На протяжении многих лет в штате Нью-Йорк существуют самые строгие ограничительные законы в части наказания тех, кто применяет сексуальное насилие к детям.

Жертвам приходится подавать гражданские иски к тому времени, как они достигнут возраста двадцати трех лет; в противном случае они совершенно утрачивают такую возможность. Но в начале 2019 года все изменилось: законодательный орган штата принял Закон о детях — жертвах насилия, который дает право жертвам подавать иски против учреждений или частных лиц по обвинению в своих страданиях до пятидесяти пяти лет. Благодаря «ретроспективному периоду», записанному в законе, который составляет один год, начиная с 14 августа жертвы любого возраста имеют право подавать иски, даже если прошли сроки давности. Примечательно, что «ретроспективный период» появился через четыре дня после смерти Эпштейна. Позже, из-за пандемии, этот период будет продлен еще на год, позволив жертвам подавать иски до 14 августа 2021 года. Таких изменений в законодательстве давно добивались адвокаты жертв насилия. Все больше расследований поддерживали их доводы. Так, некоммерческая организация CHILD USA, созданная для профилактики насилия по отношению к детям, провела исследование нескольких тысяч жертв насилия, бывших бойскаутами. Только половина пострадавших рассказала о себе до того, как им исполнилось пятьдесят лет. Широкая публика постепенно начала понимать: иногда сексуальное насилие, перенесенное в детстве, требует не одного десятилетия для осмысления. И еще дольше может занять период, когда жертва сумеет публично рассказать о том, что она пережила, и назвать своих обидчиков.

По-моему, в делах, связанных с насилием над детьми, сроки давности необходимо полностью отменить. Но и «ретроспективный период» в штате Нью-Йорк стал шагом в правильном направлении, особенно для жертв Эпштейна, многие из которых подвергались насилию на Манхэттене. В течение следующих двух лет некоторые из нас воспользуются «ретроспективным периодом», чтобы подать иски, которые в другом случае были бы невозможны.

Но вначале нам предстояло посетить заседание суда. 19 августа 2019 года Прокуратура США выпустила документ, по которому обвинения против Эпштейна снимались в связи с его кончиной. Обычно это оканчивается закрытием дела, как только судья подписывает протокол. Однако судья Берман пошел на необычный шаг. Он признал, что смерть Эпштейна лишила его жертв чего-то важного для их исцеления. Чтобы исправить положение, Берман — не только судья, но и лицензированный социальный работник — перенес слушания на неделю. 27 августа он обещал тем из нас, кто захочет выступить, возможность обратиться к суду. Правительство оплатит наши перелеты и отели. Хотя нас не предупреждали заранее, я, как и многие другие, твердо решила быть там.

Из-за громадного внимания СМИ и ожидаемого наплыва свидетелей Берман перенес слушания из обычного зала суда в зал побольше. Половину мест зарезервировали для выживших и их адвокатов; в день слушаний та часть зала оказалась почти заполненной. Там были Сигги и Брэд, а также несколько других адвокатов, которых я знала. Вначале Берман заслушал адвокатов, а затем мы, 23 выживших, по одной вставали и говорили то, ради чего прилетели в Нью-Йорк.

Женщины возраста двадцати, тридцати, сорока с лишним лет одна за другой рассказывали похожие истории о том, какую боль причинил им Эпштейн, и о том, как тяжело им приходилось в течение не одного десятка лет, когда воспоминания о пережитой травме угрожали сбросить их с рельсов. Но, несмотря на всю боль, все женщины, которые решили заговорить, подпитывались храбростью тех, кто выступал до них. Первой говорила Кортни Уайлд; она задала идеальный тон всему разбирательству. В четырнадцать лет она была круглой отличницей, капитаном чирлидеров, играла на трубе в школьном оркестре. Потом Кортни попала в лапы Эпштейна.

— Он украл мою невинность и мое психическое здоровье, — сказала она. Все ее планы и достижения улетучились как дым. — Я испытываю огромную злость и печаль, потому что в его случае справедливости добиться не удалось.

Еще одна пострадавшая рассказала, что в одиннадцать лет она потеряла мать, которая умерла от рака. После к ней подошла «дама», когда она играла на скрипке в торговом центре в Техасе, недалеко от границы с Нью-Мексико. Дама сказала девочке: она знает одного богатого человека, который живет неподалеку. Он с удовольствием заплатит за то, чтобы послушать ее игру.

— Так закончилось мое детство, — сказала выжившая, выступая на суде.

Шонти Дэвис, которую наняли, чтобы она делала массаж Эпштейну, вспомнила, как вначале она пыталась отвергнуть его сексуальные домогательства, но это его еще больше возбуждало. По ее словам, он насиловал ее в течение нескольких лет.

— Мы все пострадали, а он по-прежнему побеждает, даже в смерти, — были ее слова.

