В одиннадцатую годовщину нашей свадьбы, в октябре 2013 года, мы с Робби перевезли троих детей и двух собак — Чемпа и Медведя, стофунтового аляскинского маламута, которого мы купили сразу после рождения Элли, — из Австралии в Тайтусвилл, город с населением примерно сорок тысяч жителей на востоке центральной части Флориды. Тайтусвилл, наверное, лучше всего известен благодаря своей близости к Космическому центру Кеннеди; оттуда меньше часа езды до Орландо. Первое время мы жили у моего брата Дэнни, его жены Ланетт и их дочери Сары. Потом мы купили дом неподалеку от них с участком в пол-акра. В нашем новом доме было два этажа, веранда, затянутая сеткой, и гараж на две машины. Но больше всего мне нравился задний двор; главное место там занимал огромный дуб, поросший испанским мхом. За домом протекал канал. Каждый день я водила детей к воде, понаблюдать за черепахами и покормить уток. Мы с Робби подружились с соседями, женщиной-священником в отставке и ее мужем. Местоположение дома было идеальным: мы жили в трех часах езды на машине от офиса Брэда Эдвардса в Форт-Лодердейле и всего в десяти минутах езды от Дэнни. Вскоре к нам ненадолго переехали мой младший брат Скайди и его подружка, чему я была очень рада. Просто поразительно, что мы сразу же снова начали поддразнивать друг друга, как в детстве (я называла его Глупышом, а он меня — Неженкой). Приятно было снова собрать вокруг себя близких.

Мы записали детей в школу; казалось, что лучше не бывает. Я начала искать работу бармена и ненадолго устроилась в один закрытый ресторан, который владельцы пытались открыть заново. Примерно в то же время мы обнаружили, что местные школы переполнены. Дети возвращались домой и жаловались, что им не разрешают задавать вопросы в классе; учителям с трудом удавалось сохранять контроль. Я пошла на решительный шаг: попробуем домашнее обучение! Я всячески старалась занимать детей. Мы ходили на пляж или исследовали местные отмели. Мы стали завсегдатаями на расположенной неподалеку наблюдательной площадке, откуда можно было следить за ламантинами. Мы подолгу смотрели, как эти огромные млекопитающие едят водоросли.

В какие-то дни, пока дети заканчивали уроки, я включала на кухне классическую музыку. В другие дни мы все время слушали Эминема. Его особенно любил Алекс. Уже в семь лет он бегал по гостиной, крича: «Я не боюсь…» — «Упертым быть», — вторила я.

Возвращение в Солнечный штат приблизило меня и к отцу, который к тому времени вернулся во Флориду из Калифорнии. Теперь он жил в трехсекционном мобильном доме в Саммерфилде, примерно в ста милях к востоку от нас. Я решила воспользоваться такой возможностью; несмотря на все его недостатки, я хотела, чтобы мои дети знали своего дедушку. Робби эта мысль не понравилась, но я обещала, что справлюсь с отцом.

— У него есть и хорошие качества, — возражала я.

Хотя муж был настроен скептически, вначале он согласился с моим планом. Какое-то время я думала, что мне удастся наладить отношения — дети смогут навещать дедушку; он будет с ними играть, смешить их. Алекс любил сидеть на пассажирском сиденье, когда отец заводил свою газонокосилку и делал круги по двору. Тайлера завораживал его мини-мотоцикл PeeWee 500. Когда мы купили Элли ее первую лошадку — довольно брыкливую, по имени Энджел, хотя она была какой угодно, только не ангелом, — мы держали ее в отцовской конюшне. Я еще помнила, как мы с отцом ухаживали за лошадьми; мне хотелось, чтобы Элли тоже полюбила лошадей. Позже, когда мы купили коня Коппера, он тоже оставался у отца.

В то время я попросила Брэда Эдвардса быть моим адвокатом. Чем больше я его узнавала, тем больше привязывалась к нему. Иногда мне казалось, что он мой третий брат. Брэд много лет бодался с Эпштейном и о многом мог рассказать.

