2016 год для меня навсегда останется годом письменных показаний под присягой. В связи с иском к Максвелл о распространении порочащих сведений мои юристы дважды допрашивали ее под присягой, а ее юристы дважды допрашивали меня, оба раза в Денвере. Кроме того, в 2016 году допрашивали под присягой многих из тех, кого я знала, когда вращалась на орбите Эпштейна, в том числе моих родителей, моих бывших приятелей Майкла и Тони; еще одну пострадавшую от Эпштейна, Джоанну Сьоберг; Хуана (Джона) Алесси, дворецкого в доме Эпштейна в Палм-Бич; и, конечно, самого Эпштейна. Из всех них только Эпштейн ходатайствовал о применении Пятой поправки, отказываясь свидетельствовать против самого себя.

Что значит давать показания под присягой? Независимо от темы, это очень тяжело. И как вы можете себе представить, когда допрос вращается вокруг сексуального насилия, которое происходило несколько лет назад, давать показания особенно болезненно. Во время одного допроса я так разволновалась, что, когда объявили короткий перерыв, пошла в туалет, где меня вырвало. Позже в ходе того же допроса меня затрясло, когда юрист противной стороны разложил на столе передо мной снимки моих детей. Я еще не встречалась с такой тактикой устрашения, напоминающей методы мафии. Юрист утверждал, что хочет выяснить, насколько широко я пользуюсь Фейсбуком[11] (и уверял, что вряд ли я так опасаюсь за свою жизнь и жизнь своих близких, раз размещаю фото детей в социальных сетях). Но я видела только враждебность. Может быть, все дело в том, что поведение юриста напомнило мне самого Эпштейна, — я вспомнила, как он запретил мне рассказывать о происходящем со мной и выложил на стол фото Скайди. О том эпизоде я никогда не забывала. И демонстрацию лиц моих детей я расценила как прямую угрозу.

Пожалуйста, не думайте, что я напрашиваюсь на сочувствие. Никто и никогда не обещал, что будет легко бросить вызов моим абьюзерам. Я сама решила противостоять этим негодяям, понимая, что градус борьбы будет только нарастать. Я по-прежнему каждый понедельник беседовала по телефону с психотерапевтом Джудит Лайтфут. Помимо рекомендованных медитации и дыхательных упражнений, она поощряла меня не бояться говорить, предположив: чем более открыто я буду высказываться, тем увереннее себя почувствую. И все же год выдался очень утомительным.

Отчасти проблема заключалась в расстояниях: из-за того, что мне приходилось давать показания самой и выступать свидетелем, в 2016 году мне пришлось четырежды летать из Австралии в Соединенные Штаты и обратно. Родители Робби жили с нами; если бы не они, я не смогла бы уезжать. Дедушка возил детей в школу и обратно, а бабушка готовила и убиралась в доме, пока Робби посменно работал в больнице. Но больше всего меня изматывали эмоции, которые пробуждались после всего этого.

Так, во время дачи показаний, на которых я не присутствовала, мою мать спросили, почему я перестала работать в «Мар-а-Лаго». Она ответила, что ничего об этом не знает; мой отец сказал ей, что Максвелл меня «учит»; мать назвала ее моей «новой мамочкой». Отец же в своих показаниях утверждал: когда он познакомился с Эпштейном на Эль-Брилло-Уэй, педофил показался ему совершенно нормальным. То есть нельзя судить о людях только по внешнему виду. Правда, отец добавил: ему не нравился мой тогдашний бойфренд Майкл. «Конечно, какому родителю понравится бойфренд дочери?.. Мне казалось, что для моей дочери все недостаточно хороши, но уж такой я есть».

Слова родителей доказывали, что они, как всегда, в первую очередь стремились защитить самих себя. Для меня это не стало новостью, и все же читать их показания было больно.

