Разумеется, после моего появления в передаче «Австралия, 60 минут» принц Эндрю узнал, что я собираюсь подать иск. Дэвид Бойс в разговоре с Тарой Браун недвусмысленно дал понять, что неоднократные отрицания моих обвинений герцогом Йоркским сделали его нашей мишенью.

— Принц Эндрю говорит, что понятия не имел ни о какой торговле людьми, — со скептическим видом заявил Бойс. — Но он проводил по многу дней в нью-йоркском особняке Эпштейна, где процветала торговля людьми. Невозможно проводить время в доме и не знать о том, что там творится… Когда-нибудь ему придется дать показания. Он не может вечно прятаться.

Когда Браун сказала Бойсу, что, возможно, принц все же может прятаться, учитывая, что в Великобритании расследование дела было закрыто, Бойс не согласился:

— Если он до конца жизни будет сидеть взаперти во дворце и не покидать пределов Соединенного Королевства, возможно, ему и удастся избежать расплаты… Но если он приедет в Соединенные Штаты, ему могут вручить повестку в суд… По-моему, это весьма вероятно.

И вот, после давления с разных сторон, принц Эндрю все же согласился прийти на передачу «Ночные новости» ВВС. Ведущая Эмили Мейтлис попыталась восстановить его пошатнувшуюся репутацию. Интервью состоялось 14 ноября, и принц, видимо, решил, что оно прошло хорошо. Но два дня спустя, когда интервью показали в эфире, многие восприняли его как катастрофу. Принц не выразил сожаления из-за своей тесной дружбы с Эпштейном. По его словам, в 2010 году он приехал к Эпштейну, которого к тому времени уже осудили как секс-преступника, якобы только для того, чтобы лично сказать Эпштейну, что их отношения закончены. Упорно утверждая, что его единственная ошибка заключалась лишь в «стремлении быть слишком благородным», он не выразил никакого сочувствия к жертвам Эпштейна. Мои обвинения в его адрес он в очередной раз отрицал, сказав, что в тот день, когда меня, по моим словам, ему продали, он никак не мог быть со мной, потому что водил одну из своих дочерей есть пиццу. По его словам, он не помнит, чтобы когда-либо встречался со мной — «абсолютно не помнит». Что самое странное, он сказал, будто никак не мог вспотеть после танцев со мной в ночном клубе, как я описала, потому что временно утратил способность потеть после, «так сказать, переизбытка адреналина на Фолклендской войне, где в меня стреляли». По-моему, странно ссылаться на военную кампанию, которая проходила за девятнадцать лет до нашей встречи.

Последствия того интервью были огромными[15]. Хотя королевская семья по-прежнему не признавала мои обвинения, второму сыну королевы Англии запретили появляться на публичных мероприятиях; его также лишили права использовать титул «его королевское высочество». Последствия оказались настолько драматичными, что два стриминговых сервиса — «Нетфликс» и «Амазон» — вскоре объявили, что планируют инициировать интервью, а еще одна компания приступила к съемкам полнометражного документального фильма.

Итак, интервью оказалось разрушительным для принца Эндрю; моим же юристам оно дало мощный заряд энергии. Его содержание не только помогло нам выстроить неопровержимую доказательную базу в деле против принца, но и создало предпосылки для направления судебного запроса его бывшей жене, Саре Фергюсон, и его дочерям, принцессам Беатрис и Евгении. В самом ли деле 10 марта 2001 года он, как утверждал, водил Беатрис в пиццерию? Если удастся устроить допрос членов его семьи, вероятно, мы найдем расхождения в его показаниях. В самом ли деле в его истории болезни есть запись о временном ангидрозе (отсутствии потоотделения), который обычно не является реакцией на избыток адреналина? Мы еще не были готовы подать иск, но интервью принца дало нам гораздо больше пищи для размышлений, чем было прежде.

В начале декабря «Панорама» на ВВС выпустила документальный фильм под названием «Принц и скандал с Эпштейном», и я была среди интервьюируемых. Тогда я впервые давала интервью британской телекомпании; хотя его записали до беседы принца Эндрю, корреспондент ВВС Дарра Макинтайр с помощью моих слов опровергала то, что опозоренный член королевской семьи говорил Мейтлис. Я снова рассказала о трех случаях, когда меня продавали принцу Эндрю. Меня спросили, правда ли, как пишут некоторые, что фото, где принц Эндрю обнимает меня, — якобы фальшивка.

— Например, его руку удлинили или обработали в фотошопе? — уточнила я. — Бросьте! Все это полная чушь. На том снимке все настоящее. Он знает, что произошло. Я знаю, что произошло. Правду говорит только один из нас, и мне известно, что это я.

Я радовалась возможности обратиться к британским зрителям и в одном месте интервью заговорила с ними напрямую.

