Представьте семью из пяти человек, которые снимаются для ежегодного рождественского семейного портрета. После рождения первенца мать семейства каждый год в декабре напоминала отцу: пора ехать в местный торговый центр и сделать традиционный снимок с Санта-Клаусом. Даже в те годы, когда с деньгами было туго, мать семейства экономила, чтобы заплатить за этот снимок, настаивая на том, что он стоит каждого пенни. Однако сейчас ее дети выросли. Они уже не верят в Санту, поэтому все — включая отца — ворчат, когда их просят позировать с бородатым толстяком в красном костюме и красной шляпе. И все же мать семейства не сдается. Она готова стоять насмерть за эту праздничную традицию.

— Когда-нибудь потом вы еще скажете мне «спасибо», — говорю я, внушая близким: важно наслаждаться самыми радостными моментами в жизни. Называйте их глупыми ритуалами, если хотите, но мы должны сохранять радостные воспоминания, потому что впереди будут времена, когда они нам понадобятся. Счастливые воспоминания способны удержать человека на плаву. Я знаю это лучше многих, потому что когда-то их у меня было так мало.

Дом, который мы с Робби сняли в Пенроузе (Колорадо), стоял на небольшом участке сельскохозяйственных угодий. Чтобы добраться до нашего дома, надо было свернуть с главной улицы на извилистую грунтовую дорогу, которая вела прямо к нашей двери. Дверь была белой, с большим овальным стеклянным окошком, через которое с улицы можно было разглядеть маленькую прихожую. Когда мы въехали, мне казалось, что застекленная дверь обладает определенным сельским обаянием. Но главная причина, почему мы выбрали тот дом, заключалась в том, что неподалеку жили моя мама и ее муж Стэн.

Мы с мамой начали проводить вместе больше времени, чем даже в моем детстве. Десять с лишним лет мы с ней жили на разных концах света. И вот мы стали соседями. Общение с матерью много для меня значило. Она наконец начала проводить время с внуками, которым тогда было восемь, семь и четыре. Когда она приезжала к нам, она в них души не чаяла. Глядя, как мама играет с Элли, я вспоминала, какой она была в моем раннем детстве. Она в самом деле могла быть очень любящей. Приятно было снова видеть ее такой.

Позавчера я видела в Инстаграме[9], в The Today Show, видео одной из моих любимых певиц, Пинк, которая рекламировала свой альбом Trustfall. Описывая трудные отношения с матерью и их попытки помириться, Пинк сказала: «Любовь — это когда всю жизнь снова и снова возвращаешься за стол». Ох, это прямо про меня! Переехав в Пенроуз, я вернулась за стол, где годами сидела мама. Она была уже не той женщиной, с которой я выросла, хотя частично останется такой всегда. Когда я была подростком, она отдалилась от меня. Теперь хотела стать частью моей жизни.

Мама оказалась неопытной няней. Единственный раз, когда она вызвалась посидеть с детьми, ее хватило всего на двадцать минут. Потом Тайлер сунул палец в ствол игрушечного бластера… Мама позвонила мне и попросила срочно приехать. Мне и без того не очень хотелось оставлять детей с ней наедине надолго. И все же приятно было сознавать, что она рядом. Не хочу создать ложное впечатление, что в тот период мы разрешили все наши прошлые разногласия. Когда, например, я назвала ей имена некоторых из тех, кому меня продавал Эпштейн, она повторила то, что говорила мне раньше: не желает слышать о том, через что мне пришлось пройти в прошлом; это слишком ее расстраивает. Моя мать определенно не считает нужным проговаривать проблемы.

Тем не менее любой девочке нужна мать, а я обходилась без своей матери довольно долго. В тот период я почувствовала к ней более сильную привязанность, чем раньше. Это чувство лишь усилилось, когда стали происходить страшные события, которые мы с Робби не могли объяснить.