Дженнифер Ароз сказала, что в первый раз Эпштейн совершил в ее присутствии развратные действия, когда ей было четырнадцать, а в пятнадцать изнасиловал ее.

— Он украл у меня возможность чувствовать любовь по-настоящему; я была так напугана, что много лет никому не доверяла, — произнесла она сквозь слезы.

Энни Фармер, Анушка де Георгиу, Тила Дэвис, Тереза Хелм, Сара Рэнсом и Марийке Чартуни — возможно, вы слышали их имена, так как о них сообщалось в СМИ, — рассказывали о пережитом. Но это лишь некоторые из выступавших в тот день «Выживших сестер» (как мы вскоре начали себя называть). Все мы разделяли убеждение, что, возвысив голоса, можем утешить и вдохновить других, тех, кто пока не готов рассказать о своих страданиях. Некоторые благодарили следователей, окончательно сформировавших обвинение против Эпштейна, но я была не единственной, кто напомнил им: некоторые из тех, кого следует призвать к ответу, пока гуляют на свободе.

— Расплата не должна заканчиваться, — сказала я суду в своем выступлении. — Она должна продолжаться. Он действовал не один, и мы, жертвы, это знаем. Мы надеемся, что правительство прислушается к нам и других также призовут к ответу.

После того как публичные слушания закончились, обвинители пригласили всех жертв Эпштейна встретиться с ними в отдельной комнате. Встреча прошла эмоционально.

Прокурор Джеффри Берман сказал, как ему жаль, что нам пришлось столько перенести, и в глазах у него стояли слезы. Уильям Суини, глава нью-йоркского отделения ФБР, поблагодарил нас за то, что мы приехали. И оба просили помочь им в текущих расследованиях, связанных с сообщниками Эпштейна. Мы с Сигги вскоре встретились с ними, как и многие «Выжившие сестры».

Вдобавок к зацепкам, которые мы дали следствию, слушание и его последствия окончились кое-чем еще, на что я даже надеяться не смела. Находясь в одном месте со всеми этими неунывающими женщинами, я вернула часть себя, которую прежде считала пропавшей. Когда Дэвид Бойс и Сигги предложили пригласить нескольких «Выживших сестер» на Открытый чемпионат США по теннису, Фармер, Хелм, Рэнсом, Чартуни и я были среди тех, кто собрались в Квинсе, чтобы посмотреть матч. За состоявшимся позже ужином с шампанским мне казалось, что, несмотря на все различия, я могла бы сказать этим женщинам что угодно. Каждая из нас чувствовала, что остальные понимают и поддерживают ее. И это было не просто символично. Мы по-прежнему искали ответы.

Марийке Чартуни сказала: она считает, что Эпштейн насиловал ее в то же время, что и меня. Она пыталась опознать женщину, которая ее завербовала, и, когда описала ее внешность, я сразу же вспомнила женщину, которая какое-то время вращалась в кругу Эпштейна. Я помнила ее имя, но не фамилию.

У Марийке детективный склад ума — она вскоре воспользовалась сопоставлением шаблонов и общедоступными записями и выяснила фамилию той женщины. Вскоре она нашла ее сайт и аккаунты в соцсетях. Когда мы посмотрели на фотографии, которые постила та женщина, у нас не осталось сомнений: это она. Из-за того, что она была свидетельницей насилия над Марийке и принимала в нем участие, Марийке казалось, что ее обнаружение — выяснение, что она еще существует, — поможет ей избавиться от травмы, которая мучила ее много лет.

Несколько недель после тех слушаний я испытывала настоящую эйфорию. Прежде незнакомые женщины собрались вместе, словно кусочки огромной головоломки, чтобы утешить друг друга и помочь заполнить бреши в воспоминаниях. Это вдохновляло. Объединившись — мы создали группу в WhatsApp, чтобы поддерживать связь, — мы решили, что обладаем реальной властью.

— Теперь ясно, что я на верном пути, — сказала я Робби. — Смотри, что происходит!

Несмотря на редкую сплоченность, «Выжившим сестрам» приходилось иметь дело с бурей в СМИ, которая разыгралась не на шутку. У всех женщин, выступивших на суде в августе, брали интервью различные новостные каналы; зрители узнавали их истории. Для меня все началось сразу после слушаний у судьи Бермана, когда я старалась не обращать внимания на многочисленные микрофоны и рассказывала о тех несправедливостях, которые еще требовалось исправить.

— Дело не в том, как Джеффри умер, дело в том, как он жил, — сказала я. — И нам нужно разобраться с каждым из тех, кто в этом участвовал, начиная с Гислейн Максвелл… Я не замолчу, пока все эти люди не ответят по закону.

Прежде чем я отошла от микрофона, какой-то репортер спросил меня, входит ли в число тех, о ком я говорила, принц Эндрю.

— Он точно знает, что делал, — ответила я, — и надеюсь, в этом признается.