Однажды на обязательной встрече по примирению сторон Эпштейн попытался подольститься к нему и заговорщически предложил: «Давай перебьем тут все вдребезги, — и он показал на несколько бокалов, стоящих на столе, — и пусть все думают, что мы друг друга убиваем». Брэд считал, что Эпштейну, когда он находился под следствием, нравилось играть в кошки-мышки; он хотел, чтобы мир узнал о его «подвигах» (но только если ему удастся выйти сухим из воды). Однако всякий раз, когда кто-то сосредотачивался на его виновности, Эпштейн начинал мерзко издеваться. По словам Брэда, в 2010 году, когда он допрашивал Эпштейна под присягой, он спросил конкретно, знает ли тот женщину по имени Вирджиния Робертс. Эпштейн в ответ презрительно попросил Брэда произнести мою фамилию по буквам. Столкнувшись с новыми вопросами про меня, Эпштейн один раз сослался на Пятую поправку к Конституции США, согласно которой нельзя заставить человека свидетельствовать против самого себя. Но когда Брэд спросил Эпштейна: «Правда ли, что вы просили Вирджинию Робертс заниматься сексом с вашими многочисленными друзьями?» — Эпштейн не удержался от высокомерного ответа: «Вы что, шутите?»

Начало моей работы с Брэдом и его помощницей Бриттани Хендерсон напоминало попытку сложить пазл из кусочков. Подобно Шерон Черчер, а еще раньше ФБР, они собирали большие портретные галереи лиц, чтобы помочь мне опознать людей, которым меня продавали. Многих я не узнавала. Но некоторые лица хранились в запечатанных склепах в моей голове — и ждали, пока двери откроют.

Бывший губернатор одного западного штата. Почтенный сенатор Соединенных Штатов. Много ученых. Повторяю, продавая меня своим знакомым, Эпштейн не представлял их, не называл мне их имена и звания. Мои недоброжелатели намекали, что я никак не могла бы запомнить этих людей, учитывая транквилизаторы и спиртное, к которым я иногда прибегала в те годы, чтобы выжить. Но им я отвечаю так: когда на тебе лежит мужчина, а его лицо совсем рядом с твоим, ты его запоминаешь. Возможно, ты не помнишь конкретный день, дату и время, когда он тебя насиловал, но его лицо остается у тебя в памяти, даже если тебе хочется его забыть.

Например, я сказала Брэду и Бриттани, что узнала Марвина Мински, видного ученого в области искусственного интеллекта из Массачусетского технологического института. Моим адвокатам оказалось нетрудно найти связи Мински с Эпштейном. В середине апреля 2002 года, за пять месяцев до того, как я вырвалась из когтей Эпштейна, они вдвоем устраивали прием для двадцати ученых в области искусственного интеллекта на острове Литл-Сент-Джеймс. Целью трехдневного «Симпозиума здравого смысла святого Фомы: создание архитектуры для разума человеческого уровня» была подготовка к созданию достаточно изобретательного компьютера, который был бы способен обладать, по мнению группы, «здравым смыслом». Мински опубликовал об этом статью.

Возможно, именно тогда меня продали ему в первый раз. Насчет даты я не уверена. Зато точно знаю, что Мински тогда было за семьдесят; он был ровно на шестьдесят пять лет старше меня (мы с ним родились в один день). И я помню, как все происходило: Эпштейн послал меня в домик на пляже и велел обслужить мужчину, который находился внутри. Никогда не забуду лысую голову Мински и его лицо, сморщенное, как у кукол коренных американцев, чьи головы изготовлены из высушенных яблок. Занимаясь сексом с Мински, я слышала, как за стенами домика плещут волны, и только на шуме волн старалась сосредоточиться.

Еще одной важной персоной, которую я опознала по фото, был видный государственный деятель. Он был самым старым из всех, кому продавал меня Эпштейн; помню, что я обслуживала его и в Нью-Йорке, и в Палм-Бич. Тот человек почти не разговаривал со мной. Кроме того, у него были проблемы с эрекцией, поэтому сношения в полном смысле слова у нас не было. Под конец пришлось заняться с ним оральным сексом. Я не догадывалась о его положении (решила, что он просто еще один ученый). Но я знала, что тот человек важен для Эпштейна, потому что Эпштейн долго растолковывал, как бережно я должна с ним обращаться. Мне так и не удалось довести его до эякуляции, но ему нравилось, что его трогают. После я помассировала ему грудь, а затем и голову.

