с заднего сиденья:

— Стой, Джон, стой!

Алесси выполнил приказ; Максвелл вышла и последовала за мной. Я еще этого не знала, но ко мне снова подбирался хищник. Однако этот хищник отличался от тех, с которыми я встречалась прежде. В отличие от моего отца, Форреста, Рона Эппингера или человека, которому Эппингер меня отдал, то была суперхищница — жадная и требовательная внутри, красивая, уравновешенная и самоуверенная снаружи. Я также не могу сказать, будто разглядела Максвелл насквозь, увидела то, что кроется за ее отполированным фасадом, что я, как лошадь, интуитивно почувствовала неминуемую угрозу, которую она для меня представляла. Нет, мое первое впечатление о Максвелл было таким же, какое складывалось, когда я приветствовала любого высокопоставленного гостя Мар-а-Лаго. Мне повезет, думала я, если смогу стать похожей на нее, когда повзрослею.