Вскоре я дала серию интервью для программы «Дейт-лайн» NBC. Помимо меня, там выступили несколько других пострадавших. Репортаж вышел в эфир 30 сентября 2019 года. Интервьюер Саванна Гатри была жесткой, но справедливой, и мне понравилось, что она позволила мне развеять сомнения некоторых людей. Например, она сказала: пока я была с Эпштейном, я «справлялась [с помощью] транквилизаторов и алкоголя. Наверняка найдутся те, которые скажут: может быть, все было не так, как ты говоришь».

Я ответила:

— По-моему, если тебя насилуют, ты знаешь тех, кто так с тобой поступает. Возможно, я плохо запомнила даты и места, но я помню их лица и знаю, что они со мной сделали.

Далее журнал «Гламур» пригласил Чартуни, Хелм, Рэнсом, еще одну жертву Эпштейна по имени Рейчел Бенавидес и меня к дискуссии за круглым столом. Мы обсуждали то, что мы пережили, и говорили о наших надеждах на будущее. Материал появился в октябрьском номере журнала за 2019 год. Через короткие промежутки времени у меня брали интервью представители ВВС и продюсеры многосерийного документального фильма «Джеффри Эпштейн: грязный богач». Вскоре фильм должен выйти на платформе «Нетфликс».

Но, наверное, самое главное интервью я дала Таре Браун для передачи «Австралия, 60 минут». Она готовила большой репортаж и беседовала не только со мной, Дэвидом Бойсом и Сигги, но также с Кортни Уайлд и адвокатом по имени Спенсер Кавин, который представлял интересы многих других жертв Эпштейна и Максвелл. В начале ноября, незадолго до эфира, я сказала Робби (который тоже ненадолго появился в передаче), что хочу, чтобы передачу посмотрели Алекс и Тайлер, которым тогда было тринадцать и двенадцать лет (мне казалось, что Элли в девять лет еще слишком мала). Я сказала Робби: возможно, передачу увидят какие-то друзья мальчиков и их родители и узнают меня. Хотя меня в Австралии называли Дженной, а не Вирджинией, многие знали меня. Как они отнесутся к тому, что мое лицо появится на экранах телевизоров в их гостиных? Возможно, нашим сыновьям начнут задавать вопросы, сказала я Робби, и нежелательно, чтобы их застали врасплох.

Однако я хотела, чтобы сыновья посмотрели передачу еще и по другой причине.

— Пусть они знают, за что я сражаюсь, — я добиваюсь того, чтобы другим детям не пришлось выносить то, что вынесла я, — сказала я Робби. — Они ведь уже давно догадываются: в прошлом со мной случилось что-то плохое. По-моему, они уже достаточно большие и все поймут.

Конечно, я знала, что мальчикам придется нелегко, особенно когда станут во всех подробностях рассказывать о случившемся со мной. Но эти подробности составляют истину, и, если мир должен все услышать, я хотела, чтобы все знали и мои сыновья. Кроме того, считала, что им легче будет все понять, потому что в «60 минутах» расскажут не только обо мне. Они поймут, что их мама не одна — и как жертва, конечно, но и как активистка, которая стремится призвать к ответу тех, кто сотворил столько зла.

Вечером, когда шла передача, мы вчетвером собрались на диване. Пока Браун рассказывала зрителям о преступлениях Эпштейна и Максвелл, мальчики сидели молча. Зрителям показали обстановку дома на Эль-Брилло-Уэй и мои детские фотографии; потом мы с Кортни Уайлд, плача, рассказывали о том, что пережили. Что важно, сыновья слышали мой ответ на вопрос: почему, после того как Эпштейн и Максвелл применили ко мне насилие в первый раз, я вернулась на Эль-Брилло-Уэй.

— Сейчас я взрослая и понимаю, что надо было бежать, — ответила я Браун. — Но, будучи ребенком, который уже пережил то, что пережила я, мне казалось, что такова жизнь.

Когда передача закончилась, по выражению лица Алекса я сразу поняла, что он злится.

— Почему тому типу позволили причинять боль стольким людям? — спросил он. — Так нечестно!

Тайлер реагировал по-другому. Во время просмотра он несколько раз плакал, а потом крепко обнял меня и не отпускал.

— Я горжусь тобой, мама, — сказал он.

Конечно, мне было приятно, но, когда я смотрела передачу вместе с сыновьями, во мне всколыхнулось много эмоций. С одной стороны, я не хотела, чтобы их задевало мое ужасное прошлое. Они, конечно, достаточно выросли для того, чтобы знать правду, и все же мне было грустно. С другой стороны, я была рада, что мальчики увидели, что я в самом деле сражаюсь с негодяями — занимаюсь тем, чем намерена заниматься и впредь. Как бы моя общественная деятельность ни подрывала нашу семейную жизнь, я давала им понять: иногда даже один человек способен многое изменить. И, учитывая такую возможность, нельзя опускать руки.