Легче оказалось переварить показания Сьоберг, потому что в них подтверждалось то, что испытала я. Сьоберг описала, как Максвелл подошла к ней в кампусе университета «Палм-Бич Атлантик», где она училась (ей был двадцать один год). Максвелл сказала, что ей нужна девушка, которая за двадцать долларов в час будет отвечать на телефонные звонки, разносить напитки и помогать по дому. Она сравнила эту работу с работой дворецкого, но добавила, что дворецкие «слишком чопорные». Сьоберг вместе с Максвелл поехала в особняк Эпштейна и делала то, о чем ее просили. Но в следующий раз, когда Максвелл попросила ее приехать, Сьоберг предложили сто долларов в час за «массаж ног». Сьоберг, которая уверяла, что вначале ее отношения с Эпштейном были платоническими, но позже он склонил ее к сексу, также летала на остров Литл-Сент-Джеймс — она помнила, как мы с ней вместе делали там массаж Эпштейну на пляже. И она вспомнила ту ночь в манхэттенском особняке Эпштейна, когда Максвелл подарила принцу Эндрю куклу, похожую на него, а потом положила руку куклы на мою грудь.

— Максвелл когда-нибудь признавалась вам, что ее беспокоило обилие девушек вокруг Джеффри? — спросила Сигги у Сьоберг.

— Нет, — ответила Сьоберг. — На самом деле все было наоборот… Она дала мне понять, что она… что ей не удастся угодить ему так, как ему нужно, и именно поэтому вокруг него всегда так много девушек.

Сьоберг также подтвердила: Максвелл всегда говорила, что ей все равно, со сколькими девушками спит Эпштейн. Она рассказала, как Эпштейн однажды попросил ее привести с собой к нему в дом подругу — инструктора по физической культуре. Когда приехала подруга Сьоберг, Эпштейн спросил ее:

— Видишь ту девушку, которая лежит у бассейна? Я только что лишил ее девственности.

По словам Сьоберг, ее подругу «унизило бесстыдное хвастовство Эпштейна».

А я? Читая показания, я думаю об одном: «Да, вот вам Эпштейн как он есть».

Я не могла посещать все эти слушания — и так достаточно часто уезжала от детей. Но на одном заседании не могла не присутствовать: там давал показания Тони Фигероа. Я не разговаривала с Тони с тех пор, как звонила ему из Таиланда, поэтому понятия не имела, что он скажет. Он много знал и мог подтвердить мои слова. Но Тони обижен на меня: ведь я исчезла из его жизни четырнадцать лет назад. Его допрашивали адвокаты Максвелл. Мои адвокаты терялись в догадках. Зачем противной стороне разыскивать Тони? Наверняка они считали, что его показания способны помочь их клиентке и навредить мне…

Брэд провел предварительный разговор с Тони по телефону, и ему пришлось выслушать много неприятного. Тони сказал, что я его бросила, заставила чувствовать себя неловко. Я оставила его в квартире, оплачивать которую ему было не по карману. Когда Брэд сказал Тони, что нам нужно, чтобы он говорил правду, Тони ответил:

— Я ни черта не сделаю, пока не поговорю с Вирджинией. Пусть объяснит, почему она меня так кинула.

Поэтому за два дня до судебного заседания я позвонила Тони по телефону. Когда он ответил, я сказала, что мне очень жаль — и из-за того, как окончились наши отношения в 2002 году, и еще из-за того, что его втянули в разбирательство в 2016 году. Знаю, сказала я, он пытается как-то наладить свою жизнь, и понимаю, что вспоминать наше тяжелое прошлое совсем не весело. Когда-то мы пробовали вместе вырваться и начать жизнь за пределами орбиты Эпштейна. После того как я бежала одна, Тони, конечно, почувствовал себя брошенным. По телефону я это признала. Тогда мы были детьми, сказала я, и мне не хотелось причинять ему боль — ни тогда, ни сейчас.

