Бывали моменты, когда прежняя мама ненадолго возвращалась. Помню один выходной день — мне было лет девять или десять, — когда меня пригласили с ночевкой к одной девочке, которую я не очень хорошо знала. В то время у меня не было близких друзей — я отгородилась от ровесников, потому что считала себя не такой, как они. Но ночевка у одноклассницы означала одной ночью меньше дома, и я поехала. И сразу о том пожалела. Другие девочки сбились в стайку; я в нее не вписывалась. Поэтому, воспользовавшись первой же возможностью, вышла из дома и направилась в конюшню. Темнело, но я решила, что переночую там. В конюшне я вдруг увидела лошадь, запертую в стойле. Уже лучше, подумалось мне — я не одна. Но, когда глаза привыкли к полумраку, я заметила, что лошадь двигается с трудом. Присмотревшись, я увидела, что животное чуть ли не утопает в экскрементах; пленница, которую бросили в собственном дерьме.
Пусть я не могла спасти себя, но я никак не могла бросить ту лошадь. Я сразу направилась на кухню и позвонила маме.
— Мама, подгони фургон для лошадей, — сказала я, когда мама подошла к телефону. — Сейчас же!
И знаете что? Она мне поверила и сразу же вывела на дорогу наш фургон для перевозки лошадей. Никогда не забуду, как она ругалась с родителями пригласившей меня девочки. Она сказала, что мы забираем их лошадь, а если они попробуют нам помешать, то вызовем полицию. Мы погрузили беднягу, которую вскоре назвали Балу, в честь медведя из «Книги джунглей» (хотя я называла ее Блу, потому что у нее один глаз был карий, а другой голубой), и отвезли ее домой. В тот миг я гордилась и собой, и моей мамой. Мы были вместе и сделали доброе дело! Но шли дни, и гордость начала увядать. Почему мама готова была сражаться за обижаемое животное, но не за меня? Почему она услышала мой крик о помощи, когда я позвонила из-за лошади, но не замечала моих страданий, которым меня подвергали под самым ее носом?
Правда, в моей жизни была одна женщина, рядом с которой я не чувствовала себя кем-то второстепенным. С Рут Менор я познакомилась в 1989 году, когда они с мужем и детьми стали нашими соседями. Хотя ее сын и дочь были на несколько лет моложе меня, мы втроем (а позже и со Скайди) играли вместе все время, пока жили в Локсахатчи.
Вскоре я узнала, что Рут руководит центром иппотерапии Vinceremos («Винсеремос»), который она основала за год до моего рождения. С молодости Рут мечтала с помощью лошадей менять жизнь детей-инвалидов и калек. Она решила создать такое место, где лошади исцеляли. В наших краях не было ничего подобного, поэтому она открыла собственный центр и выбрала название, вдохновившись испанским выражением, которое означает «Мы победим». Она начинала с одним клиентом и одной лошадью на арендованном участке земли и постепенно наращивала силы.
Через несколько лет некоммерческому предприятию Рут понадобился постоянный дом; ей удалось собрать деньги и купить пятнадцать акров земли в полумиле от нашего семейного участка. Купленный ею участок оказался довольно запущенным, но мне было все равно. Рут познакомила меня со Спринг, лошадью породы американский квартерхорс, и Маларки, арабской кобылой, на которой она часто позволяла нам скакать домой по Рэкли-роуд. Рут называла Маларки «душевной лошадью» из-за соединявшей их крепкой связи. Иногда, когда Маларки заходила на двор к Рут, Рут раздвигала застекленную дверь, Маларки подходила и просовывала голову в дом. Рут шутила, что Маларки смотрит мультики с нами, детьми, и я ей верила.
Однако мое сердце завоевала лошадь, взятая из приюта, по кличке Милли. Ей было всего три года, но она уже пострадала от жестокого обращения. Когда Рут взяла ее к себе, у нее на ногах были глубокие, до кости, порезы. Обычно лошадям, которых Рут использовала в терапии, было не меньше восьми лет. Рут сказала, что для работы с детьми-инвалидами годятся зрелые лошади. Но Милли сразу же начала работать в «Винсеремос». Рут уверяла, что Милли как будто понимала, что ее спасли, потому что чувствовала себя благодарной. Находясь рядом с Рут, я точно знала, что чувствовала Милли.
Поскольку я по-прежнему страдала от сексуальных домогательств и насилия, я приходила в центр иппотерапии и считала его — и саму Рут — безопасной гаванью. У Рут были густые рыжевато-каштановые волосы и теплые, лучистые карие глаза. Я восхищалась ее талантами и уверенностью в себе. Казалось, в конюшне нет ничего, с чем она не могла бы справиться. Я сказала Рут, что готова выполнять любую работу, если она позволит мне быть там. Я не смела признаться ей в том, что со мной происходило. Отец пригрозил: если я кому-нибудь скажу, он убьет моего младшего брата и закопает его тело в лесу, где никто его не найдет. И все же Рут как будто чувствовала, что мне нужна помощь, потому что по доброте душевной приставила меня к работе. Сначала она помогла мне записаться в «4–Эйч», круглогодичный клуб верховой езды, члены которого вместе работали на ферме или в конюшне. Идея заключалась в следующем: если вы даете детям обязанности и показываете, как их действия меняют жизнь животных, за которыми они ухаживают, они становятся более способными, уверенными в себе и осознанными.
