В июле 2015 года мы с Робби решили, что пора возвращаться в Австралию.

Пожилому отцу Робби, у которого прежде был рак простаты, поставили также диагноз асбестоз. Из-за этого, а еще из-за тревоги после того, как к нам в дом проникли незваные гости, мы больше не чувствовали себя спокойно в Колорадо. Мне пришлось нелегко. Я очень надеялась, что переезд в Соединенные Штаты поможет мне наладить отношения с близкими. Я радовалась возможности общаться с братьями, но вместе с тем последние события выбивали почву у меня из-под ног. Из-за ощущения потери, да еще из-за того, что работа с Брэдом и Сигги была далека от завершения, мне не хотелось уезжать.

Но как бы я ни желала остаться в Америке, все перевешивалось тем, каким несчастным чувствовал себя Робби. Хотя он хотел работать, все больше понимал, что не сможет делать это, одновременно сохраняя безопасность семьи. Робби очень гордый, и ему трудно сознавать, что он не в состоянии обеспечить благополучие своей семьи. Мы с ним оба стали… я бы сказала, «параноиками», но это неверно. Паранойя — иррациональное чувство, связанное с преследованием. Судя по пережитому, с нашей стороны было вполне рационально полагать, что наша семья в опасности.

В июле 2015 года Робби полетел домой, в Австралию. Мы решили поселиться на 1500 миль севернее Сиднея, возле города Кэрнс. Там у Робби жил друг, который уверял, что он без труда найдет работу. Кроме того, мы надеялись, что удаленное местоположение Кэрнса позволит нам жить в относительном уединении. Робби все для нас подготовит — найдет работу и место для жилья, — а я останусь с детьми, буду собирать вещи и доделывать незавершенные дела.

На самом деле перед моим возвращением в Австралию нам с Сигги предстояло сделать несколько дел. Я ничего не имела против: чем больше я узнавала Сигги, тем больше уважала ее. Воспитанная матерью-одиночкой, которая работала на трех работах, чтобы содержать трех дочерей, Сигги была амбициозной и решительной практически с рождения. Хотя она старше меня всего на одиннадцать лет, я всегда смотрела на нее снизу вверх. Скоро я узнала, что и ей приходится сталкиваться с трудностями — она долго боролась с бесплодием перед тем, как нашла врача, который помог ей и ее мужу родить четверых детей, которых она называет «чудесами ЭКО». Однако на работе ее интеллект сочетался лишь с ее состраданием. По словам Сигги, она всю жизнь готовилась к такому делу, как мое.

— Жизнь помещает тебя в определенные места не без причины, Вирджиния, — говорила она, вспоминая годы, когда волонтерила в приюте для женщин, переживших насилие. — Самое важное в моей карьере — все, что так идеально подготовило меня к тому, чтобы выслушать твою историю и взяться за твою защиту.

Как и Брэд, Сигги показывала мне фотографии известных мужчин, которые сотрудничали с Эпштейном. Нам удалось установить личности еще нескольких из тех, кому меня продавали. Некоторые имена меня просто шокировали. Эти люди обладали таким огромным влиянием! Я помнила лица каждого из этих мужчин, как будто вернулся тот день, когда они меня насиловали. Как бы мне ни хотелось, я никогда не смогу их забыть. Один из них уже скончался. Было неясно, сумеем ли мы подать судебные иски против остальных, но их опознание — пусть только для меня — становилось спасительным. Они были известными, искушенными, богатыми; все пользовались большим авторитетом в своих областях. С каждым новым открытым мною именем я все больше понимала то, что чувствовала еще подростком: если бы кто-то из нас, девочек, заявил в полицию о том, что нас продавали, когда к нам применили насилие в первый раз, вряд ли бы к нам кто-то прислушался. Правда, я сомневалась и в том, что ко мне прислушаются сейчас.

Тем временем Сигги готовилась к искам о распространении порочащих сведений. Эта область права получила особенно широкое распространение после возникновения движения #МеТоо, поскольку заговорили жертвы, которые много лет молчали. В ответ их обидчики подавали в суд на своих обвинительниц, утверждая, что их оклеветали. Но Сигги считала, что я имею полное право бросить вызов Максвелл. В январе 2015 года, когда пресс-секретарь Максвелл выпустил заявление, в котором меня обвиняли во лжи, Сигги заявила, что Максвелл опорочила меня. Сигги считала: она не только сможет это доказать, но наш иск позволит нам описать насилие, которое я перенесла, без того, чтобы мне подрезали крылья по закону о сроках давности (напомню, из-за него я не могла обвинить Максвелл в уголовном преступлении).