Сорок восемь часов спустя мы с Брэдом пришли в адвокатскую фирму во Флориде, где проходил допрос. Мы с Тони поздоровались в коридоре; ему было не по себе, и он отвернулся. Я не знала, как все пройдет. Как оказалось, мне не нужно было беспокоиться. Отвечая на вопросы адвоката Максвелл, Тони заявил: когда мы с ним жили вместе, я часто путешествовала с Эпштейном. Меня иногда не бывало по две недели за месяц или около того. Он подтвердил, что я рассказывала ему, как меня заставляли заниматься сексом с Эпштейном, Максвелл и их друзьями. Как принуждали вербовать других девушек. Вспомнил и о секс-игрушках, которые Эпштейн и Максвелл любили применять на нас, жертвах. По словам Тони, когда мы с ним пытались забыть об Эпштейне, я наслаждалась свободой.

— Она типа не хотела к нему возвращаться, — пояснил он.

Когда его спросили, от чего я пыталась избавиться, он ответил:

— Чтобы ее перестали использовать и насиловать.

Тони вспомнил, как я рассказывала, что меня заставили заниматься сексом с принцем Эндрю. Он упомянул, что беспокоился за мою безопасность, пока я была в Лондоне. Когда его спросили, почему, он ответил:

— Из-за того, как она со мной говорила… У нее был испуганный голос.

Тони подтвердил, что, когда я вернулась из той поездки, он видел фото принца Эндрю, который обнимает меня. А после моего побега ему звонила Максвелл и спрашивала, может ли он найти других девушек для Эпштейна.

— Она сказала: «Привет. Это Гислейн. Джеффри спрашивает, есть ли у тебя кто-то, кто может приехать», — сказал Тони.

Самая мучительная для меня часть допроса началась, когда адвокат Максвелл спросил Тони, виделись ли мы после того, как в 2002 году я с ним распрощалась.

— Нет, — ответил он, и его лицо стало по-настоящему грустным. Сейчас, сказал он, когда я сижу за столом напротив него, все кажется ему ненастоящим. — Как будто разговариваешь с привидением или видишь призрака, — признался он.

Позже Брэд поделился своей догадкой: Тони просто нужно было увидеть меня, чтобы преодолеть наш неразрешенный разрыв. Надеюсь, что Брэд прав.

Самой важной личностью, которую нужно было допросить под присягой моим адвокатам, была, разумеется, сама Максвелл. Назначили дату первого допроса, но мы не знали, состоится ли он. Прежде Максвелл удавалось уклоняться от таких допросов. Так, в 2010 году Брэд вызвал Максвелл повесткой в суд по делу о защите прав жертв насилия. Однако за несколько часов до начала позвонил адвокат Максвелл и сообщил, что она уезжает за границу и не собирается возвращаться, потому что у нее больна мать. Несколько недель спустя Максвелл вернулась в Америку и стала одной из четырехсот гостей на свадьбе Челси Клинтон, которая прошла 31 июля в Райнбеке (Нью-Йорк). Тогда Брэду так и не удалось ее допросить.

Прошло шесть лет; Брэд с нетерпением ждал, как наконец-то подвергнет Максвелл перекрестному допросу в помещении адвокатской фирмы «Бойс, Шеллер, Флекснер» на Манхэттене.

Менее чем за сутки до процесса адвокаты Максвелл опротестовали то, что называют pro hac vice, или «допуском для конкретного дела»: временное разрешение для Пола Касселла и Брэда, имевших флоридские лицензии, представлять меня, их клиента, в Нью-Йорке. В результате оказалось, что Сигги будет допрашивать Максвелл в одиночку. Неожиданное препятствие! «Временные допуски» редко опротестовывают.

Сигги стала моим официальным адвокатом; она трудилась по моему делу день и ночь. В числе прочего она помогала Брэду готовиться к перекрестному допросу. И все же, призналась она, «все совсем по-другому, когда тебе приходится играть главную роль».

— Не волнуйся, Сиг, Максвелл наверняка сошлется на Пятую поправку, — предсказал Брэд. — То есть нам ведь известны все совершенные ею преступления — она никак не может не сослаться на Пятую поправку.

И все же Сигги, желая подстраховаться, накануне слушаний не спала всю ночь. Она подготовила длинный список вопросов, которые собиралась задать Максвелл, и обдумала стратегию обхождения с главной манипуляторшей, которую она видела в Максвелл.