— Прошу жителей Великобритании поддержать меня, помочь мне бороться, не считать, что все происходящее нормально, — сказала я и добавила: — Речь идет не просто о какой-то грязной секс-истории. Это история о том, как я стала жертвой торговли людьми! Это история о насилии. — Если бы мы могли и дальше давить на них, думала я, возможно, принца и других удалось бы призвать к ответу.

В феврале 2020 года я вылетела из Кэрнса в Лос-Анджелес, чтобы принять участие в подкасте под названием «Сломленные». В первом сезоне подкаста автор «Нью-Иоркера» Ариэль Леви и автор «Майами геральд» Джули К. Браун познакомили слушателей с перечнем преступлений Эпштейна. Второй сезон, который назывался «Сломленные: в поисках справедливости», вела Тара Палмери. Палмери собиралась проследить за судьбой нескольких жертв Эпштейна, а мы пытались примирить прошлое с нашей нынешней жизнью. Проект поддержали два потрясающих парня по имени Адам — голливудский режиссер Адам Маккей и подкастер и бывший корреспондент NRP Адам Дэвидсон. На меня произвела впечатление огневая мощь команды; кроме того, мне понравилось, что Палмери не зацикливалась на самом Эпштейне — она сосредоточилась на женщинах, которых он насиловал. Мы с Палмери предприняли десятидневную поездку по стране, где я помогала ей собирать материалы. Наша цель: найти людей, которые работали на Эпштейна в то время, когда я его знала. Я надеялась, что некоторые из тех, кто молчали до его смерти, возможно, захотят что-то сказать.

Первого, с кем я хотела поговорить, тоже звали Адамом: Адам Перри Лэнг. Он был личным поваром Эпштейна в 1999–2003 годах. Это Лэнг кормил меня пиццей на острове Литл-Сент-Джеймс. Кроме того, он регулярно летал на самолетах Эпштейна. Мы с Брэдом писали ему в 2014 году, но ответа не получили. Теперь он жил в Южной Калифорнии. Палмери обнаружила несколько домашних адресов и мясной ресторан в Голливуде под названием АПЛ, что совпадало с его инициалами. Вначале мы попытались приехать к нему домой, но, судя по всему, Лэнг не жил по указанным адресам. Поэтому мы забронировали столик в ресторане АПЛ. Когда мы приехали, я сказала метрдотелю, что Лэнг мой старый знакомый и я хочу с ним поздороваться. Нас посадили в отдельной кабинке в тыльной части зала, и мы заказали ужин. Но в тот вечер Лэнга в ресторане не оказалось. Мы попросили передать, что я хочу с ним связаться.

Через несколько дней я получила от него текстовое сообщение: «Привет, Вирджиния. Я знаю, для тебя то время было травматичным и ужасным. Надеюсь, твоя превосходная команда адвокатов поможет тебе и другим невинным жертвам добиться справедливости и обрести покой. Надеюсь, ты уже знаешь, что я собираюсь поговорить с твоим адвокатом. С наилучшими пожеланиями, Адам». Я очень обрадовалась — думала, что Лэнг наконец готов помочь. Но когда я написала ответ, Лэнг прислал заявление, в котором повторялось то, что он говорил много лет: пока он был служащим у Эпштейна, ни разу не был свидетелем случаев насилия, не видел обнаженных девушек, несовершеннолетних девушек и никаких преступлений.

Возможно, вы спросите, чего я добивалась от Лэнга. Конечно, надеялась, что он может располагать сведениями, которые помогут мне призвать к ответу сообщников Эпштейна. Но помимо того, на чисто эмоциональном уровне мне просто было бы приятно, если бы Лэнг подтвердил мои слова. Он мог бы просто сказать нечто вроде: «Я там был и видел, что с тобой происходило». Такие слова очень помогли бы мне. Обрадовалась бы я, если бы он передал неопровержимые доказательства преступлений? Конечно. Но я такого и не ожидала. Самое большее, на что я надеялась, — подтверждение. Однако вскоре стало ясно, что от Лэнга я никакой поддержки не получу.

Мы снова зашли в тупик, когда нашли одну женщину — бывшую модель, которая, по моим сведениям, вербовала девушек для Эпштейна. Она была одной из нескольких женщин, с которыми меня заставляли заниматься сексом; тогда она была уже взрослой, а я несовершеннолетней. Связи той женщины с Эпштейном были хорошо известны; ее имя фигурирует в бортовых журналах его частных самолетов. Теперь у нее другая фамилия; она живет в охраняемом жилом комплексе в районе Лос-Анджелеса, куда продюсер «Сломленных» отважно въехал без разрешения, встав вплотную к впереди идущей машине. Мы припарковались на улице возле ее дома, и я позвонила в дверь. Через миг она высунулась из окна на верхнем этаже и закричала, чтобы я убиралась с ее участка.