Сигги объяснила: если обвиняемые отрицают выдвинутые против них обвинения, это не обязательно означает, что им удастся выиграть иск о диффамации, тем более если отрицание голословно.

— Максвелл сначала применяла к тебе сексуальное насилие, а после этого назвала тебя лгуньей, — сказала она. — В ее случае отрицание рассматривается по-другому, поскольку оно находится в контексте дела о сексуальном насилии. Поэтому публика может сделать вывод, что Максвелл располагает сведениями, не известными другим.

Итак, главное: то, что Максвелл назвала меня лгуньей, основано на фактах, которые она знала, но не раскрывала. Иными словами, ее заявление подразумевало оценку данного факта.

— Мы скажем, что ее слова являются клеветническими, и ты имеешь право защищаться, — предложила Сигги. — Мы подадим на нее иск по делу о диффамации. Для того чтобы доказать, что она порочит тебя, придется вдаваться в подробности, связанные с сексуальным насилием.

Я уже говорила, что считаю Сигги супергероем? Так вот вам еще доказательства.

В сентябре 2015 года Сигги подала иск от моего имени против Максвелл в федеральном суде на Манхэттене. В нем говорилось, что Максвелл сделала «сознательную попытку злонамеренно очернить» меня и заглушить мои попытки разоблачить сексуальные преступления, совершенные в разных уголках мира ею, Эпштейном и другими влиятельными людьми. В нем говорилось, что отказы Максвелл признать свою вину нанесли ущерб моей репутации; далее повторялось, что «с помощью Максвелл Эиштейн мог годами подвергать Джуффре сексуальному насилию, пока в конце концов Джуффре не бежала». Но мое любимое место в иске объясняло, почему я вообще подала иск: «В конечном счете Джуффре как мать и одна из многих жертв Эпштейна считает, что ей следует открыто рассказать о пережитом ею сексуальном насилии в надежде помочь другим». Я хотела, чтобы весь мир узнал, что, став матерью, особенно матерью дочери, я настроена еще решительнее.

Как-то поздно вечером, уже после того, как Робби вернулся в Австралию, а мы с детьми еще были в Колорадо, я собирала вещи для стирки, когда увидела на нашей длинной подъездной дорожке свет фар. Повторяю, наш дом стоял на большом участке в стороне от главной улицы. Тем, кто ехал не к нам, не нужно было сворачивать на нашу грунтовку. Я никого не ждала, поэтому свет фар меня встревожил. Машина медленно приблизилась и остановилась. Я ждала движения, но водитель оставался на своем месте, не заглушая мотора; яркие лучи проникали сквозь застекленную панель во входной двери.

Позже я узнала, что других жертв Эпштейна запугивали примерно так же: яркий свет ночью, направленный на их окна. Но, хотя тогда я ничего не знала наверняка, все же понимала одно: мои дети в опасности! Быстро двигаясь по дому, я вытащила спящую Элли из кроватки и осторожно уложила в большом гардеробе. Потом я разбудила Алекса и Тайлера и тоже отвела их в гардероб. Они в замешательстве терли глаза, а я прикрыла их чистым бельем, стараясь, чтобы не было видно.

— Пожалуйста, сидите тихо, — прошептала я, когда личики сыновей высунулись из-под кучи белья. — Сейчас я прикрою дверцу, так что вы будете в безопасности. Главное, не бойтесь. — Я старалась сама не выдать свой страх. — Мама обо всем позаботится.

Вернувшись в прихожую, я достала из сейфа и зарядила свой револьвер. Потом я схватила за ошейник маламута Медведя: вид у него был устрашающий, хотя на самом деле он не способен был и муху обидеть. Мы с Медведем медленно подошли к парадной двери, которая была освещена фарами, как декорация на съемках. В одной руке я сжимала револьвер, другой придерживала Медведя за ошейник. Уверена, что незваные гости видели нас через застекленную панель в двери, но, желая убедиться окончательно, я приоткрыла дверь и покачала револьвером, целя в фары. Потом я закрыла дверь и целых пять минут стояла, держа револьвер на взводе. Мотор машины работал на холостых оборотах, я сжимала револьвер, рядом со мной тяжело дышал Медведь. Наконец — мне показалось, что прошла целая вечность, — водитель включил заднюю передачу и медленно поехал прочь, а потом скрылся в темноте.