Допрос начался 22 апреля 2016 года около 9 утра. После того как Максвелл была приведена к присяге, Сигги попросила ее назвать свой адрес и дату рождения. Затем Суперженщина задала первый важный вопрос:

— Когда вы впервые завербовали особу женского пола для работы на мистера Эпштейна?

Максвелл изобразила замешательство.

— Не понимаю, кого вы называете «особой женского пола», — сказала она. — Не понимаю, что вы имеете в виду, говоря «завербовать».

Сигги и глазом не моргнула.

— Вы — особа женского пола? — спросила она.

Максвелл ответила утвердительно.

Тогда Сигги повторила вопрос. После некоторых препирательств Максвелл наконец сказала, что она впервые наняла для работы на Эпштейна женщину, которой было сорок или пятьдесят лет, примерно в 1992 году. Допрос двигался со скрипом, и все же шел в нужном направлении. Как ни странно, Максвелл не воспользовалась Пятой поправкой.

— Вы когда-нибудь нанимали людей моложе восемнадцати лет? — спросила Сигги.

— Никогда, — ответила Максвелл.

— Вы приглашали в дом Джеффри Эпштейна Вирджинию Джуффре, когда ей еще не было восемнадцати лет? — продолжала Сигги.

Максвелл парировала:

— Вирджиния Робертс выдавала себя за массажистку и сама вызвалась приехать и сделать массаж.

Сигги повторила свой вопрос, слово в слово, что заставило Максвелл прибегнуть к увертке:

— Повторяю, я не приглашала Вирджинию Робертс. Она приехала как массажистка.

Препирательства продолжались часами. Максвелл сказала, что не помнит нашего с ней знакомства в «Мар-а-Лаго»; она отрицала, что принимала участие в первом «сеансе массажа», который уговорила меня сделать Эпштейну. Более того, она отрицала, что когда-либо сама делала массаж в моем присутствии.

Сигги уверенно двигалась вперед. Она заметила, что Максвелл волнуется всякий раз, как она опускает взгляд в свои записи, не обращая внимания на Максвелл. Поэтому она продолжала, избегая зрительного контакта, чем все больше нервировала Максвелл.

— Слышали ли вы из уст мистера Эпштейна слова «чем моложе, тем лучше»? — спросила она.

Максвелл ответила, что ничего такого не помнит, и назвала меня «ужасной фантазеркой». Если Максвелл не хотела отвечать на какой-то вопрос, она вела себя пренебрежительно.

— Давайте дальше! — потребовала она в какой-то момент, надменная, как всегда.

Сигги сохраняла хладнокровие.

— Допрос веду я, — возразила она. — И я решаю, когда мы идем дальше, а когда нет.

Затем Сигги спросила:

— Была ли у вас корзина с секс-игрушками, которую вы хранили в доме в Палм-Бич?

Максвелл начала вилять.

— Во-первых, что вы имеете в виду? — спросила она.

В ответ Сигги повторила вопрос. Вскоре ей пришлось повторять его снова, и снова, и снова. Максвелл продолжала все отрицать; она требовала, чтобы Сигги давала определение даже простейшим понятиям («кукла», «вечеринка», «школа», «регулярно» — список все время пополнялся).

— Я никогда, ни разу в жизни не принимала участия в чем-либо с Вирджинией и Джеффри, — сказала Максвелл. — Да я бы и не вспомнила ее, если бы не вся эта чушь. — Снова и снова, когда Сигги спрашивала Максвелл, знала ли та о тех или иных подробностях, Максвелл держалась безучастно и упорно отвечала: — Я знаю, что Вирджиния постоянно лжет.

И все же появились признаки того, что Максвелл начинает ломаться.

— Вы пытаетесь заманить меня в ловушку, но я в нее не попадусь, — заявила она Сигги. Максвелл отрицала, что помнит, как летала на самолете Эпштейна вместе со мной; после, когда ей процитировали записи из бортжурнала, где ее инициалы значились рядом с моими, она тут же парировала: — Откуда вы знаете, что инициалы «Г. М.» принадлежат мне?