После переезда я продолжала сеансы с Джудит Лайтфут по телефону; она поощрила меня к тому, чтобы я снова вела дневник. Когда я сказала, что по-прежнему вижу повторяющиеся страшные сны — в одном Эпштейн сидел в кресле и наблюдал за мной, а я терпела что-то болезненное, — она кое-что поняла. Она попросила меня записывать самые страшные сны, в идеале сразу после пробуждения. Потом, когда я заполнила целую зеленую спиральную тетрадь, она велела мне сжечь ее. Лайтфут считала, что запись худших воспоминаний, а потом их уничтожение помешает хищникам каждую ночь вторгаться в мое подсознание. Робби с ней соглашался. Он всегда верил в силу ритуала. Вскоре моя тетрадь заполнилась; Робби развел для меня костер на заднем дворе.

— Милая, давай положим конец этому злу, — сказал он вечером, когда мы решили сжечь в костре мои худшие мучения.

Дети лежали в постелях, и на дворе было темно. Оранжевый свет пламени отражался на наших лицах. Я взяла тетрадь и стала по одной вырывать из нее страницы. Сначала я читала вслух то, что там было написано, а затем швыряла очередную страницу в пламя. Вскоре все было кончено.

— Они все остались только в моих кошмарах, — снова и снова повторяла я. — Они больше мной не владеют. — Я надеялась, что так и будет.

В июле 2014 года мы с Брэдом собрались лететь в Нью-Йорк на встречу с прославленным юристом Дэвидом Бойсом. Фирма Бойса «Бойс, Шиллер, Флекснер» собиралась объединить усилия с Брэдом в его иске по Закону о защите прав жертв, но прежде Бойс хотел с нами познакомиться. Робби и дети остались во Флориде; я забронировала им проживание на модном курорте в Форт-Лодердейле, чтобы они расслабились, пока мама будет «сражаться с плохими парнями». Я все чаще говорила Алексу, Тайлеру и Элли о том, что хочу изменить мир к лучшему. Подробностями, конечно, я с ними не делилась, но хотела, чтобы они знали: я считаю важным противостоять плохим людям, но иногда это значит, что мне придется уезжать от них.

Когда мы с Брэдом приехали на Манхэттен, до нашей встречи оставалось еще четыре часа, поэтому мы пообедали и пошли бродить по Верхнему Ист-Сайду.

— Знаешь, а мы довольно близко к особняку Эпштейна, — сказал в какой-то момент Брэд. — Вдруг там еще работает кто-то, кто не откажется с тобой поговорить?

Я ответила, что единственным таким человеком может быть нью-йоркский дворецкий Эпштейна, Джоджо Фонтанилла. О нем у меня сохранились теплые воспоминания — именно он вез меня в больницу в 2001 году, перед тем как мне исполнилось восемнадцать, когда мне казалось, будто меня разрывает пополам. Брэд достал диктофон с дистанционным микрофоном. Если приколоть микрофон к моей блузке, сказал он, может быть, мне удастся записать что-то важное.

— Позвони в дверь, — предложил он. — Вдруг Джоджо дома? Попробуй!

Я послушно кивнула. Мне так хотелось сыграть значимую роль в кампании Брэда, призванной призвать Эпштейна к ответу. Но, когда мы подошли ближе к особняку, меня замутило. Хотя на улице не было жарко, у меня вспотели ладони. Стоя на углу Семьдесят пятой улицы и Пятой авеню, я готовилась подойти к дому, глубоко дыша.

— Да, я сейчас, — сказала я Брэду. — Я готова на все, лишь бы дело двинулось вперед.

Но хотя цель призвать педофилов к ответу была благородной, я не до конца осознала, как трудно будет вернуться в эпицентр моей травмы. Я храбрилась ради Брэда, потому что хотела, чтобы он поверил, что я достойна включения в его кампанию. Однако мой страх нарастал, и я поняла: «Не могу притворяться, что готова спрятать свой страх под замок». Сожжение дневника со страшными снами стало неплохим началом, но мне нужно было найти другие способы справиться с моими худшими страхами.

Когда мы подошли к особняку, Брэд сказал: будет лучше, если он подождет на противоположной стороне улицы. Он вручил мне диктофон, и я подошла к стене с инициалами Эпштейна, Дж. Э. Затем поднялась по ступеням к внушительной входной двери.

Робби говорит, что иногда моя храбрость больше, чем мои мозги. Так оказалось и в том случае. Почему я возвращаюсь в то место, где со мной обращались как с куском мяса и где я столько страдала? Мне хотелось быть смелой, чтобы мой поступок говорил: «Я больше не твоя жертва. Ты меня не сломил». Но меня тошнило; я слышала, как кровь шумит в ушах. Что, если меня впустят? Что, если кто-то в доме снова причинит мне боль?