Слишком поздно я сообразила, что надо было вызвать шерифа. После того как заглянула в гардероб и успокоила мальчиков, я так и поступила. Через несколько минут приехали два помощника шерифа. Нет, сказала я им, номерных знаков я не видела. Нет, я не могу назвать марку и модель машины. А поскольку мы собирались переезжать, камеры уже сняли, поэтому было невозможно отсмотреть никакие записи.

Помощники шерифа обещали до рассвета подежурить в патрульной машине у нашего дома. Я поблагодарила их и снова уложила детей в кровати. Элли все проспала, но у меня ушло довольно много времени на то, чтобы успокоить мальчиков.

— Кто был в машине? — спрашивали они. Вот первый из множества вопросов, ответы на которые я не знала. — Что они хотели? Почему они ничего не говорили?

Наконец измученные Алекс и Тайлер заснули. Но я заснуть не смогла. Я не сомкнула глаз всю ночь, как и много ночей после того.

Я понимала, что это плохо, тем более когда в доме маленькие дети, но после того случая я каждую ночь ложилась спать, кладя на тумбочку рядом с собой заряженный револьвер.

— До чего способны дойти эти люди? — спросила я Робби, когда он позвонил узнать, как у нас дела. Он не стал заниматься домыслами, а лишь сказал:

— Дженна, уезжайте оттуда. Уезжайте немедленно!

Я приехала в Соединенные Штаты в надежде начать там новую жизнь. Не прошло и двух лет, как я согласилась с Робби: мы должны вернуться в Австралию, причем как можно скорее.

Мама помогла мне уложить самое главное: керамического попугая, которого Тайлер сделал в первом классе, а также другие памятные вещи и сувениры, которые мы хотели взять с собой в Австралию. В один из наших последних дней в Колорадо мы с мамой укладывали в коробки последние вещи в одной из детских комнат, когда я услышала, как она зовет меня. Подняв глаза, я увидела, что она держит прямоугольную заостренную по углам подушку.

— Ее подарила мне моя мама, а сейчас я хочу, чтобы ее взяла ты, — сказала мама, разглаживая малиновый бархатный кант на подушке и протягивая ее мне. На лицевой стороне наволочки был узор из крошечных вышитых крестиком красных цветочков с зелеными листьями, которые окружали слова:

«ВСЕГДА МОЯ ДОЧЬ.

ТЕПЕРЬ И МОЙ ДРУГ».

— Я хочу, чтобы у нас так было, — сказала она, и глаза у нее увлажнились.

В тот миг я подумала: «Наверное, большего извинения я уже не получу». И я была не против. Сидя на полу в нашем съемном доме в Колорадо, я уже настолько исцелилась и созрела, чтобы видеть маму отчетливее — как женщину, какой она была сейчас, и как загруженную молодую мать троих детей, какой она была когда-то. По-моему, важно знать свои корни. Что бы ни случилось, люди, которые тебя создали, всегда останутся частью того, кто ты есть. Я знала, что не смогу положиться ни на одного из своих родителей и никогда не смогу их изменить. Оба они слишком сломлены. Но я также понимала: в глубине души мама жалела, что не может стать лучше — не может стать человеком, способным постоять за меня.

Мне бы хотелось написать, что в октябре 2015 года Австралия встретила нас с распростертыми объятиями. Но возвращение далось нам непросто. Дом, который Робби снял для нас в Палм-Коув, примерно в 25 милях севернее Кэрнса, был хорош, но ему не хватило времени его обустроить. У нас был телевизор и микроволновка, но не было ни мебели, ни постельного белья, а купить столько всего сразу мы не могли. Робби нашел работу охранника на курорте; однако после того, как мы купили подержанную машину и заплатили залог за дом, с деньгами было трудно. Первые несколько ночей все мы спали на полу.

В конце года Робби устроился охранником в больницу; там больше платили.

Так как банкротство нам уже не грозило, мы оба вздохнули свободнее. С другой стороны, уже четыре года из-за моей гражданской активности между нами возникали трения… Наш с Робби брак трещал по швам.

Хотя мы оба в принципе согласились, что я стану более публичной фигурой — мы не позволим этим гадам победить! — мой отказ молчать, пусть и благородный, имел серьезные последствия для нашей семьи. По крайней мере, на время, внушала я себе, мы снова вернулись в страну Робби, где ему легче. Когда впереди снова замаячили серьезные трудности, мой муж прочно стоял на ногах и помогал мне справиться.