После того как Сигги спросила, делала ли Максвелл фотографии обнаженных или полуобнаженных девушек в домах Эпштейна, Максвелл парировала:

— Я понимаю, куда вы клоните, и это совершенно неуместно!

Сигги снова не позволила сбить себя с толку:

— Я никуда не клоню, я просто задаю вопросы.

После перерыва на обед Максвелл, за которой было установлено пристальное наблюдение, наконец вышла из себя. Она повторяла, что не помнит, как познакомилась со мной в «Мар-а-Лаго», из-за чего Сигги вынуждена была спросить:

— Вы хотите сказать, что не подходили к несовершеннолетней Вирджинии в «Мар-а-Лаго»?

Адвокат Максвелл попытался протестовать, но его клиентка уже начала отвечать. Она возмутилась из-за того, что я неверно указала свой возраст в первом гражданском иске против Эпштейна, поданном еще в 2009 году. Как я уже объяснила, я действительно думала, что мне было пятнадцать, когда с ней познакомилась (хотя на самом деле мне было шестнадцать). Это можно назвать добросовестным заблуждением. Но Максвелл назвала мои слова «ложью, которая распространяется всеми вами, чтобы сделать рассказ более волнующим».

— Разве с таким можно согласиться? — прокричала она.

— Мой вопрос о другом, — возразила Сигги, но Максвелл вошла в раж и принялась стучать кулаками по столу.

— Выходит, ее возраст не соответствовал тому, что она сказала, а вы раструбили об этом в прессе! Это очевидная… — хлоп! — явная… — хлоп! — абсолютная… — хлоп! — полная ложь!

Видимо, Максвелл представляла собой пугающее зрелище; когда она стучала по столу, вид у протоколистки суда — обычно невозмутимой женщины, которую Сигги знала много лет, — стал более испуганный, чем когда бы то ни было. А сама Сигги? Она была женщиной из стали.

— Я намерена занести в протокол, — объявила Сигги, — что миз Максвелл весьма неуместно и очень грубо молотила кулаками по столу в помещении нашей юридической фирмы… Я прошу ее сделать глубокий вдох и успокоиться.

Адвокаты согласились, что настало время объявить перерыв. Было 13:56. Через семнадцать минут допрос возобновился и продолжался, пока у Сигги не закончилось время, до 18:43. Максвелл не признавала за собой никакой вины. По ее словам, она не знала, что я полетела в Таиланд; она отрицала, что велела мне познакомиться там с девушкой, отрицала, отрицала, отрицала… В общей сложности допрос (вместе с перерывами) занял десять с лишним часов, и семь из них Сигги допрашивала Максвелл. После того я читала, что некоторые адвокаты, которые выступали против Сигги, сравнивали ее с героиней Умы Турман из фильма Тарантино «Убить Билла». («Неожиданно смертоносная» — так однажды назвал ее адвокат противной стороны.) Для меня допрос Максвелл, проведенный Сигги, лишь подтвердил это совпадение.

Дэвид Бойс тоже блистал несколько месяцев спустя, когда допрашивал Максвелл на втором слушании. Все мои адвокаты — Дэвид, Сигги, Брэд и Пол Касселл — боролись за меня всеми силами. Брэд и Сигги были рядом со мной во время перекрестных допросов, которым меня подвергали адвокаты Максвелл в Денвере. Кроме того, мои адвокаты допрашивали многих из тех, кто знал о поведении Максвелл. Например, на допрос вызвали Ринальдо Риццо, бывшего повара помощника Эпштейна, и его жену. Риццо показал, что однажды Эпштейн и Максвелл привезли в их семейный дом пятнадцатилетнюю шведку и оставили ее на кухне с Риццо и его женой, которые готовили ужин. Сначала девочка сидела тихо, но дрожала и как будто была напугана. Когда Риццо спросил, кем она доводится Эпштейну, девочка заплакала и призналась, что была на острове Эпштейна с Максвелл и еще одной женщиной. Девочка утверждала, что трое взрослых давили на нее, принуждая заняться сексом, но она отказалась. Риццо помнил, что девочка сказала ему и его жене: «Гислейн забрала мой паспорт». Кроме того, по словам девочки, Максвелл угрожала ей и велела никому не говорить о том, что ее склоняли к сексу. Как человек, чей паспорт часто находился у Максвелл, я с трудом читала протокол допроса; мне было тошно. Я помнила, как мне было страшно, когда Максвелл меня контролировала. Слова Риццо стали важным подтверждением моих показаний.