Я позвонила, и через минуту дверь открыла кудрявая блондинка лет девятнадцати на вид. Я спросила Джоджо и сказала, как меня зовут.

— Какое-то время он был моим водителем, — пояснила я. — Хотела повидаться и узнать, как у него дела.

Девушка закрыла дверь и ушла, но скоро вернулась. Джоджо нет дома, сказала она. Я так и не узнаю, в самом ли деле его не было дома, или он просто так же боялся, как и я. Все служащие Эпштейна подписывали соглашения о неразглашении, и все они, как и я, знали, что непослушание приводит к серьезным последствиям. Я шагала назад, полная облегчения. В то же время отказ увидеться неприятно удивил меня. Я надеялась, что у Джоджо большое сердце и он согласится хотя бы поздороваться.

Когда я вернулась к Брэду, он сразу понял, как я расстроена. И сказал, что гордится мной.

— Вирджиния, ты собиралась войти в логово льва, — напомнил он.

Сейчас я уже не уверена, что это упражнение стоило той травмы, какую оно мне причинило. Но я твердо настроилась быть полезной, пусть даже в ущерб для себя.

Настало время ехать к Бойсу. Его офис находился на седьмом этаже здания по Лексингтон-авеню, рядом с Пятьдесят пятой улицей. Мы назвали администратору свои имена, и через несколько минут из-за стеклянной двери за нашими спинами вышел сам Бойс.

После знакомства Бойс повел нас с Брэдом и еще одного адвоката по имени Стэн Поттингер в большой конференц-зал.

Я и раньше слышала, что Бойс — большая шишка. Среди множества других сенсационных дел он бросил вызов «Майкрософт» в важном антитрастовом деле, представлял интересы Ала Гора после президентских выборов 2000 года и выступал на стороне Национальной ассоциации баскетболистов во время локаута NBA 2011 года. Сама не зная почему, я сразу успокоилась в его присутствии. Когда он сел во главе стола, я заговорила первой. Поблагодарила его за то, что он собирается нам помочь. Когда он спросил о моей мотивации, я ответила:

— Я слишком долго молчала, но теперь хватит. Я здесь, чтобы помочь раз и навсегда остановить Эпштейна.

Бойс задавал мне вопросы в своей методичной манере, и я рассказала ему о себе. Сказала, что моей целью является аннулировать соглашение об отказе от судебного преследования. Брэд вступил в разговор и рассказал, что собирается в связи с этим предпринять. Когда мы это обсудили, Бойс сказал:

— Похоже, у Брэда все под контролем. Какой вы представляете мою роль?

Настала очередь Брэда отвечать.

— Эпштейн должен сидеть в тюрьме, — сказал он. — Моя цель — отправить его за решетку. Он пойдет на что угодно, чтобы остановить меня. У него влиятельная команда и безграничные средства; ему не составит труда испортить жизнь мне, Вирджинии и всем, кто ему противостоит… Нам не обойтись без юридической команды-тяжеловеса, способной отражать их нападки.

Нам нужны были репутация Бойса, его влияние, средства и знания его фирмы.

— Для вас будет много работы, — обещал Брэд.

Бойс не колебался.

— Хорошо, — сказал он. — Считайте, что я в деле.

Тогда я этого не знала, но настал поворотный момент не только для Брэда, но и для меня.

Позже той же ночью мы с Брэдом полетели назад, в Форт-Лодердейл, и я присоединилась к Робби и детям. Поездка прошла успешно, но я очень устала.

Следующие несколько дней, по словам Робби, я как будто повернула вспять, как будто ненадолго вернулась в мир Эпштейна и Максвелл. Я снова стала думать так, как думала, когда была их пленницей. Дома, в Тайтусвилле, я много спала, и Робби говорил, что я была не в состоянии общаться ни с ним, ни с детьми. Я извинялась, но, по правде говоря, сама не сознавала, как себя вела. Я хотела быть сильной, хотела быть бойцом… но сгибалась под огромной тяжестью. Наверное, все логично: мне ведь поставили диагноз «посттраватическое стрессовое расстройство». Я в самом деле чувствовала себя как контуженная, как солдат, который возвращается на передовую, еще не до конца оправившись после прошлых ранений.