— Это Вирджиния Робертс! — крикнула я в ответ, но она закрыла окно.

Я нажала кнопку интеркома и услышала ее голос.

— Я не хочу с тобой разговаривать, — сказала она. — Джеффри умер, а ты помогла его убить.

Ее слова меня разозлили.

— Я здесь не из-за Джеффри, — сказала я, — а из-за того, что сделала ты.

— Я вызываю охрану, — пригрозила она, и вскоре нас выпроводили оттуда.

После того как мы зашли в тупик на Западном побережье, мы с Палмери и ее продюсером полетели во Флориду, где, по нашим сведениям, жили еще два бывших сотрудника Эпштейна. Первым, кого мы навестили, был Ларри Висоски, пилот Эпштейна. Как я уже говорила, Висоски дружил с Эпштейном. Он так и не передал бортовые журналы властям. Я заранее догадывалась, что интервью с ним маловероятно. Пилот жил в охраняемом поселке; когда мы подъехали, охранник позвонил Висоски по телефону и передал мне трубку.

— Алло… это Ларри? — запинаясь, спросила я. Услышав его ответ, добавила: — Боже мой. Голос из прошлого. — Я сказала, что нахожусь рядом с его домом вместе с репортером. — Можно зайти и выпить с тобой кофе? — спросила я. Догадавшись, что он в нерешительности, я предложила вместе пообедать. Висоски оборвал разговор.

Когда перед тобой захлопывают двери, это высасывает силы, мягко говоря. Отправляясь в ту поездку, я оптимистично представляла: стоит мне только показаться людям, которых знала в 2000, 2001 и 2002 годах, я смогу убедить их поговорить со мной. Какой же наивной я была! Я начинала чувствовать себя дрессированной обезьянкой, снова, снова и снова рассказывающей свою историю, но почти ничего не получающей взамен. Палмери долго расспрашивала меня о моем прошлом, о том, какие отношения связывали меня со всеми этими людьми. Воспоминания пробудили во мне не самые лучшие чувства.

Из-за нежелания говорить с нами мне казалось, что я стараюсь напрасно. Каждый вечер, возвращаясь в отель, я звонила Робби, все более и более подавленная. Мое эмоциональное состояние так беспокоило Робби, что он позвонил Адаму Дэвидсону, одному из продюсеров подкаста. На следующий день Дэвидсон прилетел во Флориду, чтобы меня поддержать.

— Я знаю, весь этот процесс очень давит на тебя, — сказал он. — Могу только представить, как тебе тяжело, и хочу, чтобы ты знала: мы все тебя поддерживаем.

Я высоко оценила поддержку Дэвидсона. И все же, когда мы с Палмери отправились навестить Хуана Алесей, бывшего дворецкого Эпштейна во Флориде, я почти ни на что не рассчитывала. Именно Алесси вез меня домой от дома Эпштейна на Эль-Брилло-Уэй в ту ночь, когда Эпштейн и Максвелл впервые применили ко мне насилие; за следующие два года я немного лучше познакомилась и с ним, и с его женой Марией. Алесси никогда не давал интервью представителям СМИ, и у нас почти не было оснований полагать, что он захочет говорить с нами. Когда я нажала кнопку интеркома на внешних воротах, я готова была поставить сто долларов, что нас снова выгонят. Но Алесси ответил сразу.

— Привет, Хуан, — быстро сказала я. — Это Вирджиния, Вирджиния Робертс… мы были знакомы двадцать лет назад… я прилетела сюда из Австралии, чтобы попробовать сложить вместе кусочки моего прошлого. — Я объяснила, что хочу только поговорить лицом к лицу. После паузы Алесси впустил нас.

Через несколько секунд он открыл парадную дверь; рядом с ним стояла его жена Мария, и мы какое-то время просто смотрели друг на друга. Потом вокруг наших ног запрыгали две маленькие собачки, и Алесси предложил Палмери и мне сесть.

Сначала он не хотел, чтобы его слова записывали, но потом передумал. Разговор получился несвязным. Алесси, который по-прежнему говорил на немного ломаном английском, признал, что возил Максвелл по городу в тот жаркий день, когда она завербовала меня в «Мар-а-Лаго»; по его словам, он помнил, как потел в машине, пока ждал ее. Он уверял, что понятия не имел ни о каком сексуальном насилии, которое происходило в доме, но признался, что однажды сказал Эпштейну:

— Джеффри, одна из этих девушек когда-нибудь доведет тебя до беды.