Но, если бы мне нужно было привести всего один пример превосходной работы моей команды, я рассказала бы об ответе на ходатайство Максвелл о вынесении решения без судебного разбирательства, который Сигги дала 31 января 2017 года. Команда Максвелл утверждала, что я не представила никаких реальных оснований для судебного разбирательства; они просили судью вынести решение в пользу Максвелл и закрыть дело. «Не торопитесь», — написала Сигги.

Для начала она не оставила камня на камне от довода Максвелл о том, что она не могла применять ко мне насилие или продавать меня, когда я была несовершеннолетней. Резюмируя согласие Максвелл с тем, что «по данным отдела кадров, миз Джуффре было шестнадцать или семнадцать лет, когда Ответчица завербовала ее, уговорив уйти с работы в «Мар-а-Лаго», и заняться сексом с Эпштейном, а не пятнадцать лет, как изначально утверждала Истица», Сигги заявила:

— Назовите это защитой в стиле «да, я торгую девочками, но только после шестнадцати лет».

В ответ на утверждение Максвелл, что она «не принимала регулярного участия в секс-эксплуатации Эпштейном несовершеннолетних», Сигги написала: «Назовите это защитой в стиле „да, я торгую людьми, но только по вторникам и четвергам“». В ответ на довод Максвелл, что я не могла быть секс-рабыней, потому что меня не ограничивали в передвижении и не делали собственностью Максвелл, Сигги процитировала эксперта по секс-эксплуатации, которая объяснила, что людей не обязательно «приковывать к постели», чтобы они считались жертвами современных форм рабства. Затем Сигги охарактеризовала слова Максвелл как: «Назовите это защитой в стиле „да, я торгую людьми, но не приковываю их цепями“». Когда Максвелл заявила, что она не делала порнографических снимков детей, о чем известно властям, Сигги саркастически заметила: «Назовите это защитой в стиле „пока не найдете фото, я невиновна“». А когда Максвелл заявила, что не выступала в роли сводни для Эпштейна, Сигги ответила, что суть аргументов Максвелл сводится «к тому, что Ответчица считает: продажа одной девочки Эпштейну не делает из нее сводню. Назовите это защитой в стиле „да, я сыграла роль сводни для Вирджинии, но больше ни для кого“».

В заключение Сигги написала: если, как мы считаем, Максвелл насиловала и эксплуатировала меня, значит, ее заявление от января 2015 года, в котором она обвиняет меня в «явной лжи», является клеветническим измышлением. Сигги попросила суд отклонить ходатайство Максвелл о вынесении решения в порядке упрощенного судопроизводства. 22 марта 2017 года судья Роберт У. Сути так и поступил. Процесс был назначен на 15 мая.

Следующие несколько месяцев все были очень заняты. Сигги, Брэд и Пол усердно готовились к процессу, допрашивали бесчисленных свидетелей и приводили в порядок тысячу с лишним вещественных доказательств. Нас всех разместили в номерах отеля на месяц — считалось, что процесс займет именно столько времени. Сняли также большой конференц-зал напротив, где должны были проходить слушания. Назначили последний необходимый допрос, на котором Максвелл давала показания под присягой. Из-за того, что она отказалась отвечать на некоторые вопросы на предыдущих допросах, третий допрос должен был проходить за неделю до суда с судьей в качестве арбитра.

