Есть песня Келли Кларксон, которую она записала примерно в то время. Всякий раз, слыша ее, я вспоминаю, что чувствовала, когда уезжала из Флориды. В песне «По кусочкам» Кларксон описывает, как она восстанавливается от ран, которые причинил ей в детстве отец, найдя любовь, поддерживающую ее во взрослом возрасте, с добрым мужем, который ее защищает.

«По кусочкам он заполнял дыры, / Которые ты прожег во мне в шесть лет», — пылко обращается она к отцу, а я думаю о Робби, который постепенно восстановил мою веру в близких, построив со мной новую семью. И конечно, я думаю о том человеке, который меня сжег, — о моем отце.

Большую часть жизни до тридцати одного года я боролась за то, чтобы ощущать себя достойной личностью. Я, несомненно, двигалась вперед большими шагами, но иногда казалось, что все идет вспять. В плохие минуты я чувствовала себя как дом в сердце урагана, чьи легко-разрушаемые стены уносит порывами сильного ветра. Конечно, надежный фундамент помогает сохраниться основной конструкции. И все же дому причинен ущерб, и, пока его не отремонтируют, он представляет собой настоящий хаос.

То же самое какое-то время представляла собой и я после того, как мы отправились в Колорадо: я совершенно расклеилась.

Мне совсем не помогало, что минивэн, в котором мы ехали, был до отказа забит людьми и животными. Помимо Робби, Алекса, Тайлера, Элли и меня, с нами ехали несколько китайских бойцовых рыбок, три хорька, кошка, три собаки (Медведь, Чемп и Оди, неуравновешенный джек-рассел-терьер, которого мы взяли во Флориде), змея по имени Афина и не знаю сколько хомяков. Точно помню, что в первую ночь по дороге, когда мы нашли дешевый мотель, рыбок и хомяков мы оставили в минивэне. Рыбки замерзли до смерти, а хомяки сбежали, и больше мы их не видели.

Мы ехали на неизведанную, как в географическом, так и в психологическом смысле, территорию. Мы с мамой довольно часто созванивались, но вживую я не видела ее несколько лет. Я знала, она желает мне добра; конечно, хотела того же для нее. Меня не было на ее второй свадьбе, но по телефону я пожелала ей счастья. Я действительно радовалась за нее. Вместе с тем всякий раз, когда я заговаривала о перенесенном мной насилии, мать отвечала: для нее разговоры о прошлом невыносимы. Я убеждала себя: если хочу восстановить нормальные отношения с матерью, придется принимать ее такой, какая она есть.

Мама и ее муж Стэн жили в передвижном доме в Пенроузе, сельскохозяйственной общине в округе Фримонт. Место считалось таким захолустьем, что его называли даже не поселком, а «населенным пунктом с почтовым отделением». Поскольку наш дом во Флориде еще не продался, мы никак не могли купить новое жилище. Кроме того, нам не хотелось привязывать себя к определенному месту. Мы сняли одноэтажный коттедж с тремя спальнями и двумя туалетами всего в двух милях от мамы. Я твердо решила попробовать снова узнать ее.

Мы с Робби нашли отличную школу для детей; сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, как это было вовремя. Хотя мне нравилось «играть в учительницу», детям недоставало духа товарищества и общения с ровесниками. А я была слишком занята, потому что проводила все больше времени с Брэдом Эдвардсом и Бриттани Хендерсон, которых попросила помочь мне создать некоммерческую организацию для помощи выжившим после позора, молчания и устрашения жертвам насилия. Тогда я еще не знала точно, какими будут цели моей организации, но в декабре 2014 года Брэд и Бриттани помогли мне подать заявку на регистрацию фонда «Жертвы отказываются молчать», как я тогда назвала ее. Она была официально зарегистрирована под номером 501(c)(3).