После того как я подала ходатайство о присоединении к иску, мы, возвращаясь домой, не раз замечали, что внутри побывали чужие. Робби всегда ставил деревянные заглушки на сдвижные окна и двери, чтобы они не открывались, и всегда запирал двери на засовы. Тем не менее, возвращаясь домой, мы часто видели, что засовы отодвинуты. Как-то под вечер мы вернулись после поездки в «Уолмарт» и увидели, что входная дверь распахнута настежь. Наш маламут Медведь, которого мы оставили в доме, находился на улице. Мы позвонили в Управление шерифа; после того, как сказали помощникам шерифа, приехавшим на вызов, что ничего не украдено, они решили, что незваные гости, должно быть, хотели поставить «жучки» на наши компьютеры. Они порекомендовали оснастить наш дом снаружи видеокамерами, чтобы записывать марку и модель всех машин, подъезжавших к нашей двери. Конечно, мы согласились, и вскоре нам поставили сложную систему сигнализации. Объективы камер были направлены во все стороны.

Кроме того, помощники шерифа порекомендовали нам обзавестись средствами самозащиты. Мы поехали в магазин милях в двадцати от нашего дома, в Уэст-Пуэбло, где продавали оружие. Мы приобрели не только оружие — пятизарядный револьвер, известный под названием «Судья», для меня и девятимиллиметровый пистолет для Робби, — но и сейф для его безопасного хранения дома. Несколько месяцев мы регулярно ездили в тир, расположенный в подвале того оружейного магазина. Мы оба хотели чувствовать себя уверенными, чтобы, когда придет время, могли защитить нашу семью.

Папарацци преследовали нас повсюду, как в Пенроузе, так и в его окрестностях. Однажды, выходя из дома, я буквально врезалась в одного из них — он что-то спросил, я отказалась отвечать, и он сфотографировал меня. Вскоре то мое фото, в бежевом пальто, черном шарфе и вязаной шапке-бини на голове, появилось в СМИ во всем мире с подписью, что я якобы «прячусь» в Колорадо. В другой раз, когда дети болели, папарацци сняли нас на выходе из приемной врача. Мне хотелось закричать: «Оставьте в покое мою семью, козлы! Детей не трогайте, уроды!» (Даже в своем воображении я ругаюсь, как настоящая австралийка.) Но вместо того чтобы сорваться на папарацци, я просто усадила детей в машину.

Их назойливость не просто раздражала — она была опасна. Однажды я чуть не перевернулась — меня столкнули с дороги какие-то репортеры из таблоида. Я долго сидела на обочине в запертой машине, закрывая лицо и стараясь не паниковать, пока они наконец не уехали. Нас так часто преследовали, что Робби научился ловко петлять по переулкам, в последний момент разворачиваться на полной скорости и носиться, как будто мы живем не в сельской глуши, а в зоне военных действий. Полное безумие! Я умоляла его ездить медленнее. Робби кричал, что Соединенные Штаты — нелепая, беззаконная страна.

Я отвечала, что папарацци существуют повсюду на Земле. Он возмущался: наверное, пора поставить благополучие семьи выше моего желания найти справедливость. Я сердилась. Он сильнее давил на газ. Иногда казалось, что мы с ним находимся на волосок от безумия.

В апреле 2015 года произошли два важных события, и оба неприятные.

7 апреля судья Кеннет Марра, который председательствовал по делу Закона о защите прав жертв насилия, постановил, что я не могу присоединиться к иску как Джейн Доу 3, потому что мой иск «дублирует» существующее дело. Более того, Марра постановил, что мои обвинения в адрес принца Эндрю и других следует исключить из материалов дела. «На данном этапе разбирательства в таких сенсационных подробностях нет необходимости», — писал он. Хотя Марра не принял судебного решения относительно правдивости моих обвинений, он сказал, что «подробности, касающиеся того, с кем и где» меня заставляли заниматься сексом, «несущественны и неуместны». Впрочем, он не исключил, что я еще могу появиться на процессе в качестве свидетельницы. Мы с Брэдом выпустили заявление, в котором говорилось, что моя юридическая команда полностью уважает решение судьи. «Я рада, что смогу принять участие в этом важном деле», — цитировали мои слова в заявлении. Однако я была разочарована.