К этому времени состоялось несколько встреч по урегулированию, которые ни к чему не привели. Мои юристы верили, что дело дойдет до судебного разбирательства.

Я прилетела за несколько недель до того на финальный раунд переговоров по досудебному урегулированию, назначенный на 3 мая. Переговоры вели Дэвид Бойс и тогдашний партнер Брэда, Стэн Поттинджер, поскольку Брэд, Сигги и Пол в то время активно готовились к процессу. Через несколько дней, накануне окончательного допроса Максвелл, моя команда и я согласились на досудебное урегулирование, и через несколько недель дело было закрыто.

Я не имею права обсуждать конфиденциальные условия соглашения. Зато могу рассказать, почему на это пошла. Мы собирались разоблачить ложь Максвелл на открытом судебном процессе; видя, как она юлит и выкручивается, мы испытывали глубокое удовлетворение. Мне бы хотелось, чтобы к ответу призвали и Эпштейна, как планировали мои адвокаты. Даже если бы он, как прежде, сослался на Пятую поправку, я бы получила удовлетворение, видя, что его допрашивают как преступника, каким он и являлся.

Но не забывайте, что это был гражданский иск, и он рассматривался в гражданском, а не уголовном суде. Он никак не мог окончиться тем, что Максвелл села бы в тюрьму — по крайней мере, сразу. В конце концов, даже если бы мы довели дело до суда и выиграли, победа все равно была бы связана с деньгами. Для меня соглашение означало возможность вернуться к семье раньше, чем планировала, и я с нетерпением ждала, когда с помощью полученных денег смогу позаботиться о близких. Я не первая и не последняя жертва Эпштейна, которую критикуют за то, что она пошла на соглашение, согласилась взять деньги. Тех, кто стали думать обо мне хуже, прошу не забывать опустошительно точный вывод, сделанный во время первого процесса, «Джейн Доу 2 против Джеффри Эпштейна». Я пострадала не только от потери дохода, но и от «потери способности наслаждаться жизнью». Максвелл и Эпштейн украли у меня нечто драгоценное.

Иногда я могла подняться над этой потерей, но в другие времена, даже сейчас, не могла бы.

С финансовой точки зрения моей семье приходилось трудно. Хотя мне хотелось выйти на работу, казалось, что меня никуда не возьмут. Иногда я приходила в такое отчаяние, пытаясь объяснить, почему подолгу не работала в те годы, когда подвергалась секс-эксплуатации, что вставляла в свое резюме несуществующие места работы и вымышленных работодателей. Однако любому достаточно было погуглить мое имя, чтобы понять, кто я такая. Повторю то, что я сказала на одном из допросов под присягой: «Никто не хочет нанимать на работу секс-рабыню». Тем временем угрозы в адрес моей семьи продолжались. Робби решил, что больше не может работать вне дома. После того как я подала иск против Максвелл, вернулись папарацци; они кружили возле нашей семьи, как стервятники, и Робби решил, что будет каждый день лично возить детей в школу и обратно.

В конце концов все свелось к тому, что моим главным занятием стала подготовка к процессу. Материнство отошло на второй план, и это в некотором смысле лишило меня многого — мою потерю трудно измерить. В первой половине 2017 года меня можно было назвать в лучшем случае рассеянной матерью, а в худшем — отсутствующей. Я никогда не пропускала детских дней рождения и семейных праздников, но любой родитель знает, что мне часто приходилось пропускать нечто более важное — повседневные дела, которые составляют жизнь матери. Я не успевала наливать детям ванну с мыльной пеной, проверять их уроки перед тем, как они шли играть, даже просто спорить с ними («Нет, Алекс, нельзя по ночам носиться по кварталу на скоростном карте»). Да, дом Джуффре не развалился, но только благодаря тому, что у меня прекрасный муж и понимающие свекры.

Опорочив меня, Максвелл подорвала доверие ко мне и тем самым лишила способности помогать другим жертвам. Я решила: если мне удастся воспользоваться частью ее денег, чтобы исцелиться, сосредоточиться на детях и делать добро, я приму их с радостью.