И другие стороны моей жизни тоже высасывали силы — например, попытки помириться с отцом. Никогда не забуду тот день, когда Робби, я, дети и отец поехали в парк развлечений «Буш-Гарденз» в Тампе. Обычно Робби не оставлял меня наедине с отцом — мы договорились, что так будет лучше для всех. Но Робби терпеть не может «американские горки», а мы с отцом их любим, поэтому в тот день мы вдвоем встали в очередь к самым высоким «американским горкам», которые проходят через вольер со львами, а потом двенадцать раз переворачиваются в воздухе. Начинался дождь, очередь двигалась медленно. Вдруг отец повернулся ко мне и положил руку мне на плечо.

— Прости за то, что я тебе сделал, — сказал он, и мне показалось, что он не шутит. — Прости за то, что я позволял Форресту делать с тобой. Это было неправильно. Ты была ребенком. Ты моя дочка. Я всегда хочу, чтобы ты оставалась в моей жизни. Мне горько, что я подверг тебя всему, что ты пережила! — Помню, мы стояли наполовину под навесом, дождь пошел сильнее. Не уверена, что отец заметил мои слезы.

В следующие дни у меня было приподнятое настроение: отец признался в том, что не хотел признавать раньше. Его слова не возмещали тот вред, какой они с Форрестом мне причинили, и все же это что-то подтверждало. Я хотела, чтобы его слова стали началом для нашего примирения. Но потом я подумала о другом. У него было несколько внуков, и три из них девочки — моя Элли, Сара, дочь моего старшего брата, и новорожденная дочка младшего брата. Хотя я позволяла детям проводить время с дедушкой, я следила за ними, как коршун, и никогда не оставляла его с ними наедине, особенно с Элли. Я не могла рисковать. Что, если отец вдруг решит причинить ей такой же вред, какой причинил мне? Потом до меня дошло: мои братья не принимают таких же мер предосторожности, потому что я никогда не рассказывала им, что делал со мной отец. Настало время нарушить молчание.

— Нам нужно серьезно поговорить, — сказала я братьям.

Кажется, я беседовала с ними по отдельности — во всяком случае, они так утверждают. Я сказала им, что делал со мной отец, когда мне было семь, восемь, девять, десять и одиннадцать лет. Сначала они не хотели мне верить, но потом поняли по моим глазам, что я не могу такое выдумать. К концу разговора все мы были в слезах.

Мои откровения положили начало переменам. Сначала против отца восстал старший брат.

— Родные выдвинули против тебя очень тяжелые обвинения, — сказал Дэнни.

Отец молча смотрел на него с трусливым выражением, которое Дэнни позже назовет «очень странным, смущенным, но извращенным». Отец не подтвердил, но и не отрицал того, что сделал, — ни при Дэнни, ни при Скайди, который поговорил с ним вскоре после старшего брата. Затем однажды, во время игры в пиратов, отец скрылся с дочерью Скайди. Скайди пришел в ярость.

— Больше никогда не уходи с моими детьми, — сказал он отцу и добавил: — И ты ведь знаешь почему, да?

В ответ отец смерил его пустым взглядом.

Позже Дэнни признался, что тогда впервые разглядел в отце чудовище. Да, он употребил именно такое слово: чудовище. После того как Дэнни сказал отцу, что тот больше не увидит свою внучку Сару, отец заявился на работу к жене Дэнни, Ланетт, и перегородил ей путь, не давая выйти. Он сказал, что знает, в какую школу ходит Сара.

— Ты не можешь увезти ее от меня! — угрожал он.

Мой старший брат так беспокоился, что отец может попытаться похитить Сару, что позвонил в школу дочери и предупредил, чтобы девочку не отпускали с дедом. На том отношения отца и Дэнни закончились. По сей день они не разговаривают.

Конечно, отец злился и на меня. Возможно, вы спросите: почему у меня ушло столько времени, чтобы выгнать его из моей жизни раз навсегда? Именно этого хотел Робби, но мне трудно было установить четкие границы. Я предупредила братьев, рассказав, на что способен отец. Разве этого недостаточно? Был еще телефонный разговор, настолько ужасный, что я так и не оправилась после него. Помню, я стояла на заднем крыльце в Тайтусвилле, смотрела на испанский мох, который свисал с большого дуба, когда зазвонил телефон. Мне звонил человек, которого я знала и которому доверяла. Он сказал: есть доказательства того, что еще в 2000 году, когда Эпштейн и Максвелл только начали меня «обучать» на Эль-Брилло-Уэй, Эпштейн заплатил моему отцу крупную сумму. Я никак не могла смириться с тем, что отец наживался на моей боли… Меня спросили, помню ли я, чтобы отец примерно в то время получил неожиданный доход, но я не помнила ничего.