Правда, разочарование прошло, когда Брэд и Сигги принесли мне хорошие новости. Много месяцев они прощупывали почву, связываясь со всеми центральными телесетями и выясняя, не хотят ли взять у меня интервью. Все ответили: «Да». Наконец я расскажу о себе аудитории уважаемых каналов! Мы взвесили все за и против и в конце концов выбрали АВС — я была поклонницей ведущей Эми Робак, а ее продюсер Джим Хилл считался прекрасным репортером-расследователем. Когда назначили дату интервью, мы с Робби решили, что он останется в Колорадо, а дети поедут со мной. Я хотела, чтобы они поняли, почему их мама всегда либо разговаривает по телефону, либо, слишком часто, куда-то улетает на самолете.

Мы вчетвером вылетели из Денвера в Нью-Йорк, и на следующий день канал АВС нанял двух нянь, которые повели Алекса, Тайлера и Элли в зоопарк в Центральном парке, пока меня готовили к интервью в отеле «Ритц-Карлтон».

Я очень волновалась, пока ко мне пристегивали микрофон. Мне казалось, что интервью станет переломным моментом. Мне не терпелось поговорить о том, как власти США закрывали глаза на преступления Эпштейна и Максвелл. Мне хотелось описать ту злость и боль от предательства, которые я испытывала и которые чувствовали все жертвы Эпштейна и Максвелл. После долгих лет, когда я видела в СМИ своих врагов, мне хотелось верить, что журналисты также способны нам помочь.

Мы с Робак заняли места, и интервью началось. Я сразу же почувствовала себя непринужденно. Робак хорошо подготовилась; судя по ее тону, я поняла, что она хочет знать правду. Помню, как я сказала:

— Хочу рассказать о типе, который по-прежнему гуляет по улицам Нью-Йорка, свободный, как птица. Он причинил много зла мне и многим другим, а нам так и не удалось призвать его к ответу.

Робак спросила: как я отношусь к признанию Эпштейна в том, что склонял девочек к проституции во Флориде.

— Я не считаю, что правосудие победило, — ответила я. — Несовершеннолетних девочек заклеймили «проститутками», а ему присудили всего год и месяц тюрьмы, причем он мог каждый день уезжать оттуда. А вы как думаете?

Часа полтора я рассказывала Робак все, что знала о том, как Эпштейн и Максвелл организовали свою сеть. Я назвала ей имена нескольких мужчин, которым меня продавали. Иногда, после того как она просила подробно рассказать об отдельных случаях, я начинала плакать. Но это было нормально. Мне казалось, что я говорю от души.

Когда интервью закончилось, в студии царило праздничное настроение. Члены съемочной группы сказали Брэду и Сигги, что все прошло замечательно. Нам обещали, что отрывок интервью пойдет в эфир передачи «Доброе утро, Америка», а после его покажут целиком. Я испытывала облегчение и гордость. Вечером, приехав к детям, я сказала им: «Сегодня ваша мама неплохо поработала».

А потом началось ожидание. Неделя проходила за неделей, и нам не объясняли причину отсрочки. Наконец кто-то из представителей телекомпании поделился с моими юристами: из-за моих слов о том, как меня продавали принцу Эндрю, каналу пришлось связываться с Букингемским дворцом и адвокатом Эпштейна. И все равно никто не понимал, почему дело так затянулось. Робак и ее продюсер возмущались. Но АВС по непонятной причине так и не выпустил интервью[10].

Меня снова победили те самые люди, против которых я пыталась выступать. И я невольно задавалась вопросом: если даже такую мощную компанию, как АВС, можно заставить отказаться от попыток раскрыть правду, есть ли надежда для выжившей вроде меня?