Он вспомнил, что видел принца Эндрю в домах Эпштейна, хотя, по его словам, ни разу не был свидетелем того, чтобы принц делал что-то плохое. Я сказала Алесси, что запомнила: именно он часто платил мне после «массажа». Еще я вспомнила, что он видел меня обнаженной. Он сказал, что ничего подобного не помнит.

— Богом клянусь, Вирджиния, я никогда не видел тебя голой, — сказал он. — Других девушек видел, взрослых. Но не тебя.

Я сразу увидела, что Палмери разочарована его ответами, и поняла почему. И все же я почувствовала себя лучше, чем во время всей поездки. Алесси помнил меня! В некотором смысле ради этого я и проделала такой большой путь: чтобы во мне увидели человека. Перед нашим уходом Алесси извинился:

— Вирджиния, мне очень жаль. Я знаю, что с тобой случилось, но я рад, что теперь с тобой все хорошо. Хорошо, что у тебя наладилась жизнь, что у тебя есть семья.

Меня захлестнули эмоции.

— Хорошо посидели, — искренне сказала я. — Спасибо за то, что открыл мне свою дверь и свое сердце.

По признанию Алесси, он и подумать не мог, что снова увидит меня.

— Я думал, ты меня ненавидишь, — признался он.

— За что ей тебя ненавидеть? — многозначительно спросила Палмери.

— Мне казалось… она обвинит меня в бездействии, — ответил Алесси. — Я думал, эти девушки будут настроены против меня. Или они могли бы сказать: «А, Джон все знал». А я не знал.

Мы попрощались; по пути к машине Палмери возмущалась из-за того, что Алесси ни в чем не признался. А я была рада.

— Я не жду, что кто-нибудь подробно расскажет, что происходило у них на глазах, потому что после таких слов они становятся соучастниками, — сказала я. Я не винила Алесси за то, что он стремился выгородить себя. Я думала, что у него доброе сердце. — Он ведь никак не мог повлиять на поведение Эпштейна, — продолжала я. — И ему из-за этого плохо… Мог ли он сказать больше? Да. Но это только начало диалога. Считаю, разговор удался. Я благодарна, что он пригласил меня в дом и обращался со мной как с человеком.

Я вернулась в Австралию вымотанной после непрекращающегося общения со СМИ; наверное, стоило замедлиться и отдохнуть. Но меня так долго очерняли в прессе, что мне казалось: надо пользоваться любой возможностью, чтобы рассказывать о себе. Кто знает, долго ли еще публику будет интересовать моя история. Поэтому в марте 2020 года, когда одно итальянское телевизионное ток-шоу пригласило всю нашу семью в Рим, я согласилась.

Перед тем как почти весь мир закрылся из-за пандемии COVID–19, Робби, дети и я посетили «город на семи холмах», как его называют в путеводителях, и осмотрели все достопримечательности. У меня сохранился фотоальбом, который я сделала после той поездки; он показывает, как мы веселились в наши «римские каникулы».

Однако за все надо платить. Для меня ценой чудесного бегства стало то, что пришлось в очередной раз делиться своими самыми черными воспоминаниями на камеру. Я замечала, что с каждым новым интервью мой рассказ становился чуть менее эмоциональным; иногда мой голос звучал почти механически, как у робота, когда я повторяла свою историю. И все же, хотя меня все меньше волновало внешнее воздействие, каждое воспоминание о перенесенном насилии било меня со всей силы.

Робби внимательно наблюдал за мной; он понимал, что я разваливаюсь.

— Когда солдат возвращается с войны, он исцеляется, получает терапию, возникает расстояние между тем, что с ним случилось в бою, и мирной жизнью, — сказал он. — Но всякий раз, как ты заново переживаешь то, что случилось с тобой, ты как будто возвращаешься на поле боя. Как тебе выздороветь, если ты так и не вернулась домой с войны?

Он был прав. Я внушала себе: чтобы бороться за справедливость, должна и дальше рассказывать о том, что творили Эпштейн и Максвелл. Но это означало, что мне приходилось заново переживать мои кошмары, которые пожирали меня заживо.

— Только так я могу не ослаблять напряжения, — в слезах призналась я Робби однажды вечером.

Тогда он опустился передо мной на колени — никогда этого не забуду — и взял меня за руки.

— Помнишь, когда я делал тебе предложение… я сказал, что всегда буду поддерживать тебя, до самой смерти? — спросил он. — Так вот, настало время поддержать тебя. Ты сейчас на последнем издыхании. Твои публичные выступления пагубно отражаются на твоем здоровье. Они пагубно отражаются на твоей семье. Я понимаю, зачем ты даешь все эти интервью. Правда понимаю. Но, детка, это тебя убивает. И меня убивает, когда я смотрю на тебя.

Муж видел меня яснее, чем я видела себя: я постепенно выгорала.