Я не хотела в это верить.

Закончив разговор, я рассказала Робби о том, что услышала. При мысли о том, что отец сознательно брал деньги от хищника, который насиловал его дочь-подростка, я испытала ужас, настоящий шок. А для моего мужа тот разговор стал последним аргументом. Он предупредил: если он еще раз увидит моего отца возле нашего дома, то не сможет сдерживаться.

— Я хочу его убить, — признался он.

Хотя я годами мечтала о счастливом семейном воссоединении во Флориде, штат оказался слишком маленьким для клана Робертс-Джуффре. Я всегда говорила Робби: я хочу, чтобы он понял, откуда я вышла. Ну вот, теперь он понял, но прозрение пришло с неожиданной стороны. Настало время уезжать.

Стоит нам с Робби на что-то решиться, мы действуем быстро. Я позвонила в компанию, которая занималась переездами. Мы наняли минивэн и уложили в него наши вещи. Помню, что мебель уже была в грузовике, который направлялся в Колорадо, когда я позвонила отцу и все ему высказала.

— Папа, я знаю, что Эпштейн тебе заплатил, — сказала я.

Последовала короткая пауза, а потом он начал орать на меня и называть неблагодарной дочерью.

— Вот в чем дело, папа, — продолжала я. — Если кто-то из моих детей, не дай бог, когда-нибудь обвинит меня в чем-то таком же ужасном, я скажу им правду. Если я не делала ничего плохого, то скажу, что ничего не делала. Но слушать тебя я больше не желаю.

Не помню, кто первый оборвал разговор, он или я. Я кипела от гнева. Сколько раз один человек способен меня предавать? Прошло чуть больше часа; Робби вышел на задний двор, чтобы в последний раз выкосить газон. Мы выставили наш дом в Тайтусвилле на продажу, и он хотел, чтобы участок хорошо выглядел. Я осталась в пустом доме одна и смотрела на улицу. Вдруг к дому подъехал отец и вышел из своей спортивной машины. Я открыла парадную дверь; по его походке я поняла, что он готов к драке. Положив ладонь ему на грудь, я сказала, что в дом он не войдет.

— Отец, — сказала я, — остановись сейчас же и подумай. Хочешь, чтобы твои внуки увидели, как вы с Робби пытаетесь убить друг друга? А ведь именно это произойдет. Если ты сейчас же не уйдешь, я вызываю полицию.

Должно быть, я его напугала, потому что он перестал напирать и заглянул мне через плечо. Он заметил отсутствие мебели в гостиной.

— Что происходит? — спросил он.

— Мы переезжаем, — ответила я. — Ты нас больше не увидишь. Сейчас мы видимся в последний раз.

Хотела бы я стереть из памяти тогдашнее выражение его лица, но не могу. Как будто его черты сминались под действием какой-то невидимой силы.

— Могу ли я повидать внуков? — запинаясь, спросил он.

— Нет, — ответила я. — Нет, не можешь.

Тогда он зарыдал. Отец всегда умел сделать меня виноватой.

— Ты моя дочка! — говорил он. — Ты всегда будешь моей единственной доченькой! — Таков мой отец: даже в худшем положении он умеет манипулировать и обращать все в свою пользу. — Если вы уедете, некому будет присмотреть за мной, — продолжал он. — Кто обо мне позаботится?

— Отец, — я тоже заплакала, — Робби не знает, что ты здесь. Садись в машину и уезжай, пока он не закончил косить газон. Потому что, если он придет и увидит тебя, я не смогу его удержать.

Отец прислушался, пытаясь понять, жужжит ли газонокосилка. Потом он развернулся, сел в машину и уехал.

Тогда я видела отца в последний раз.

Через несколько минут Робби поставил газонокосилку в гараж (мы оставляли ее риелтору на тот случай, если дом не удастся продать быстро). Через час наша семья загрузилась в минивэн, и мы направились на запад. Пункт назначения: Пенроуз, Колорадо, южнее Колорадо-Спрингс.

Отец разбил мне сердце. Я покончила с ним. Теперь мне хотелось воссоединиться с матерью.