В том же месяце Брэд и его коллега, бывший федеральный судья Пол Касселл, внесли окончательные штрихи, позволившие мне и еще одной жертве насилия примкнуть к иску, который еще в 2008 году подала Кортни Уайлд против Прокуратуры США. Истицы утверждали, что правительству не удалось соблюсти права жертв Эпштейна, гарантированные по Закону о правах жертв преступлений: право консультироваться, делать разумные замечания и право на то, чтобы с ними обращались справедливо. Представители власти заявили, что эти права не относятся к Уайлд, потому что против Эпштейна никогда не выдвигались обвинения на федеральном уровне. Но судья по делу отклонил протест, что позволило Брэду попробовать присоединить к иску меня и еще одну пострадавшую.

Брэд понимал, что должен быть осторожным. Он не хотел, чтобы судья решил, будто он без необходимости расширяет масштаб дела. С другой стороны, важно было показать, что существуют разные виды пострадавших. Вторая женщина, которую он хотел добавить, Джейн Доу 4, была одной из десятка или около того женщин, которых Брэд отнес к несовершеннолетним жертвам Эпштейна, однако ее права власти так и не признали официально. Так вышло потому, что правительство прекратило следствие, заключив с Эпштейном соглашение об освобождении от судебного преследования, которое мы считали ужасным. Вот почему Брэд призывал прокуратуру учесть этих неназванных женщин и получить возможность снова предъявить обвинения Эпштейну. Как написал Брэд в своей книге, «из-за того, что правительство, прекратив расследование, не установило их личности после подписания соглашения об отказе от судебного преследования… не могло быть никаких ограничений против подачи нового иска против Эпштейна за вновь раскрытые преступления, совершенные против этих вновь обнаруженных жертв. Ведь так?». Нет, не так. Несмотря на доводы Брэда, новых обвинений так и не предъявили. Именно поэтому он хотел присоединить к своему иску Джейн Доу 4.

Меня же он хотел присоединить к иску, поскольку, в отличие от первых истиц, к которым применялось насилие только в Палм-Бич, я путешествовала с Эпштейном по миру и меня «сдавали внаем» нескольким видным личностям. Несколько имен Брэд собирался обнародовать. Однако, по его словам, мою анонимность следовало сохранять; в материалах дела я значилась как Джейн Доу 3.

Брэд решил, что мы, как это называется на юридическом языке, подадим ходатайство о соединении производств накануне Нового, 2014 года. Он надеялся, что перед праздниками иск останется незамеченным. Возможно, так бы все и случилось, если бы не Джош Герштейн из «Политико». 31 декабря Герштейн в своей колонке написал об иске в целом, но главным образом обо мне. «Судя по новому иску, — писал Герштейн, — женщина, которую предположительно держал в качестве секс-рабыни Джеффри Эпштейн, инвестор и миллиардер с обширными политическими связями, получивший тюремный срок за секс с несовершеннолетними девушками, обвиняет нескольких видных друзей финансиста в том, что они принимали участие в оргиях. Женщина, которую в материалах дела называют Джейн Доу № 3 (так!), выдвинула обвинения во вторник».

Далее Герштейн в своем блоге цитировал часть материалов: «Эпштейн… продавал Джейн Доу № 3 в сексуальных целях многим другим мужчинам, в том числе многочисленным видным американским политикам, влиятельным бизнесменам, главам иностранных государств, одному хорошо известному премьер-министру и другим мировым лидерам. Эпштейн требовал, чтобы Джейн Доу № 3 подробно описывала, чем она занималась с этими мужчинами, чтобы он в будущем мог их шантажировать».

После материала в «Политико» в прессе разразилась настоящая буря, особенно неприятная для Максвелл, которую мы называли в иске по имени. Максвелл пыталась восстановить свою репутацию, основав «ТерраМар проект», который назывался «некоммерческой организацией по защите окружающей среды». Целью организации туманно называлось создание «глобального океанского сообщества» (что бы это ни значило!), основанного на идее совместного владения открытым морем. Она активно собирала средства. Поэтому не было ничего удивительного в том, что 2 января 2015 года Максвелл через своего пресс-секретаря выпустила заявление, в котором упоминалось мое имя и меня называли лгуньей. «Джейн Доу 3 — это Вирджиния Робертс, — так начиналось заявление. — Изначальные обвинения не новы; на них были даны подробные ответы, и доказано, что они ложны… Всякий раз, как историю пересказывают, она дополняется новыми непристойными подробностями, связанными с публичными фигурами и мировыми лидерами… Заявления миз Робертс являются явной ложью, к ним следует относиться соответственно и не публиковать как новости, поскольку они являются клеветническими».