Тогда я вряд ли могла бы сказать, что обозначали четыре буквы «Н» в названии клуба (heads, hearts, hands, health, то есть головы, сердца, руки и здоровье). Я знала одно: Рут рекомендовала мне этот клуб, и вступление в него позволит мне проводить с ней больше времени.
Я уже знала по Алисе, насколько лошади интуитивны, но Рут расширила мои знания.
— Лошади, — говорила она, — чувствуют, когда им на спину садится муха. Представь, сколько всего она способна понять о тебе. Если ты о чем-то думаешь, лошадь чувствует твои мысли.
Я уже умела кормить лошадей, но теперь узнала о разных способах верховой езды и о том, как правильно ухаживать за Алисой. Тем временем я, наверное, вычистила тысячу денников в «Винсеремос», нагружала стружку и сено в тачку вилами. Приятная работа — наводить чистоту!
В то же время я начала помогать, где могла, детям-инвалидам, которые занимались у Рут. Каждые несколько месяцев «Винсеремос» устраивал путешествия для членов клуба. Желая выбраться из нашего дома, я умоляла маму позволить мне поехать с ними в заповедник Дюпюи, огромный национальный парк, усеянный озерами, заливными лугами и остатками болот Эверглейдс. Официально я ехала для того, чтобы помогать ставить палатки и ухаживать за животными. Но оказалось, что я неплохо нахожу общий язык и с детьми — незрячими, страдающими ДЦП или другими недугами. Одна девочка, Мэдди, была слабослышащей. Как-то вечером, сидя у костра, я поняла, что ей не по себе, и подсела к ней. Мы не могли по-настоящему общаться, но я смешила ее, дурачилась и угощала маршмеллоу. Мэдди не хотела спать в палатке, но у ее родителей был минивэн, и мы спали там вместе, расстилая спальные мешки на длинных, узких задних сиденьях. За выходные мы с Мэдди, не сказав друг другу ни слова, стали лучшими подругами — как с Алисой. Рут хвалила меня за чуткость: я поняла, что Мэдди нужно чуть больше заботы и любви. Правда, позже я задавалась вопросом, чувствовала ли Мэдди то же самое во мне. Хотя я не была инвалидом, я очень страдала и не видела конца моим страданиям.
Рут первая рассказала мне, что лошади отражают эмоции наездников. Работая с самыми уязвимыми пациентами — например, детьми с аутизмом, которым трудно было понять, что они ощущают, и рассказать о своих чувствах вслух, — Рут часто просила их рассказывать о лошадях, на которых они занимались.
— Твоя лошадь тревожится? — спрашивала она. — Как по-твоему, она чувствует то же, что и ты?
Позже она говорила мне, что отражение — та суперсила, какой обладают лошади. Вот еще одна: остро чувствуя потенциальную угрозу, лошади не носят в себе страх все время. Например, как только кугуар покидает их пастбище, лошади сразу же снова начинают мирно пастись. Даже после травмы многие лошади довольно быстро успокаиваются.
Жаль, что я не могла сказать того же о себе. В десять лет я считала свое полудетское тело врагом. Я не могла влиять на то, как оно привлекало внимание мужчин, которые причиняли мне боль, поэтому начала морить его голодом. «Ты не заслуживаешь того, чтобы есть», — твердил голос у меня в голове. В те дни я позволяла себе поглощать только одно: диснеевский мультфильм «Золушка». Хотя я понимала, что уже слишком большая для него, классический мультик по-прежнему утешал меня. Я смотрела его много раз на нашем старом видеоплеере, отчего Скайди, который обычно следовал за мной хвостиком, скучал и уходил.
«Золушка, ты такая же красивая, как твое имя», — пел хор на начальных титрах. Потом появлялась сама Золушка, она просыпалась и расчесывала пальцами длинные светлые волосы. «Мечта — это желание, какое загадывает сердце, когда ты крепко спишь», — пела она птицам и мышам, которые собирались вокруг нее… И еще она пела мне. Мне нравилась сказка о нелюбимой дочери, которую обижают близкие и заставляют ее заниматься тяжелой домашней работой. И мне нравилось мечтать, как меня подхватит на руки прекрасный принц. Как бы грустно мне ни было, Золушка пела: если я буду верить, мои надежды на лучшую жизнь осуществятся. И все же я не могла не гадать: неужели все так просто?