13 января 2015 года Шерон Черчер, решившая извлечь выгоду из того, что мое имя вернулось на первые полосы, написала вводящий в заблуждение репортаж, основанный на рукописных страницах, где я описывала мои встречи с принцем Эндрю. Я передала ей свои записи в 2011 году, в день, когда она впервые приехала ко мне. Материал Черчер иллюстрировали фотографии этих страниц, написанных моим почерком. Материал появился на «желтом» сайте «Радар онлайн» под возмутительным и изобилующим ошибками заголовком: «Рукописные страницы дневника „несовершеннолетней секс-рабыни“ повествуют о ее грязной связи с принцем Эндрю». Поданный как «мировая сенсация — бомба», репортаж был ложным во всем, в том числе в том, как в нем описывались двадцать четыре отданные Черчер страницы. Она назвала их моим «тайным дневником» и намекала, что я вела его в подростковом возрасте, когда была с Эпштейном, а не написан десять лет спустя, когда она меня о том попросила. Когда я перечитывала те страницы, мне было неловко из-за детского тона. Но более всего меня возмутила сама Черчер. Когда-то я считала ее своим другом; теперь поняла, что она всего лишь стервятница, наживающаяся на чужих бедах. Интересно, думала я, сколько времени она будет питаться старыми интервью со мной?

Совсем не смешно, когда тебя называют лгуньей. Противно быть мишенью для «разоблачителей». Доктор Лайтфут, моя психотерапевт, научила меня дыхательным упражнениям, которые помогали справиться с паническими атаками, но в течение нескольких недель после подачи иска мне с трудом удавалось не задыхаться.

А потом произошло нечто поразительное. В филиале фирмы Бойса в Форт-Лодердейле работала его коллега по имени Сигрид Макколи. Тогда она находилась в декретном отпуске после рождения четвертого ребенка и как раз собиралась вернуться на работу, Бойс рассказал ей о моем деле. Поскольку Макколи специализировалась на нарушении контрактных обязательств и спорах в сфере ценных бумаг, она много лет добровольно защищала женщин и приемных детей, подвергшихся насилию. В начале 2015 года, когда дело, связанное с Законом о защите прав жертв насилия, поместило меня в центр внимания, Бойс связался с Макколи и попросил ее встретиться со мной. Я полетела в Нью-Йорк. Как только я познакомилась с Макколи, красивой стройной блондинкой с напористой манерой поведения, моя жизнь изменилась к лучшему.

Я всегда буду благодарна Брэду Эдвардсу. Он стал первым юристом, который выступил в мою защиту; он многому меня научил и еще научит. Но мне показалось, что в Сигги, как я стала называть Макколи, узнав, что так ее называет мама, я нашла сестру по оружию: умную, бесстрашную, безжалостную.

Дэвид Бойс, Брэд и Сигги стали юридической «командой мечты», которая была мне нужна для того, чтобы по-настоящему привлечь моих обидчиков к ответу. Правда, это оказалось не так просто. Помните ли вы, какой была Америка до движения #МеТоо? Сейчас, когда я пишу эти строки, прошло менее семи лет с тех пор, как три смелых репортера и их источники начали разговор о сексуальных домогательствах, нападениях, о гендерных проблемах и власти. Они разоблачили бесчисленные мерзкие поступки кинопродюсера Харви Вайнштейна. И все же многие уже забыли, как опасно тогда было для женщин обвинять своих насильников. Конечно, то же самое опасно и сейчас, но тогда все было гораздо хуже. Даже если бы мы с Сигги захотели, нам не удастся это забыть.

В начале 2015 года, когда мы с ней объединили усилия, оставалось более двух лет до того, как был разоблачен Вайнштейн; многие даже не подозревали о существовании серийных абьюзеров вроде него. Более того, тогда многие скептически относились к женщинам — жертвам насилия, которые осмелились выдвинуть обвинения. На самом деле я сейчас слишком вежлива. Позвольте выразиться по-другому. В то время, как правило, подвергали сомнению слова выживших после насилия, которые обвиняли своих обидчиков; к ним относились как к женщинам легкого поведения, и журналисты их не щадили. Мы с Сигги прекрасно помним то, что мы называем «темными днями», потому что прожили их вместе. Вот, к примеру, под каким заголовком вышла статья в «Нью-Йорк дейли ньюс» через несколько недель после нашей первой встречи:

«Жертва» ложно обвиняет принца в изнасиловании.

Секс-рабыня в шоке.

Иск обвинительницы по делу 98 года отклонен».

Под заголовками на первой полосе «Дейли ньюс» 23 февраля 2015 года поместили снимок принца Эндрю, который обнимает «жертву» (то есть меня). «Вирджиния Робертс, утверждавшая, будто принимала участие в оргиях с принцем Эндрю как секс-рабыня, еще в 14 лет обвиняла двух подростков в изнасиловании», — написали в подзаголовке. Читатели, которые переворачивали страницу, находили статью, основанную на утечке из рапорта Управления шерифа округа Палм-Бич семнадцатилетней давности; его составили, когда мне было четырнадцать лет. Я уже описывала неприятные подробности того дела, которое вели помощники шерифа: в 1998 году два мальчика-подростка, которым тогда было семнадцать и восемнадцать лет, изнасиловали меня на заднем сиденье машины, пока я находилась без сознания. Прошло много лет; после того как я назвала моих насильников, связанных с Эпштейном, кто-то раскопал тот закрытый рапорт и слил его прессе. Личные дела несовершеннолетних, особенно отчеты о несовершеннолетних потерпевших, должны находиться под грифом секретности. Но утечка оказалась не самым плохим в той статье. Хуже того, в самом материале и заголовках извращалось то, что значилось в слитом отчете. У читателей могло возникнуть чувство, что следователи закрыли дело, не поверив, что я говорила правду. На самом деле причина, по которой дело не дошло до суда, гораздо мрачнее. О нападении на меня сообщил советник исправительного центра «Расти вместе». Из-за того, что я содержалась в таком центре, следователи, которые хотели допросить меня, не могли со мной связаться. А оба парня, хотя и подтвердили, что занимались со мной сексом, настаивали, что все происходило по взаимному согласию. В конечном счете все свелось к классической ситуации: их слова против моих. Да, в документах утверждалось, что дело не дошло до суда «из-за отсутствия доверия к жертве и маловероятности успеха на суде» Но, по словам Сигги, правоохранительные органы часто прибегают к такой шаблонной формулировке, желая показать, что следствие не было доведено до конца. После того как к Сигги обратились за комментарием, она сказала: «То, что обвинители называют ее „не заслуживающей доверия“, означает всего лишь: признание доказательств недостаточно вескими для того, чтобы выиграть дело. Тем не менее ее изнасиловали, — приводит „Дейли мейл“ слова Сигги. — Повторно подвергаться преследованию из-за утечки дела о несовершеннолетних, которое должно быть засекречено, — это позор… Несмотря на усилия недоброжелателей, они не заставят ее замолчать».

Мне нравилось, что на моей стороне такая сильная женщина; так я и сказала Сигги. Скоро я начну называть ее «Суперженщиной». Но даже с Суперженщиной на моей стороне отвратительный выпад «Дейли ньюс», попытка нажиться на тех ужасах, которые я переживала в детстве, стала для меня ударом ниже пояса. Когда вышел тот первый репортаж, мы с Сигги созвонились, и она предупредила, что нам, возможно, придется готовиться к чему-то подобному.

В своих предыдущих делах, сказала Сигги, она обычно отвечала назойливым репортерам: «Без комментариев». Но мы столкнулись с чем-то совершенно другим. Во время чтения материала казалось, что его автор смакует фразы из слитого рапорта Управления шерифа и хочет изобразить меня как можно хуже. Например, в репортаже привели слова моей матери, которая в 1998 году рассказала детективу «о прежнем неблаговидном поведении ее дочери и о том, сколько детей в Ройял-Палм-Бич занимаются сатанизмом и приносят в жертву животных». То есть я оказалась виноватой за компанию! Меня можно обвинить во многом, но только не в том, что я приносила в жертву животных! Никто не любит животных больше меня.

Через пять дней после слитого рапорта об изнасиловании «Дейли ньюс» снова разразилась материалом обо мне. Второй репортаж, соавтором которого был автор первого, вышел под заголовком: «По словам ее бывших друзей, обвинительница Джеффри Эпштейна была не секс-рабыней, а юной соблазнительницей, жадной до денег». Меня называли «тусовщицей, которая охотно отдавалась за деньги». Многие сведения были получены от одного жителя Локсахатчи по имени Филип Гудерион, который утверждал, что одновременно со мной находился в исправительном центре «Расти вместе» (хотя я его не помню). Гудерион утверждал, что я была «альфа-самкой» Эпштейна и якобы никогда не напоминала «пленницу». Однако в статье не говорилось, что у Гудериона имелось обширное криминальное досье, в том числе сроки за крупную кражу, торговлю краденым и сопротивление стражу порядка. Позже Гудериона осудят и приговорят к десяти годам тюрьмы за то, что он ударил человека в баре по голове, что повлекло смерть жертвы[7]. Гудерион не был надежным источником, который хорошо знал меня[8].

Сигги снова попыталась меня защитить. «Говорить, что наша клиентка молча соглашалась с насилием или считала насилие в порядке вещей, потому что ей за это платили, значит, оставлять без внимания тот факт, что в Соединенных Штатах существуют законы. Они созданы именно для защиты детей, которых взрослые подвергают сексуальной эксплуатации, — сказала она в интервью „Дейли ньюс“. — Безответственно обвинять несовершеннолетнюю девочку в том, что ее продавали богатым и невероятно влиятельным личностям. Результат таких действий выльется лишь в то, что другие жертвы вынуждены будут молчать, а насильники останутся безнаказанными».

Усилия Сигги не принесли результатов. Она, Брэд и я все больше убеждались: если мы хотим успешно бороться с клеветническими измышлениями и добиваться торжества справедливости, нам требуется нечто большее, чем комментарии Сигги. После того как в некоторых СМИ появились намеки на то, что я — плохая мать, которая своей ложью подает плохой пример трем детям, мое терпение лопнуло. Эти репортажи доказали мне: недоброжелатели ни перед чем не остановятся, чтобы причинить вред мне и моим близким. Наверное, не стоило удивляться, что приближенные педофила Эпштейна поспешили бросить тень и на моих детей. Для меня это стало последней соломинкой. Настало время вернуть контроль над моим повествованием, вырвав его из рук тех, кто хотел меня очернить. Я далеко зашла. Всего тринадцать лет назад я летела в чужую страну, слабо представляя, как освобожусь от Эпштейна и Максвелл. Теперь я не только освободилась сама, но и окрепла. Из легкомысленной девочки-подростка, которой хотелось лишь одного — исчезнуть, я превратилась в сильную женщину, чье имя и лицо все чаще связывалось в публичной сфере с мыслью о том, что жертвы должны призвать к ответу своих абьюзеров. Но, прочитав, что я якобы не способна воспитывать моих детей, я рассвирепела. Я создала семью с Робби. Я разорвала отношения с отцом. Я поделилась своими самыми страшными воспоминаниями с доктором Лайтфут и с помощью адвокатов назвала имена некоторых из тех, кто подвергал меня насилию. Их лица я и сейчас вижу так же отчетливо, как когда впервые увидела. Кроме того, я сделала первые шаги к вступлению в растущее общество женщин, пострадавших от Эпштейна и Максвелл; они оставались непреклонными в своем желании призвать к ответу эту парочку и других представителей их круга за все, что они творили. В лучшие дни я представляла, как стою плечом к плечу с этими отважными женщинами. Хотя у меня по сей день бывают минуты слабости, я с каждым днем становлюсь сильнее. Настало время бороться, и впервые в жизни я была к этому готова.